Виктор Вахштайн Места большого города к изучению социальной логики «Охотного ряда»* с того момента, как социология осознала себя «наукой о действительном»



Скачать 146.5 Kb.
Дата06.05.2018
Размер146.5 Kb.

Виктор Вахштайн
Места большого города

К изучению социальной логики «Охотного ряда»*
С того момента, как социология осознала себя «наукой о действительном», ее арсенал непрерывно пополнялся способами определения «действительного». Чаще всего «действительность» предмета социологических описаний связывалась с понятием «действия»: действительное – в значении задействованное, разворачивающееся в череде актов, подлежащее свершению. Реальность многообразных человеческих действий стала специфической реальностью мира социологии.

Так, технические дисциплины могут детально описать принцип работы ксерокса, «слабые места» его конструкции, удачные и неудачные инженерные решения разработчиков. Социолог же исследует «ксерокс-в-действии», наблюдая обыденные рутинные практики его использования на рабочих местах. Исследователя интересует, что происходит с техническим объектом, погруженным в стихию повседневной жизни: как сотрудники офиса регулярно изымают картридж для ритуального встряхивания, куда именно приходится удар пользователя, обнаружившего «ошибку Е11», и чем прижимают крышку ксерокса люди, желающие улучшить качество копирования.1 Эти «незначимые» и «неинтересные» практики (на первый взгляд иррациональные) воплощают в себе рациональность повседневного социального мира. Пытаться «очистить от них ксерокс», чтобы продемонстрировать его «подлинную сущность» (невыполнимая мечта разработчиков), все равно, что «…убрать стены и посмотреть, на чем держится крыша» (Г. Гарфинкель).

Различие практической рациональности и рациональности формальной (т.е. рациональности норм, инструкций и артикулированных предписаний) – один из самых продуктивных социологических сюжетов последних 30 лет. Данная оптика делает явными различия между «правилами дорожного движения» и «тем, как люди действительно водят», между «требованиями экспертизы» и «реальными практиками экспертов», между «представлениями об этничности» и «ежедневным производством этничности в привычных нерефлексивных действиях». Эта оптическая настройка, своего рода стратегия взгляда социолога-исследователя, позволяет находить социологически интересные феномены в объектах, которые традиционно изучаются другими дисциплинами: географией, лингвистикой, биологией, психологией, экономикой. Достаточно сделать предметом анализа специфические способы инкорпорирования данных объектов в мир социальных взаимодействий.

К примеру, «городская среда» изучается – помимо собственно специалистов по урбанистике и географии города – психологами, культурологами, экономистами, социологами. Социолога в городе интересует, прежде всего, его социальная организация, социальная конструкция различных (приватных и публичных) мест. Однако само по себе «место» не является предметом социологического интереса. Место становится таковым, если в фокусе внимания оказывается его социальное использование. Как именно место «производится» практиками тех, кто в нем непосредственно находится? В каких действиях формируются его границы? Что придает границам принудительность и непреложность социального факта? Задавая эти вопросы, мы говорим не просто о «поведении в местах» (что само по себе является исконной темой социологических исследований2), мы задаем вопросы о «действительном месте», «месте-в-действии», иными словами, о социальной логике места.


Проект, нацеленный на изучение социальной логики «мест большого города», был реализован в 2007-08 гг. коллективом лаборатории Центра фундаментальной социологии Института гуманитарных историко-теоретических исследований ГУ-ВШЭ (руководитель – д.с.н. А.Ф. Филиппов) по заказу Института Восточной Европы и по инициативе его директора А.Л. Погорельского3. Название проекта – «"Гетеротопология Москвы": фреймы, потоки и места маргинализации» – было выбрано исходя из теоретических предпочтений его участников (об этом чуть позже). Непосредственным объектом исследования стал Торговый комплекс «Охотный ряд» и вся прилегающая к нему территория Манежной площади.

Почему именно «Охотный ряд»? В процессе метрополизации, характерном для многих развитых стран, размывание границы между метрополисом – огромным городом – и не-городом приобретает универсальный характер. Важно иметь в виду, что это вовсе не означает простое расширение города за формально определенные границы. Речь идет именно о совершенно новых явлениях, которые не фиксировались прежде. Например, традиционное понимание города предполагает так называемое резидентное размещение: жители города не могут жить сколь угодно далеко от места работы, и эта связь рабочего места и жилья в значительной степени определяет характер города. В мегаполисе значительную часть работы выполняют люди, которые не просто не проживают на его формально обозначенной территории, но и вообще не являются в собственном смысле резидентами. Таких примеров множество.

О какого же рода объектах может идти речь? Прежде всего, о локалах (т.е. буквально о «местах действия», территориях, на которых действуют особые правила-регуляторы взаимодействий4), являющихся одновременно узлами социальных сетей и потоков со своей особой ритмикой событий. Эти локалы характеризуют весьма специфическое территориальное устроение, которое с легкой руки М. Фуко стали называть гетеротопией. Дело в том, что любое пространство социальных взаимодействий устроено логически последовательным образом: в нем возможны места одного рода и невозможны – другого (как невозможна стационарная танцплощадка в литейном цехе или колумбарий в ресторане). Однако есть места особого рода, словно бы выбивающиеся из общей логики пространства, но вместе с тем наиболее полно его характеризующие. Такими местами мегаполиса являются зоны интерфейсов: пересечения и сочленения разных типов пространства на одной территории, обладающие к тому же собственной логикой и ритмикой. Такими местами являются большие торговые площади, большие транспортные узлы и прочие публичные места того же рода. Они отличаются специфическим вещным устроением, они находятся по большей части формально внутри города или очень близко к его официальной границе, они необходимы городу, т.е. функционально предполагаются его устройством. И вместе с тем они инородны ему: транспортные узлы служат местом пересечения с принципиально удаленными пространствами, откуда приходят люди и грузы, торговые площади служат местами концентрации инородных основному составу резидентов популяций, перемешивания резидентов и самых разных нерезидентов с их особой культурой поведения и внятным ощущением своей чужеродности городу. Как трудно представить себе современный мировой город без огромных вокзалов и мегамоллов, так же трудно представить их себе как органичные части «тела города».

Отсюда определение класса возможных объектов исследования: маргинальные места мегаполиса, гетеротопичные его территории. Сюда могли бы быть отнесены железнодорожные вокзалы, мегамоллы вдоль МКАД, публичные места, соединяющие в себе туристические, торговые и развлекательные центры, а также многочисленные места-интерфейсы, в которых встречаются гетерогенные человеческие потоки. Выбор в качестве предмета исследования Торгового комплекса «Охотный ряд» (с прилегающей к нему территорией Манежной площади) был продиктован именно этими соображениями.

Что составляет и маркирует социальную логику места? Буквально: посредством чего она становится доступной наблюдению и аналитическому описанию?

Прежде всего, наблюдаемы социальные события, происходящие в пространстве и времени. В пространстве значит «здесь»: в определенной материальной, вещной среде, позволяющей и даже заставляющей вести себя определенным образом. Во времени означает: в определенной последовательности и в определенном ритме. Собственно «городская жизнь» как движение (а не зафиксированная структура) и наблюдается как соединение специфики пространства этого города и его времени.

В ходе исследования фиксировались повторяющие дискретные эпизоды наблюдаемых взаимодействий, случающиеся «время от времени». Более доступны описанию не те события, которые абсолютно рутинны (например, событие «покупки»: «выбор вещи – контакт с кассиром – оплата – выход из магазина») и не те, которые редки, а потому разрывают рутину (например, событие «драки менеджера с охранником», событие «кражи»). Легче всего идентифицируется класс событий не полностью рутинных, но и не вполне «приключенческих» (происшествий) – например, событие «потеряли друг друга в толпе», событие «случайного диалога незнакомых людей на эскалаторе», событие «срабатывание устройства контроля на выходе из бутика», событие «конфликта покупателя с продавцом». Это позволяет вскрыть и описать границы нормального хода событийности повседневных взаимодействий.

Далее, доступны наблюдению и описанию социальные практики: конкретные телесные движения, перемещения, обращение с материальными объектами. Имеется в виду не просто «наполнение» наблюдаемого пространства социальным взаимодействием, но активное производство места человеческими действиями, находящимися в процессе непрестанного осуществления.

Наконец, это фреймы – т.е., рамки, форматы, режимы взаимодействия. Мы можем идентифицировать наблюдаемые практики именно благодаря использованию тех же фреймов, что и сами действующие: «ожидание друга», «покупка телефона», «фотографирование фонтана», «снятие денег в банкомате», «пользование лифтом», «отправка смс-сообщения». Фреймы – это одновременно и матрицы возможных событий и схемы их интерпретации наблюдателями.

Наш ключевой вопрос: как грамматика публичного поведения, аналитически описываемая на материале потоков практик, событий и фреймов их наблюдения, формирует то, что идентифицируется как конкретное место (the place)? Соответственно, теоретическими ресурсами исследования стали социология пространства5, теория социальных событий6, этнометодология7, фрейм-анализ8 и социология вещей9.

В основу методологической архитектуры исследования были положены две техники сбора данных: эксперимент и включенное наблюдение. (В качестве вспомогательных методов использовались также глубинные и экспертные интервью, рефлексивные самоотчеты испытуемых; там, где это было возможно, применялась видеозапись и фотосъемка). Инструментарий разрабатывался исходя из концепции исследования и его методологических приоритетов (фокусировка на наблюдаемых коррелятах социальной логики публичного места).

Основной массив данных был получен в результате 500 часов включенного наблюдения и 22 экспериментальных сессий.

Пилотное наблюдение позволило предварительно выявить социальные практики, доступные экспериментальному изучению. Так, «Охотный ряд» и прилегающее к нему пространство Манежной площади идентифицируется преимущественно через указание на практики фланирования – действия, которые можно назвать «интенциональными, но не целенаправленными». Фланирование производит «Охотный ряд» так же, как «Охотный ряд» производит фланирование. Отношения между этим типом культурной практики и местом ее локализации рекурсивны. В теоретическом отношении практики фланирования представляют особый интерес в нескольких отношениях. Во-первых, они находятся по ту сторону привычного различения «рациональное / иррациональное»: действия фланера по-своему рациональны, но это «иная рациональность» – принципиально отличная от «калькулирующей» рациональности, описанной классиками социологической дисциплины (например, М. Вебером и Г. Зиммелем). К фланеру уже неприменима категория «цели», но еще применима категория «интенции» (намерения), или же, используя категории современной социологии, можно сказать, что фланер актуализирует «практическое сознание», не выходя на уровень «дискурсивного сознания». Во-вторых, фланер представляет тот особый социальный тип, характерный для мегаполиса, в котором наиболее отчетливо проступают не только специфические черты поведения человека в городской среде («отстраненный наблюдатель»), но и специфика взаимодействия с этой средой, возможности воздействия среды на действующего, в которых и проявляется ее гетеротопический характер. Наконец, именно в практиках фланирования может быть зафиксирована «объектная» (в отношении среды) составляющая действующего «субъекта» и ситуативная природа целеполагания. Фланер, как «антропологический персонаж» современной культуры, был ранее описан в социологической литературе В. Беньямином. С тех пор способы исследования социальной/культурной/психологической составляющей движения в городской среде существенно видоизменились – от техник интроспекции к методам ситуационизма, психогеографии (dérive, detournement) и ритманализа.

Благодаря проведенным исследованиям практики фланирования впервые были подвергнуты исследованию, использующему релевантные гетеротопическим свойствам места «Охотный ряд» методики и допускающему детальные микросоциологические описания. (Все результаты экспериментального исследования и включенного наблюдения будут детально изложены в «Научных тетрадях» Института Восточной Европы весной 2008 г.)

Особое направление анализа составила область, условно названная архитектоникой перспектив – изучение практической «видимости» и «невидимости» мест. Причем речь идет как о видимости больших объектов (например, торгового комплекса «Охотный ряд» в целом, физически сокрытого от глаз наблюдателей), так и о конкретном разграничении зон воспринимаемого/невоспринимаемого. Это разграничение выводится из наблюдаемых практик распределения внимания посетителей торгового центра. В частности, анализируя направление их взгляда, мы обнаруживаем своего рода «невидимость» тех зон пространства, которые требуют смотрения «снизу вверх». Задирать голову не принято. Поднять глаза к потоку в публичном месте (не нарушив конвенциональную норму) могут только две категории посетителей – дети, разглядывающие прозрачные купола, и приезжие, фотографирующие фонтан в центре помещения. (Любопытно, что взгляд «сверху вниз», в отличие от взгляда «снизу вверх» легитимен: посетители верхних уровней рассматривают посетителей на нижних уровнях, оставаясь для них незаметными, сравните также «зону видимости» человека, спускающегося по лестнице, и человека, поднимающегося по ней.) «Глазение вверх» не является культурно легитимной практикой, в отличие от «глазения по сторонам» «праздного шатания» (фланирования).

Наконец, отдельная серия исследований была посвящена субъект-объектным взаимодействиям. Мы попытались ответить на вопрос: какую роль в «производстве места» играют материальные (в том числе технические) объекты? Это, в свою очередь, потребовало ответа на вопрос о специфике инкорпорирования материальных объектов в повседневные практики. Одно из любопытных наблюдений здесь связано с пользованием банкоматами. «Грамматика взаимодействия» с банкоматами такова, что места в значительной степени структурированы их наличием: вокруг банкомата образуется «буферная зона» (обеспечивающая минимальный комфорт тому, кто использует его по назначению), очередь к банкомату отличается от других очередей соблюдением дистанции и т.п.

Интересно, как гетеротопичность места конструируется на пересечении разнородных практик: например, практик фланирования, фотографирования и пользования банкоматом. Человек у банкомата вправе рассчитывать на соблюдение дистанции со стороны фланеров. Но рядом находится фонтан – предмет постоянного фотографирования. Поэтому зоны фланирования, фотографирования (фотограф, – как правило, турист – наводя аппарат на объект, делает несколько шагов спиной назад, толкая человека, снимающего деньги) и «буферная зона» возле банкомата постоянно пересекаются. Фотограф может попросить человека у банкомата «сделать кадр», что вызывает ответное раздражение. Такие примеры стихийного производства «приватности» и «публичности» (и столь же стихийные нарушения границы «приватного» и «публичного»), связанные с использованием материальных объектов, были тщательно отобраны, классифицированы и проанализированы.

Использование формализованных карт наблюдения позволило описать различия между двумя классами материальных атрибутов взаимодействия в публичном месте:

– «декорации» (setting) – все, что непосредственно форматирует взаимодействие, направляя коммуникацию, обуславливая перемещения: стойки, витрины, лестницы, лифты, эскалаторы, временные заграждения, разные типы дверей и т.п.

– «реквизит» (equipment) – все, что используется во взаимодействии инструментальным (а зачастую и не-инструментальным) способом: банкоматы, металлоискатели, сами товары, игровые автоматы, камеры наблюдения.

Мы, в частности, пытались выяснить, существует ли различение «декорации / реквизит» в неквалифицированном восприятии места (т.е. во взгляде обычного посетителя «Охотного ряда», не вооруженного картой наблюдения)? Каковы маркеры, позволяющие сделать это различение внятным для исследователя? При каких обстоятельствах «декорации» становятся «реквизитом» и наоборот? Можно ли сказать, что любой материальный артефакт, включенный во взаимодействие, потенциально есть и «реквизит», и «декорация»? Это направление исследований укладывается в предметную область с недавнего времени известную как социология вещей.

Один из неожиданных результатов наблюдений состоит в том, что почти три четверти зарегистрированных событий пользования банкоматами не являются инструментальными действиями. Инструментальное действие – действие «свернутое», нерефлексивное, не требующее решений (за исключением одного – решения предпринять это действие). Совершается оно исключительно с «послушными», предсказуемыми объектами. Например, письмо шариковой ручкой. До тех пор, пока в ручке не начнут иссякать чернила, письмо представляет собой инструментальное действие, а сама ручка остается непроблематичной. Как только чернила заканчиваются, ручку приходится встряхивать, раскручивать, менять стержень и т.д. Ручка как объект начинает «возражать» (to object), перестает быть инструментом, продолжением руки пишущего, и действие из инструментального становится экспериментальным.

Вопреки всем гипотезам, в подавляющем большинстве зарегистрированных случаев операции с банкоматами в «Охотном ряду» – действия не инструментальные, а экспериментальные. Вступая в «диалог» с неизвестными техническими объектами (в торговом комплексе стоят банкоматы особой, видимо, широко не распространенной конструкции), люди экспериментируют с ними как с «черными ящиками», принципиально иначе организуя окружающее их пространство. Достаточно сказать, что инструментальное использование банкомата – действие сугубо индивидуальное, требующее «буферной зоны» и «соблюдения дистанции», тогда как экспериментальное действие коллективно, предполагает обращение за советами к прохожим и вовлечение посторонних.

«Черный ящик» – нечто больше, чем метафора взаимодействия с «непослушным» объектом. Это выражение в полной мере описывает социальную логику «Охотного ряда» как непрозрачного места, места, в котором отсутствует внятная навигация (яркий пример – карты, ничего не говорящие взгляду, и не читаемые посетителями).

Однако эта идея заслуживает более полного обоснования и подробного рассмотрения, что будет сделано в готовящемся сейчас сборнике статей, посвященных результатам проекта.
В отношении к публичным местам есть один аксиоматический тезис, объединяющий радикальных марксистов, менеджеров-технократов, «обслуживающих машину капиталистического производства», и академических специалистов по урбанистике, городскому планированию или географии города. Это тезис о «молчании пользователей пространства» (А. Лефевр). У «левых» теоретиков он приобретает поэтическое звучание: посетители торговых центров не знают о том, что в окружающие их «декорации» уже вписаны отношения власти – размещение торговых площадей, архитектура помещений, освещение, коммуникации – все это суть воплощенное принуждение, воздействующее не на разум, но на тело человека (а потому гораздо более эффективное). Архитектура и городское планирование – суть средства управления нерефлексивными социальными практиками, постоянно ускользающими от осознания. У менеджеров-технократов этот тезис приобретает вполне утилитарный оттенок: «как я должен организовать помещение, чтобы пришедшие сюда потратили как можно больше денег и при этом захотели бы вернуться?». Советам подобного рода несть числа. Наконец, у специалистов по урбанистике и микрогеографии тот же тезис оформляется в теоретическую конструкцию: поведение – есть зависимая переменная, среда – переменная независимая. Манипулируя средовыми факторами, можно управлять поведением людей. Причем среда здесь мыслится как «источник стимулов», а поведение – как набор реакций на стимулы среды.

Мы не будем останавливаться на критике такой установки. Как только в фокусе исследовательского внимания оказывается не «идея места» (т.е. идеально-типическое представление об этом месте, которым руководствуются его «создатели»), а действительное место, конкретное место-в-действии, мы наблюдаем тот же «парадокс ксерокса», с которого начинали свое рассуждение: разработчики упорно пытаются абстрагироваться от рутинных практик использования разработанного ими объекта – для них несомненно различение «правильного» и «неправильного» использования, и если место используется «неправильно», то винить следует «неправильных пользователей» и «неправильных управляющих». Но социологическое изучение производства места показывает: девушка, которая, занимая в кафе место для друзей, раскладывает зонтик и сумочку на стульях; подростки, отграничивающие «свое» пространство музыкой и громким смехом; турист, наводящий фотоаппарат на фонтан и тем самым прерывающий поток фланеров между камерой и объектом, человек, создающий очередь, разбираясь со строптивым банкоматом – все они активно производят место взаимодействия, устанавливая «правила игры» и подчиняясь им.



Проект «"Гетеротопология Москвы": фреймы, потоки и места маргинализации», результаты которого сейчас готовятся к опубликованию, позволил обнаружить в этом хаосе повседневных действий основания гетеротопичного, но устойчивого социального порядка.


* Я выражаю искреннюю признательность А. Филиппову и С. Баньковской, чьи идеи, рассуждения и конкретные результаты полевых исследований зримо присутствуют в этом материале. Фрагменты, посвященные обоснованию выбора объекта исследования, гетеротопии и практикам фланирования, заимствованы из их текстов.

1 См. Suchman L. Plans and situated action. N.Y.: Cambridge University Press, 1987.

2 См. Goffman E. Behavior in public places: notes on the social organization of gatherings. Glencoe: The Free Press, 1963.

3 Основной состав группы реализации проекта: С. Баньковская, В. Вахштайн, А. Филиппов (руководитель), Н. Харламов. На полевом этапе неоценимую помощь нам оказали стажеры лаборатории ЦФС – И. Груздев, Н. Комарова, В. Кузьминов, Ю. Новикова, П. Степанцов, Н. Фархатдинов, Д. Филиппова, Д. Хлевнюк, а также десятки испытуемых, информантов и экспертов.

4 См. Гидденс Э. Устроение общества. М.: Академический проект, 2003.

5 Филиппов А.Ф. Социология пространства. СПб.: Владимир Даль, 2007.

6 Филиппов А.Ф. К теории социальных событий // Логос. 2004. № 5 (44). С. 3-28.

7 Garfinkel H. Studies in ethnomethodology. N.J.: Prentice Hall, 1967.

8 Гофман И. Анализ фреймов. Эссе об организации повседневного опыта. М.: Институт социологии РАН, 2003.

9 Социология вещей. Сборник статей / под ред. В. Вахштайна. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006 (Серия «Университетская библиотека Александра Погорельского»).

Каталог: research
research -> Проблема преображения человека в философии
research -> Феномен творческой личности в процессе становления национальной идентичности канады
research -> Вопросы для подготовки к экзамену кандидатского минимума
research -> Закон волгоградской области о научной деятельности и региональной научно-технической политике
research -> Научное обоснование основных направлений развития гражданской обороны
research -> «Понимание сущности философии русскими религиозными мыслителями»


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница