Владимир Медведев модели женской идентичности в сказках шарля перро



Скачать 216.14 Kb.
страница1/48
Дата16.08.2018
Размер216.14 Kb.
ТипСказка
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48

Владимир Медведев

МОДЕЛИ ЖЕНСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В СКАЗКАХ ШАРЛЯ ПЕРРО:

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ



ВВЕДЕНИЕ

Предлагаемое аналитическое исследование шести хрестоматийных сказочных сюжетов, позаимствованных из «Историй моей матушки Гусыни» Шарля Перро, выделено из контекста более широкого историософского проекта, контурное представление о содержании и идеологии которого можно получить, ознакомившись с завершающим данную работу «культурологическим манифестом». Работу над этим большим текстом я веду давно, не торопясь и помня мудрую гегелевскую фразу о том, что сова Миневры вылетает в сумерках, о том, что метаисторические исследования должны базироваться на материалах, уже прошедших проверку временем, которое одно только способно отделять истинное зерно от плевел. В рамках этого, в достаточной мере нескромного, но доброжелательно завещанного нам Зигмундом Фрейдом, замысла психоаналитического диагностирования тенденций исторического развития новоевропейской культуры и ее результатов, сказочный материал, в силу описанных ниже его уникальных возможностей, служил целям популярной (и даже в чем-то занимательной) демонстрации базовых сценариев поведения личности, моделей самоидентификации в культуре женского типа. Попутно, на базе онто- и филогенетического параллелизма, получалась достаточно убедительная культурологическая типология.


Но оказалось, что и побочные ветви иногда приносят вполне съедобные плоды, которые я и предоставляю вниманию всех, кто не пожалеет времени на их дегустацию.

Вкратце же, предваряя все нижеизложенное, можно лишь отметить, что с точки зрения автора наибольшую новизну, а следовательно и дискуссионность, несет в себе само понимание сказки как формы гипно-суггестивного воздействия установочного типа на психику ребенка и предлагаемый подход к символическому толкованию сказок как искусственных сновидений на основе методики «проблемного кольца». Что же касается деталей символических интерпретаций, даваемых в «сказочных» главах работы и в прилагаемом к работе «Словаре», то они представляют собой результат моих личных интуитивных инсайтов и ни в коей мере не претендуют на нечто большее. Более серьезно, по-моему, следует отнестись к самой возможности вычленения из примелькавшегося материала культуры нетривиальных психологических данных (о двойственной природе «женской совести», о женском гомоэротизме и эксгибиционизме и т.д.), а также – к предлагаемым в форме своеобразной методологической спекуляции методам сказкодиагностики детских прегенитальных травматических фиксаций и сказкотерапии взрослых.



АРХЕОЛОГИЯ СКАЗКИ



1.Сказка и миф. Поскольку единственной целью данной главы является обоснование объяснительной мощи европейской сказки «посвящения» женского типа по отношению к типологии базовых сценариев поведения людей в женской, либеральной культуре, то начать следует с определения самого предмета исследования.

Сказки, понимаемые в качестве вовлеченных в процесс воспроизводства культуры запечатленных снов, лишенных «дневного остатка» бытовых подробностей и вторичного пласта описания ритуальных действий, открывают нам архаичный материал первичного праматеринского мифа и его позднейших модификаций.

Согласно концепции Е.М.Мелетинского (См. его книгу «Герой волшебной сказки») мифологическое мировоззрение отчуждает сущностные силы человека, противопоставляя их ему и служа основой для формирования религиозных иллюзий. Сказка же (как и героический эпос) демонстрирует активность самого героя; и лишь в моменты его вынужденной пассивности, бессилия на сцену выступают волшебные силы, выражающие поддержку или запрет значимого для него сообщества.

Т.о. сказка – это интериоризированный миф, знание человека о себе самом, о закономерностях антропо- и социогенеза, адекватно понимаемое, но выраженное пока в символических формах. И если миф считать пранаукой, то сказка может быть обозначена как пра-педагогика и возрастная психология.


2. Сказка и обряд. Многочисленные отголоски обрядовых действий в сказочной фабуле позволили В.Я.Проппу выдвинуть гипотезу (См. «Исторические корни волшебной сказки», глава X) о том, что традиционно сказки являлись неким звуковым сопровождением («наговором») обряда инициации, т.е. посвящения ребенка в статус взрослого человека (мальчика – в воины, а девочки – в женщину-мать). На этом этапе расходятся пути сказки и эпоса; если сказка остается сакральным знанием праматеринского Дома (т.е. закрытый женских сообществ), то героический эпос становится идеологией Войны и Пира (т.е. закрытых мужских сообществ).

И сегодня сказка не потеряла своего культурно-установочного значения, хотя сам ритуал «сказуемости» постоянно трансформировался и упрощался. Поэтому следует с особым вниманием и полной серьезностью относится к этому действительно судьбоносному для ребенка символическому действу и не пускать его «на самотек». Ведь чем, как не педагогической некомпетентностью, можно объяснить тот факт, что в качестве обязательных сценариев сценического сказочного действа (самого эффективного в силу личной вовлеченности ребенка) неизбежно воспроизводятся лишь предельно патологические по своему воздействию истории про Красную Шапочку и трех поросят! Анализ «Красной Шапочки» Шарля Перро дан в следующей главе, а вот каков завет его же сказки «Три поросенка», заигранной до изнеможения на детских утренниках: Лето красное счастливого детства следует тратить не на игры и веселье, а на создание мощной психической защиты против агрессии Волка, мужчины-зверя. Никакие шалаши из сплетенных веток, обозначающие появляющийся у девочки генитальный волосяной покров, не устоят перед его эротическим порывом, несущим Смерть. Причем Волк именно «сдувает» переплетенные ветки и солому, напоминая нам образ Духа Святого и его роль в непорочном зачатии (и не отсюда ли появились надутые шарики на свадебных машинах – как символическое пожелание плодородия невесты?). Только каменная кладка и наглухо заблокированная Дверь может остановить агрессора. Блокировка Двери осуществима за счет анальной фиксации, выработки анального характера (идеал – аккуратный и упрямый зануда Нуф-Нуф) и поиска эротического удовлетворения «на запасных путях» – ведь это животное (а все мужчины – скоты!), не одолев Дверь, заходит с тыла и лезет в Грязный Дымоход. Финал сказки буквально достоин кисти маркиза де Сада: героини, блокируя генитальную эротику и отказываясь от пола, создают симбиоз, спаянный узами страха и анального садизма; Волк уличен, использован по назначению и хладнокровно замучен (а возможно, что даже съеден, о чем свидетельствует его «падение» в котел с кипятком). Таким образом, перед нами предстает новый, трансформированный вариант знаменитого фрейдовского «мифа об отцеубийстве», где «банду мятежных сыновей», спаянных общей виной, заменяет группа испуганных дочерей, спаянная общей агрессивностью.

Конечно же этот, как и любой иной, культурный выбор развивающих игр юных амазонок в качестве модели социализации наших детей далек от случайности. Более того – органичность применения именно данных двух сказочных моделей для успешной инициации именно наших детей в рамках именно нашей культуры я продемонстрирую в Послесловии к настоящей работе. Пока же констатируем как голый факт то, что архаичный, донаучный (т.е. возникший до начала фиксации отчужденных форм человеческой деятельности в виде знания) способ сказочно-обрядового вживления ребенка в мир взрослых существует в наши дни и активно воспроизводится.
3. Сказка и поэтическая фантазия. Все сказочное богатство человечества существует в виде записей рассказов отдельных «сказителей», переносчиков традиции, либо – в виде художественно обработанных текстов писателей-сказочников. И каждый автор старается преломить исходные сюжеты и символы в моральные нормы и художественные каноны своей эпохи и своей аудитории. Поэтому в задачу аналитика, приступающего к изучению сказочного материала, входит и отсечение от исходного ядра как наслоений эпохи (своеобразного «дневного остатка» сказителя), так и ростков собственных интерпретаций последнего.
4. Сказка как искусственный сон. Весьма велико искушение сразу же перейти к описанию методики «толкования сказок», отождествив их с «искусственными сновидениями», описанными доктором Фрейдом в работе «Бред и сновидения в «Градиве» В.Йенсена». Но сказка не совсем вписывается в объем данного понятия, будучи не только результатом творческой фантазии сказителя (творческие муки которого отразились даже в проклятии: «Чтоб тебе сказиться!»), но, и в гораздо большей мере, – «навязчивым сновидением» самой культуры, бережно передаваемым из поколения в поколение как нечто сокровенное, интимно близкое и жизненно необходимое. Образно говоря, такое коллективное сновидение есть самородок – архетип, найденный и сбереженный сказителем, магический кристалл, растущий веками вокруг древней мифологемы за счет творческой фантазии и отшлифованный от случайных наслоений памятью сотен поколений «сказуемых» детей.

Из концепции же «искусственных сновидений» мы возьмем с собой тот особый метод символического истолкования, который был предложен Фрейдом исключительно для них (естественные же сновидения он анализировал, как известно, методом фрагментарной знаковой расшифровки). Вот его слова из «Толкования сновидений»: «Как найти путь к этому символическому истолкованию, на этот счет нельзя дать, разумеется, никаких определенных указаний. Успех зависит от остроумия, от непосредственной интуиции субъекта и…от искусства, связанного, очевидно, с особым талантом». Сам автор психоанализа данным методом в полной мере так и не овладел и, как показывает история его взаимоотношений с Вильгельмом Штекелем, не очень-то и верил в научность получаемых на этих путях результатов. Но другого метода, позволяющего схватить символическое значение бытующего в культуре сна-сказки в его единстве и внутренней связности, просто не существует.



Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница