«Влияние исламской религии на характеристики политического режима в республиках Северного Кавказа»


Влияние «легального» ислама на степень автономии республик Северного Кавказа



Скачать 230.61 Kb.
страница15/33
Дата10.05.2018
Размер230.61 Kb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   33
3.1.2. Влияние «легального» ислама на степень автономии республик Северного Кавказа.

В статье под провокационным названием «Северный Кавказ – зарубежный субъект Российской Федерации?» исламовед А. Малашенко справедливо заметил, что существует ряд «очевидных обстоятельства, которые дают основания говорить, что Северный Кавказ безусловно является частью Российской Федерации»88. В таким обстоятельствам он относит имеющую место де-юре принадлежность региона к территории РФ, которую не ставит под сомнение ни мировое сообщество, ни представители государственной власти РФ, в «официальной политике <которых> вопрос о возможном «исключении» Северного Кавказа из состава России не стоит»89.

В то же время, он замечает, что российские институты присутствуют в республиках в значительной степени формально (в еще большей мере, чем по стране в целом). Последнее соображение демонстрирует необходимость перехода от понятия формальной автономии/зависимости к категории, способной отразить субстанциональные характеристики данного явления.

Здесь нам кажется адекватным привлечь к анализу понятие, не имеющее адекватного перевода на русский язык, но чрезвычайно популярное в западной политической науке - state capacity. Стоит оговориться, что категория state capacity не тождественна понятию автономии государственной власти (центральной) в администрировании своих территорий90. Как справедливо замечают исследователи этой концепции из Беркли91, концепция государственной состоятельности генетически связана с понятием эффективности; как следствие, хотя state capacity невозможна без изрядного уровня автономии, сама по себе автономия залогом эффективности (как следствие, и государственной состоятельности) не является. То есть, возможна статическая ситуация, когда автономия достигается за счет компенсации неэффективности силовым ресурсом. В то же время в динамике получится, что чем больше неэффективность, тем больший требуется объем для компенсации последнего. Если исходить из допущения, что последний в реальности всегда ограничен, то рост неэффективности чреват потенциальным снижением автономии центральной власти в администрировании своей территории.

Здесь следует особо оговориться о связи терминов «автономия центральной власти на территории» и «автономия региональной власти», ведь, как мы помним, автор концепции политического режима, взятой нами за основу нашей работы, Р.Ф. Туровский в контексте аналитического разложения характеристик политического режима по трем осям говорил именно о втором. Очевидно, что понятие автономии центральной власти на своей территории негативно связано с автономией региональной власти. Однако степенью контроля над региональной властью автономия центральной власти на определенной территории не исчерпывается, так и федеральная власть, и региональная в конечном итоге занимаются управлением неким обществом, имеющим механизмы самоорганизации в виде неформальными и даже формальных институтов. В этом смысле, нам кажется более точным более ранняя трактовка автономии региональной власти Р.Ф. Туровского, включавшая себя не только автономию от центра, но и автономию от формального института, не входящего, однако, по современному российскому законодательству в систему органов государственной власти – местного самоуправления.92 На наш взгляд, стоит пойти даже дальше по этому пути концептуальной детализации и учесть специфику неформальных институтов в понятии автономии региональной власти, так как в некотоых случаях (к которым, как будет показано ниже, относятся республики Северного Кавказа) она может очень сильно влиять на режимные особенности. В случае, если мы идем по этому пути, оправдано и использовании понятия автономии центральной власти, ведь, если мы выделяем уже три (а не два) соподчиненных уровня, то количество возможных комбинаций показателя зависимости/независимости их друг от друга увеличивается, равно как и увеличивается количество аспектов, важных для рассмотрения.

В случае Северного Кавказа наиболее актуально говорить как раз именно о той степени, в которой органы власти (как федеральные, так и региональные) в действительности регулируют отношения в обществе, и, как следствие, об одном из аспектов государственной состоятельности – т.н. legitimation capacity, которая может быть определена как «способность государства доминировать <на своей территории> посредством использования символов и создания консенсуса».93 Последняя нас интересует постольку, поскольку она очевидным образом ограничивает автономию политической власти обоих уровней в том что касается «эффективного администрирования своих территорий».94Здесь стоит обратиться к идее, высказанной социологом М.Манном о том, что государственная власть условно делится на принудительную и инфраструктурную, действующую через косвенные методы принуждения с помощью унифицированных административных институтов и кадровой бюрократии.95 В модерном государстве именно вторая должна преобладать над первой, и именно вторая в большей мере страдает от кризиса легитимности органов государственной власти, как мы продемонстрируем ниже; принудительная же власть, как было показано в предыдущем разделе остается в целом достаточно автономной.

По мнению С. Вэнга, наибольший урон этой составляющей государственной состоятельности, касающейся легитимности, наносят чрезмерное неравенство и коррупция. Опять же, эти два фактора зачастую тесно связаны, особенно на Северном Кавказе, где обладание властью и собственностью тесно связано. Производство любого рода в этих республиках слабо развито и непропорционально большой процент рабочей силы и дохода населения концентрируется в бюджетных отраслях. Таким образом, источником выдающихся доходов далеко не всегда является экономическая активность (бизнес), да и крайне редко в тех институциональных условиях она может успешно осуществляться без поддержки иного рода ресурсами. В итоге, получается, что власть имущие, наживающие изрядные средства на коррупции, являются по совместительству и крупными (по местным меркам) бизнесменами. На коррупционных основаниях функционирует вся система государственной власти сверху донизу.

В этих условиях религиозный проект представляет собой реальную альтернативу для населения, ведь, как известно, социально ориентированная исламская религия предлагает специфическое видение социальной справедливости. Ученые и эксперты единогласно называют неравенство и произвол в числе причин ухода молодежи в лес и в целом популярности. Так, руководитель группы мониторинга молодежной среды Дагестана, эксперт Центра исламских исследований Северного Кавказа Руслан Гереев полагает, что сегодня идеология радикализма «стала своего рода оружием, мечом в борьбе против коррупции, произвола чиновников и силовых структур на Северном Кавказе»96. Также он подчеркивает роль разрыва между бедными и богатыми как фактор радикализации.

Помимо радикалов, которым российские власти активно оказывают противодействие (другой вопрос, эффективно или нет) силовыми методами, те же обстоятельства подогревают интерес молодежи и к «мирной» салафийе». В этом смысле не случайно слияние религиозных и правозащитных/антикоррупционных мотивов, которое особенно заметно риторике митингов в Дагестане, организованных ассоциацией исламских ученых Ахлю-Сунна, но имеет место в менее явных формах во всех остальных республиках СК, о чем свидетельствует появление в последних многочисленных организаций двойного профиля – религиозно-правозащитных. В то же время, что касается Дагестана, нужно заметить, чтона данный момент он является единственной республикой Северного Кавказа, где «мирные салафиты» представляют собой не только религиозную, но и отчасти политическую оппозицию. Не в последнюю очередь это объясняется тем, что Дагестан стал первой республикой, власти которого инициировали легализацию умеренного крыла салафитов. В то же время, на данный момент этому примеру последовали также руководители Ингушетии и Кабардино-Балкарии, но только в Дагестае сформировалась активная группа лидеров, готовая формулировать и представлять интересы определенной части населения, без которой невозможно позиционирование религиозного проекта как политической альтернативы. К слову, по результатом соцопросов группы мониторинга молодежной среды Дагестана, около 42% дагестанской учащейся молодежи симпатизирует идее «применение шариата в отдельной республике по модели развитых султанатов».97

Помимо элементов политической деятельности дагестанская Ахлю-Сунна официально открыла центр, в котором богословы разрешают имущественные, семейные и земельные споры между мусульманами. Это подобие шариатских судов рассматривают только гражданские дела и пользуются большой популярностью.

Как уже говорилось выше, среди религиозных деятелей Северного Кавказа существует «две точки зрения на перспективы установления в регионе исламского порядка» - в рамках РФ или на правах независимого государства. Однако несмотря на разногласия по поводу тактики и стратегии, желаемый результат один – максимально возможное соответствие кавказского общества нормам шариата. В этом смысле руководство лояльных региональной, а зачастую и федеральной власти республиканских ДУМ не исключение, что демонстрирует тот же вопрос шариатских судов. Год назад, на очередной волне многолетней дискуссии о возможности учреждения шариатских судов в России, чеченский адвокат Д.Хасавов выступил с этой инициативой, которую поддержали муфтии республик Северного Кавказа, также изъявившие готовность посодействовать созданию у себя в республиках филиалов созданной для целей реализации инициативы правозащитной организации «Мусульманский союз».

История дискуссии о шариатских судах наглядно демонстрирует тенденцию к заполнению вакуума легитимности государственных институтов, репутационный капитал которых исчерпан их неэффективностью. Так, по данным руководителя группы мониторинга молодежной среды Республики Дагестан Руслана Гереева,  число обращений в религиозные организации и мечети, а также к религиозным лидерам разного толка (алимам, суфийским шейхам, а также кадиям Имарата Кавказ) составило в 2011 около 8, 5 тыс.,и на протяжении послених 3 лет эта цифра увеличивается почти в 2 раза.98

По другим республикам количественных данных нет; кроме того, методика измерения, используемая группой мониторинга молодежной среды Дагестана также неизвестна. Однако о факте наличия подобных случаях по всему Северному Кавказу (особенно в Дагестане, Ингушетии и Чечне) говорят многие эксперты и ученые – например, кавказовед К.Казенин, а также исследователи процесса модернизации в регионе Д. Соколов и И. Стародубровская.

Кроме того, со слов многочисленных экспертов и дискуссиям очевидцев в сети Интернет, шариатские суды уже давно функционируют неформально на всей территории Северного Кавказа; однако в отличие от публичных акций Ахлю-Сунна, санкционированных молчаливым согласием властей, такие суды не всегда функционируют в рамках закона РФ (который к слову, не запрещает функционирования религиозных судов на основании третейских с соответствующим ограничением полномочий), ведь, согласно последнему, решения таких организаций имеют лишь консультативно-рекомендательных характер, не имеют юридической силы, и тем более не могут предусматривать физических наказаний, что, однако, случается на практике.

Исследование И.Стародубровской, подтверждает идею о кризисе легитимности государственных органов ввиду их неэффективности.99 В СКФО (за исключением КБР), элиты-консерваторы, заинтересованные в сохранении статус-кво, не проводят приватизацию спорных земель, что ставит значительные препятствия на условии их эксплуатации и модернизации в целом. В итоге, население, жизнедеятельность которого зависит напрямую от этих земель, находит выход в обеспечении прав собственности другими институтами – религиозными. Так, договор о купле-продажи земель, скрепленный печатью мечети, является легитимным, чего не скажешь об иных постановлениях светской власти.

Причем, здесь следует заметить, что такая практика применения религиозных норм не так прямо связана с идеологическим уровнем (который представляет, например митинговая деятельность Ахлю-Сунна и о котором мы говорили выше) исламизации, как представляется на первый взгляд. Ведь в случае со спорными землями участник религиозных отношений не обязательно мотивируется глубокими религиозными чувствами или мобилизуется идеологией глобального социально-политического проекта – он выступает в качестве рационального актора, минимизирующего свои трансакционные издержки в лучших традициях концепции эволюционизма в нео-институциональной теории Д. Норта. Эту идею подтверждает то, что, по словам эксперта К. Казенина, известны случаи, когда в целях урегулирования земельных вопросов в Дагестане члены салафитской общины обращаются к суфийским имамам, и наоборот.

Таким образом, процесс снижения легитимности государственными институтами и, как следствие, ослабление их контроля на данной территории, идет одновременно на двух уровнях и в двух измерениях – на локальном, деидеологизированном, подчиняющемся в значительной мере общей логике развития социальных институтов, и на более высоком, где происходит групповая идеологическая мобилизация и формулирование групповых интересов и более общих социально-политических проектов. В этом смысле, официальные государственно-конфессиональные отношения теряют первостепенную важность, так как даже при абсолютно лояльном и аполитичном ДУМе на социальном уровне может идти процессы по укоренению религиозных институтов (например, случай Ингушетии). Степень их интенсивности по республикам оценить, к сожалению, невозможно, так как нет никакой статистики по соответствующим показателям.

Однако проблема заключается в том, что эти уровни очевидным образом взаимосвязаны. Собственно, наше наблюдение вполне вписывается в схему Хантингтона, о которой говорилось выше: «исламизация, как правило, происходит сначала в культурном плане, затем переходит на социальную и политические сферы» через посредство лидеров от интеллигенции и политики, которые «не могут ни игнорировать, ни избегнуть принятия ее в той или иной форме»100. Так, если в Дагестане и Чечне этот процесс уже достиг политического/идеологического уровня (пусть и усилиями противоположных сил), то в Ингушетии ситуация стоит на грани между переходом культурного давления в политическое: салафийя уже легализована, но еще не успела сформировать лидерский корпус, готовый работать публично в новых условиях. Что касается специфики Чечни, там радикальный проект по исламизации себя дискредитировал в глазах населения во время войны, повлекшей разрушительные последствия. Этим фактом, отличающим Чечню от соседних, близких социально и культурно двух республик Северо-Восточного Кавказа, по-видимому, и объясняется относительно успешное внедрение национально-патриотической идеологии «возрожденчества» на базе суфийского ислама, в частности, учения Кунта-Хаджи, которая по сути и представляет собой особую форму проекта исламизации в рамках РФ. По-видимому, секрет отсутствия видимого недовольства жесткой религиозной политикой Кадырова (которое бы проявлялось, например, в форме митингов) не только в применении запугивания и применении силовых мер, но и в эффективном внедрении удачной идеологии, которая примирила свойственные населению региона национальные амбиции со страхом населения перед войной. По сути, идеология возрожденчества сводится к следующему тезису: поскольку Россия обеспечивает населению Чечни приемлимые условия для сосуществования (в том силе и в плане культурной и религиозной автономии, нужды которой даже частично спонсируются напрямую из федерального бюджета), это – наиболее разумный из имеющихся на данный момент альтернатив путь для чеченского народа. Более того, привлечение наследия Кунта-Хаджи делает этот вариант и религиозно одобряемым, что усиливает его привлекательность.

В полиэтничном Дагестане же единая национально-патриотическая идея обречена на провал, равно как по той же причине невозможна и моноцентричная авторитарная власть, способная подавить недовольство не мобилизованной этой идеологией части населения. В этом смысле, усилия Магомедова в сторону расширения спектра религиозных течений, сотрудничающих с государством, являются попыткой заручиться необходимой поддержкой более широкого слоя населения. Причем, по мнению Джабраила Хачилаева (младшего брата исчезнувшего при невыясненных обстоятельствах идеолога религиозного сепаратизма 90х Надиршаха Хачилаева), диалог с салафитами со стороны власти именно - «вынужденная мера, которая происходит из-за интенсивного процесса возрождения ислама как политического фактора во всём мире».101 В этом с ним согласен и этнограф Ярлыпаков.102

Последний полагает, что не могут больше игнорировать религиозный фактор и власти Северо-Западных республик, в том числе и некогда антиисламски настроенные элиты Кабардино-Балкарии. Однако тут развитие салафизма пошло по тупиковому насильственному пути: терракт 2005 расколол общество на «сочувствующих милиции» и «сочувствующих родственникам боевиков», религиозные мотивы постепенно испарились из состава конфликта, а политизированная форма салафийи была дискредитирована в глазах своей потенциальной социальной базы – поэтому, вероятно, не возникло новых лидеров, декларирующих готовность мирно договариваться с властями. То есть, здесь как и в Чечне, вертикальному движению требований ислама на политический уровень воспрепятствовали события травматического характера. Однако если в Чечне содержательная специфика традиционного ислама позволяет мобилизацию на альтернативной основе, то народный ислам КБР на роль идеологии модернизации явно не годится. В Карачаево-Черкесии, в целом, давление это более слабое ввиду значительной доли русских в регионе; как следствие, грамотная политика регионального ДУМ в целом смогла его абсорбировать почти полностью.

Причем, что касается самих местных элит (за исключением чеченского случая), они вполне солидарны в данном отношении с федеральным Центром – в частности, в стремлении игнорировать это давление, так как они заинтересованы прежде всего в сохранении статус-кво (о чем красноречиво свидетельствует добровольный отказ глав ряда северокавказских республик от прямых выборов губернатора) и краткосрочной стабилизации. В то же время, в отличие от Москвы, региональные правительства более чувствительны к изменениям социальных настроений, так как мощный взрыв недовольства также угрожает их благополучию, а посему вынуждены идти на компромисс и выдвигать инициативы по внедрению «мягкой модели» противодействия экстремизму, предполагающей комплекс мер как в отношении НВФ, так и в отношении мирных носителей религии всех толков. И если первое, как было показано в предыдущем разделе, вызывает противодействие центра, то вторые внедряются при молчаливом согласии центра, хотя, как было продемонстрировано выше, наносят ущерб легитимности государства на нескольких уровнях, составляя конкуренцию не в пользу последних. Здесь следует заметить, что хотя одной из экспертных версий по поводу отставки Магомедова является именно претензия центра к этому комплексу мер, повлекшему, тем более, гибель наиболее влиятельного суфийского лидера, эта вряд ли является истинной причиной отставки главы республики и не может расцениваться как противодйствие Москвы «мягкой модели» взаимодействия с салафитами, так как после отставки Магомедова ждало явное повышение.103 И даже если считать новый пост Магомедова «должностью без полномочий», то «наказан» экс-глава республики был скорее не за «мягкую модель» как таковую, а за выбор модели не приносящей быстрых плодов, ведь начинания в том же направлении Канокова и Евкурова, которые еще имеют кредит доверия центра, никак не пресекаются и не санкционируются. Более того, в Ингушетии модерирование дискуссии происходит не без участия Центра в лице члена Общественной Палаты РФ (которая, как известно, является детищем властей) М. Шевченко.

Таким образом, федеральный Центр по-видимому понимает роль подобного диалога для временной стабилизации, хотя и явно игнорирует долгосрочные последствия таких мер в исламизации на низовом уровне. В действительности же, учитывая, что бесконечное подавление религии невозможно, а исламизация чревата снижением автономии органов государственной власти в смысле способности к администрированию подведомственной территории, единственный выход – модернизация институтов. Однако центр ограничивается лишь исключительно попытками экономической модернизации, причем в форме макропроектов, реализация которых невозможна в условиях неэффективных институтов. Такие проекты не способны системно улучшить положение населения; более того, даже эти проекты не реализуются в полной мере, так как средства «распиливаются» на уровне элит.104 Единственное возможное объяснение такой стратегии центра может заключаться лишь в том, что федеральные элиты, также как и региональные, составляющие единую патрон-клиентскую систему, заинтересованы лишь в краткосрочной стабилизации ситуации (недопущении мощного социального взрыва) и сохранении статус-кво, а экономические макропроекты имеют цель лишь умиротворения местных элит для обеспечения их лояльности. В то же время, стоит еще раз подчеркнуть, что местные элиты также стремительно теряют контроль над ситуацией и не способны гарантировать ничего больше краткосрочной стабилизации за счет манипулирования ситуативными настроениями в обществе, однако также не делает видимых попыток к изменениям, способным реально улучшить положение населения. Это отчетливо видно по деятельности наиболее «инновационно» настроенного лидера Северного Кавказа – экс-главы Дагестана Магомедова, а также по тому, каким образом он обрисовывал круг задач для своих подчиненных.105




Каталог: data -> 2013
2013 -> Федеральное государственное автономное образовательное
2013 -> Источники в социологии
2013 -> Концепция устойчивого развития признана мировым сообществом в качестве центральной стратегии развития человечества, которая направлена на преодоление глобального экологического кризиса
2013 -> Политические ориентации современной российской молодежи
2013 -> 5 Алёшин А. И. Несколько тезисов к теме конференции 7
2013 -> Исследование особенностей жизнедеятельности семей в современной России
2013 -> Владимир карлович кантор
2013 -> Факт и образ: жанровая специфика мультимедийных и телевизионных проектов на темы истории


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   33


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница