Виктор Согомонян



Скачать 425.18 Kb.
страница1/6
Дата27.07.2018
Размер425.18 Kb.
  1   2   3   4   5   6


Виктор Согомонян
Публичность власти: определение понятия и типология форм/видов
В современной политической и политологической лексике понятие «пуб­лич­ность власти» имеет относительно конкретное употребление; за ним закрепи­лись две постоянные дескрипции:

1. «Публичность власти» опре­де­ляется как транспарентность и глас­ность деятельности власти в совокупности этих состояний, как открытость власти с наличием реальной возможности участия граждан в управлении государством. Украинский политолог Виктор Степаненко в статье «Полити­чес­кая публичность в трансформации: дискурсы, символизации и практики в Украине в 2000-х гг.» точно формулирует эти определения публичности1: «1) как откры­тость функциони­рова­ния властной бюрократии и государственных институтов, прозрачность принятия ими политических решений и подотчетность властных институтов гражданам и 2) участие граждан в формировании политической повестки дня и властных решений, в частности посредством таких практик и процедур, как дебаты, обсуждения и комментарии общест­венно-значимых вопросов в прессе, функционирование и представительство института общественного мнения при достаточном уровне развития конструктивного социального критицизма, общественные инициативы, движения и манифестации, цивилизованный лоб­бизм различных групп интересов и другие практики»2.

2. Под «публичностью власти» понимается периодическое совершение властью открытых перед общественностью действий, материализующееся через взаимодействие с масс-медиа; в итоге – субъектное/объектное фигурирование власти в СМИ, «медийность власти», уровень которой можно измерить при помощи конкретного статистического индикатора – количеству упоминаний в масс-медиа3.

В первом приближении, эти определения как нельзя лучше подходят для объяснения понятия «публичности власти». Что же еще называть «публич­ностью», если не открытость, гласность, постоянную транспарентную деятель­ность и медийность власти? Однако, более детальное рассмотрение этих опреде­лений, как и факта их совместного процессирования в отношении к одному и тому же понятию, выявляет целый ряд сомнений.



1. В первую очередь следует заметить, что оба определения лишены уни­каль­ности означающего: в обоих случаях термин «публичность» без труда может быть заменен иными терминами, кстати – во многом более точными. В первом случае это может быть термин «транспарентность», или «гласность», во втором, как и было указано – «медийность». Как кажется, применение здесь термина «публичность» сильно расширяет круг явлений, к которым может относиться означающее: все равно, если рассказывая о встрече с преподавателем универси­тета говорить о встрече с представителем Человечества.

2. О первом определении. Если допустить, что термин «публичность» все же может быть использован для обозначения транспарентности и гласности деятельности власти, то первое определение сохранит свою истинность только в применении к демократическому режиму и не может быть применено к любой другой власти. Трудно представить себе авторитарную или тоталитарную власть, к которой хотя бы одна из приведенных дескрипций этого определения может иметь реальное отношение. Это определение более обращено к описанию признака политической системы. Здесь очевидно акцентирование самой систе­мы транспарентного управления, в которой власть вынуждена действовать согласно определенным правилам и традициям т.н. «публичности». Именно поэтому, здесь наблюдается практически полное совпадение дескрипций с хрес­то­ма­­тий­ными определениями демократии: «Демо­кра­тия в современном смысле этого понятия означает формально равное участие полноправных граждан в формировании и осуществлении государствен­ной власти. Принцип демократии — это формальное равенство в политике, формальное равенство политических идеологий и объединений, партий, формально равная для всех субъектов государственно-правового общения возможность участвовать в формировании государственной воли. Признаком современной демократии прежде всего являются политические свободы — идеологичес­кий и политический плюрализм, многопартийность, свобода выражения мнений, свобода средств массовой информации, свободы объединений, собраний и манифестаций, всеоб­щее и равное избирательное право, право петиций»1. «В условиях демократии пра­ви­тельство должно быть прозрачным в той степени, в которой это возможно – то есть, результаты его обсуждений и решения должны быть открыты для народа... Граждане имеют право знать, на что расходуются их налоги, является ли отправление правосудия эф­фективным и законным, и насколько ответственно подходят к выполнению своих обязанностей избранные ими представители. Способы распространения такой информа­ции в разных странах отличаются, но ни одно демократическое правительство не может функционировать в обстановке отсутствия гласности»2. Кроме того, в контексте фактически наблюдаемого совместного, синтезированного процессирования первого определения со вто­рым, автоматически выводимое из первого суждение о том, что публичность есть исключительный признак демократической власти, становится ложным. Медийность власти, вновь интерпретируемая как «публичность власти», с учетом того, что единицей медийности считается любой вид фигурирования представи­телей власти в масс-медиа вне зависимости от содержательного наполнения, фактора субъектности-объектности представленности и др., может наблюдаться при любом политическом режиме. Так, известно, что в Советском Союзе центральное телевиде­ние и пресса в обязательном порядке передавали официальные сообщения о заседаниях фактического высшего органа власти – Политбюро ЦК КПСС, о принятых им решениях и постановлениях, а все руководители Советского государства постоянно фигурировали в масс-медиа. Таким образом, эти два определения по сути взаимоисключают друг друга в плане абсолютной отнесенности к одному и тому же понятию.

3. Если условно допустить не синтезированное и пересекающееся, а параллельное функционирование этих интерпретаций в их различающихся смыслах но с одним и тем же означающим (что для политологического понятия выглядит, как минимум, необычно) и определять «публичность власти» одновременно или избирательно как транспарентность и/или как медийность, то, так или иначе, существующий «системный» конфликт между рассматриваемыми определениями преодолен не будет. Дело в том, что хоть оба определения и совпадают в плане указывания на способы деятельности власти в публичном пространстве, но в них заложено кардинально иное понимание отношения власти к этому пространству и действий в нем. В одном случае это создание или сохранение своего пространства открытости и его практически полного отождест­вле­ния с уже объективно существующим публичным пространством, подчинением ему; в другом – периодический, но временный выход из своего закрытого пространства и волевое периодическое участие в объективно существующем публичном пространстве. Здесь, конечно же, налицо принципиальная разница: одно дело жить в доме со стеклянными незанавешенными стенами и постоянно открытыми дверьми (откры­тость функциони­рова­ния властной бюрократии и государственных институтов, прозрачность принятия ими политических решений, подотчетность властных институтов гражданам и др.), где протяженность «публичности» имеет признак бесконечности, другое дело, руководствуясь собственными решениями или политической необходимостью, проводить часть жизни на тротуаре перед домом (периодическое совершение властью открытых перед общественностью действий).

4. Интересно обратиться к грамматике и семантике словосочетания «пуб­лич­ность власти». Легко заметить, что слово публичность как в первом, так и во втором определении, в семантическом плане рассматривается как стержневое и понимается абсолютивно, как бы вне рамок самого словосочетания, лишь с механическим приплюсованием к нему слова власть. То есть, из-за экспрессив­ного превалирования в этом словосочетании, оно некоторым образом присваива­ет его, включает в себя слово власть в качестве зависимого компонента словосочетания и понимается в этой целостности как абстрактное существитель­ное, выраженное сочетанием слов и мотивированное качественным прилагатель­ным, что создает возможность выражения разной степени интенсивности обозна­ча­е­мо­го признака: абсолютная публичность власти, достаточ­ная/не­дос­та­точ­ная публичность власти, сдержанная публичность власти и т.д. Как кажется, именно в силу такого понимания акцент в интерпретациях «публичности власти» ставится на системные признаки полити­чес­кого режима или вариабельные спосо­бы оперирования в публичном прос­транстве, а дискуссии вокруг «публичности власти» в той или иной стране бывшего СССР в большинстве случаев ведутся именно вокруг степе­ни/интенсивности этой «публичности». Но этот подход, который можно по праву назвать эмоционально переосмысленным, ошибочен: в этом словосочетании стержневым компонентом является власть, а публичность должна лишь указывать на его некоторое свойство, так как «семантика имен на –ость во многом зависит от того, употребляются ли они абсолютивно или в сочетании с родительным падежом существительного, качество и внутреннее свойство (курсив мой – В.С.) которого они выражают»1. В рассматриваемом понятии мы имеем дело именно с подобным сочетанием, где абстрактное существительное публичность указывает не на вариабельную характеристику или процессирующий признак власти, а на ее неотъемлемое свойство (как, например, протяженность тела, неизбежность смерти), которое не может иметь степени интенсивности. Такая интерпретация понятия «публичность власти» кажется наиболее приемлемой; к ней мы еще вернемся.

5. И, наконец, небольшое дополнение относительно второго определения. Как кажется, использование термина «публичность» в данной интерпретации выглядит еще и неким подлогом, и не только по причине очевидной и бесспорной для этого случая точности термина «медийность». Лежащее в основе этой интерпретации игнорирование сущностной, содержательной стороны публичных действий власти придает понятию весьма сильный признак синтетичности, где математическое количество упоминаний в масс-медиа может с успехом заменить осмысленное качество медийности. Закрепление в общественном сознании столь технической интерпретации понятия «публичности власти», особенно в странах постсоветского пространства, может привести к серьезной деформации критериев объективного восприятия действий власти.

Таким образом, можно констатировать, что бытующие в современной поли­толо­гической лексике определения и интерпретации понятия «публичность влас­ти» соответствуют его форме и сущностной семантике лишь отчасти, только в некоторых, поверхностных или ситуативных характеристиках. Суждения, выводи­мые из этих определений (публичность есть исключительный признак демокра­ти­чес­кой власти и фигурирование власти в масс-медиа является публич­ностью) могут считаться истинными либо со значительными оговорками, либо в случае совпадения множества дейктических контекстов. Согласно кантовской тер­мино­логии, это синтетические суждения, так как здесь предикат В (публичность в смысле транспарентности или медийности) не принадлежит субъекту А (власти) как нечто содержащееся в его понятии, а целиком находится вне этого понятия А, хоть и некоторым образом связан с ним.

Такое положение дел, естественно, устраивать не может: обладание столь обширным категорическим термином, как «публичность власти», требует от его наполнителя максимально полного соответствия, не обусловленного вариабель­ным поведением субъекта или в целом подходящим, но по сути очень приблизительным обозначением. Так, феномен театра не может объясняться лишь отдельными особенностями взаимодействия актеров с публикой. Актер (режиссер, драматург) может использовать зрительский зал в качестве сцены или входить в диалог со зрителями, но может и не делать этого; спектакль с успехом может разыгрываться только на основной сцене, и аспект использова­ния/неиспользования зрительского зала не может быть решающим для определения того, является ли происходящее театральным искусством. Это всего лишь вариативный метод, дополнительное средство выражения; оно не может заменить собой стержневое для театра действо на центральной сцене, которое так или иначе полностью направлено на взаимодействие с публикой и обретает смысл исключительно благодаря присутствию зрителей. Точно так же, в случае с понятием «публичности власти», аспекты медийности и демократичности не могут быть приняты как однозначные индикаторы определения наличия/отсутствия «публичности власти»; на примере театра, как и в контексте грамматического и семантического анализа становится очевидно, что это понятие должно обозначать нечто уникальное, неотъемлемо присущее исключительно данному институту вне зависимости от его вариабельных харак­теристик.

Из всего сказанного можно сделать как минимум два вывода: 1. «публичность власти» не может быть определена как способ действия власти или как уровень открытости канала коммуни­кации власть – общество. Это приводит, как мы убедились, к искажению смыслов, к подмене общего понятия частным, pars pro toto; 2. ключ к глубинному определению понятия «публичности власти» следует искать не в ряду характеристик или качеств власти, а в ее свойствах и природе, в системе потребностей власти, тех, которые необходи­мы для осущест­вле­ния основной и определяющей ее функции – функции управления.

Следовательно, для того, чтобы сформулировать правильное определение понятия «публичность власти», нам следует ввести некое аналитическое суждение, где предикат B будет принадлежать субъекту A как нечто содержа­щееся в этом понятии А. Это суждение, как кажется, должно выглядеть следу­ющим образом: публичность есть неотъемлемое свойство любой власти.

Понятно, что такой, с первого взгляда – несколько категоричный подход к интерпретации понятия «публичность власти» требует пояснений. Для этого рассмотрим следующие вопросы, уяснение которых может обосновать данное суждение: а/ какие действия власти осуществляются в публичном пространстве и не могут осуществляться в другом? б/ какие из этих действий, являющихся исключительной прерогативой власти, должны совершаться обязательно для реализации институциональных функций власти, любой власти, вне зависимости от ее характера?

В первую очередь обозначим те обязательные действия власти, которые должны или гипотети­чес­­ки могут совершаться публично, открыто перед всеобщностью (Арендт) и рассмотрим их на предмет соответствия введенному суждению. Это: 1. от­правление ритуалов власти и проведение государственных церемоний; 2. распространение приказов; 3. другие действия в рамках прав, обязанностей и компетенции власти; 4. политические действия.



1. Необходимость проведения наиболее значимых государственных цере­мо­ний и ритуалов власти исключительно в публичном пространстве сомне­ний не вызывает. Более того, как свидетельствуют многочисленные исторические факты и примеры из современности, именно публичное отправление и проведение ритуалов и церемоний, таких, как триумфы, коронации, религиозные и государственные праздники, инаугурации и др. составляет весь их смысл1. К примеру, одна из основных таких церемоний – вступление правителя в должность – становилась и становится обязательным, ключевым креатором легитимности власти, воспринимается ее поддаными и правителями других государств как подтверждение экзистенции суверенной и легитимной власти в данной стране. Коронации и инаугурации всегда имели исключительно «адресатную», внешнюю направленность: публичная демонстрация нового правителя urbi et orbi в момент обретения легитимности была и остается главной целью таких церемоний. Именно поэтому наличию максимально большего количества зрителей и свидетелей, местных и иностранных, непосредственно присутствующих и участвующих в церемонии или каким-либо образом за ней наблюдавших, всегда придавалось важное значение. «Успенский собор невелик. По размерам он не больше четверти Реймского собора или Вестминстерского аббатства, и только высшая знать могла присутствовать на службах. Но гораздо больше зрителей могло быть на шествиях царской элиты в собор и из собора, когда царь, духовенство и царские слуги охранялись большим количеством стрельцов. Перенесение регалий и переход царя из Грановитой палаты в собор сопровождалось публичными шествиями. Когда царь вступал в собор, хор возглашал «Многая лета». Чин (имеется ввиду описание порядка, протокол – В.С.) венчания на царство снова и снова подчеркивал «благочиние» шествия и мощный эмоциональный отклик толпы на площади. Наличие зрителей, как указывает чин, свидетельствовало о международной славе русского царя»2. В России, как правило, для всеобщего оповещения о помазании монарха несколько дней подряд по всей стране народу зачитывались грамоты с описанием церемонии, изготовлялись или печатались специальные, иллюстрированные знаменитыми художниками, альбомы1 и т.п. В XX веке отношение к обязательной публичности таких церемоний по понятным причинам не изменилось, а аудитория коронаций и инаугураций благодаря масс-медиа расширилась до всемирного масштаба. Коронация папы Пия XII в 1939 была снята на кинопленку и впервые в истории передана в прямом эфире по радио. В 1949 году Гарри Трумэн стал первым американским президентом, инаугурация которого транслировалась по телевидению. Коронация Елизаветы II в Вестминстерском аббатстве 2-го июня 1953 года впервые в истории британской монархии транслировалась по радио и телевидению по всему миру; ее посмотрели около 20 миллионов человек. Инаугурация президента США Билла Клинтона в 1997 году впервые транслирова­лась и по сети Интернет.

Из этого правила есть относительные исключения: так, первые секретари ЦК КПСС, фактические лидеры Советского государства, избирались на закрытых собраниях и там же официально вступали в должность2, а советский государственный протокол не предусматривал особой инаугурационной церемо­нии. Однако, этот пробел восполнялся другими церемониями – грандиозными ежегодными государственными праздниками (напр. годовщина Октябрьской революции, отмечавшаяся 7-го ноября), которые проводились с большим размахом, транслировались по телевидению, отличались массовостью и становились демонстрацией легитимности советских правителей.



Ритуалами или церемониями по сути являются и некоторые публичные выступления носителей власти, такие, как послание главы государства к парламенту, его обращение к народу, его традиционные выступления по случаю государственных, национальных, религиозных праздников и др. Эти действия так же безусловно предполагают их совершение в публичном пространстве.

2. Под распространением приказов имеется ввиду процесс транслирования властного сигнала, относящегося ко всем подданным; процесс приказывания, который реализует функцию всеобщего управления и безусловно должен совершаться открыто. Здесь не может быть каких-либо исключений: норма, будь то приказ или закон, не доведенная до всеобщего сведения, т.е. не обнародован­ная или не опубликованная, не порождает правовых последствий. Для того, чтобы управлять, надо прика­зывать, а для того, чтобы управлять всеми, нужно прика­зывать всем. Отданный во всеуслышанье приказ – это зримая форма проявления власти, ее проводник, инструмент, без которого она остается «вещью в се­бе»3. Именно поэтому институт распространителей приказов – глашатаев – одно из древнейших установлений государственной власти. Здесь, как кажется, дополнительных комментариев не требуется; лишь в качестве образца формулировки понятия обнародования, приведем цитату из «Гражданского кодекса» Французской Республики: «Опубликование – это акт, при помощи которого
Каталог: file
file -> Истоки и причины отклоняющегося поведения
file -> №1. Введение в клиническую психологию
file -> Общая характеристика исследования
file -> Клиническая психология
file -> Валявский Андрей Как понять ребенка
file -> К вопросу о формировании специальных компетенций руководителей общеобразовательных учреждений в целях создания внутришкольных межэтнических коммуникаций
file -> Русские глазами французов и французы глазами русских. Стереотипы восприятия


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница