В. М. Доброштан культурология учебное пособие



страница50/55
Дата31.12.2017
Размер1.42 Mb.
ТипУчебное пособие
1   ...   47   48   49   50   51   52   53   54   55
ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ

Каждый человек не просто выбирает ценности. Он придаёт им различную значимость, то есть выстраивает в определённой иерархической системе. Существуют ли вечные ценности? Некоторые святыни сопровождают историю человеческого рода от самых истоков. Без них человечество не было бы тем, чем оно является. Эти ценности сохраняют в себе статус всечеловеческого. Святость жизни, достоинство свободы, величие любви, лучезарность истины, немеркнущий свет красоты, неиссякаемый исток добра и др.

Истина, добро, красота. Вера, надежда, любовь. В этих двух триадах испокон веков воплощалась идея высших духовных ценностей человека. В трудах многих выдающихся мыслителей понятие культура раскрывается в терминах классической философской традиции, а именно Истины, Добра и Красоты. Культура есть научное и вдохновенное приближение к разрешению проблемы человечества, - отмечает Николай Рерих. – Культура есть красота во всём её творческом величии. Культура есть точное знание вне предрассудков и суеверий. Культура есть утверждение добра – во всей его действительности.

В разное время эти универсальные ценности могут восприниматься внутри конкретной иерархии. У древних мыслителей в триединстве Истины, Добра и Красоты на первом месте было добро, в Новое время – Истина. Писатель Ф. М. Достоевский устами одного из своих персонажей возвестил: «Красота спасёт мир». Красота в иерархии ценностей нашего времени господствует и у Н. К. Рериха.

Однако определить статус универсальных ценностей не так-то просто. Возьмём, например, ценность жизни. Кажется, её истолкование как святыни бесспорно. Ведь если нет земного существования, остальные ценности утрачивают свою непреложность. Человечество не сможет продлить собственное бытие, если оно перестанет воспринимать жизнь как суперценность.

И всё-таки ценность жизни в различных культурах оказывается неодинаковой. У поэта Владимира Лифшица есть такие строчки:

Мне как-то приснилось, что я никогда не умру,

И, помнится мне, я во сне проклинал эту милость.

Как бедная птица, что плачет в сосновом бору,

Сознаньем бессмертья душа моя тяжко томилась…

Поэтическая интуиция подсказывает: бессмертие отнюдь не универсальное благо. У истоков человечества бесконечность жизни вовсе не оценивалась как безусловная ценность. Ф. Энгельс, например, подчёркивал, что представление о бессмертии на определённой стадии развития человечества оборачивалось неотвратимостью судьбы. Довольно часто оно не только не утешало, а, напротив, воспринималось как настоящее несчастье.

В древнеиндийской культуре, где господствовала идея многократного воскрешения души, люди часто бросались под колесницы или в воды Священного Ганга, чтобы завершить очередное кармическое существование и вернуться на Землю в новом телесном обличье.

Воспринимали ли античные греки жизнь как некую ценность? По мнению Ф. Ницше, эллин видит ужасы и скорби мира. Смысл жизни для него теряется. Как только повседневная действительность входит в сознание, она принимается с отвращением. Человек повсюду видит абсурды и ужасы бытия. Стало быть, жизнь утрачивает ценность.

Иначе трактует мироощущение древнего грека В. В. Вересаев. Земля для него была полна жизни и красоты, жизнь была прекрасна и божественна – не покров жизни, а жизнь сама. Вывод В. В. Вересаева: неискоренимо крепко было в душе эллина основное чувствование живой жизни мира.

Если в античности представление о краткосрочности земной жизни, которая в своём значении представлялась величайшим благом, беспокоило умы, то позже возникает сознание ничтожности этой жизни в холодном и бесстрашном космосе. Идея бессмертия как наказания воплощена в образе персонажа христианской легенды позднего западноевропейского христианства – Агасфера. Во время страдальческого пути Иисуса Христа на Голгофу под бременем креста Агасфер отказал ему в просьбе о кратком отдыхе. Он безжалостно повелел ему идти дальше. За это Вечный Жид получил Божье наказание. Ему было отказано в покое могилы. Он был обречён из века в век безостановочно скитаться, дожидаясь второго пришествия Христа. Только тот мог снять с него проклятие.

Этот сюжет и различные его интерпретации вошли в мировое искусство. Легенда об Агасфере становится достоянием литературы с 13 в. По рассказу английского монаха Роджера Уэндоверского, архиепископ, прибывший в Англию из Великой Армении, рассказывал, что лично знаком с живым современником и оскорбителем Христа. В 1602 г. выходит анонимная народная книга «Краткое описание и рассказ о неком еврее по имени А.». Хотя эта легенда в 18 в. становится объектом насмешек, образ Агасфера вместе с тем оказывается объектом творческой фантазии, позволяющей осмыслить бессмертие в контексте новой эпохи. К этому сюжету обращается молодой Гёте.

Легенда об Агасфере давала романтикам возможность переходить от экзотических картин сменяющихся эпох и стран к изображению обречённости человека и мировой скорби. Э. Кине превратил Агасфера в символ всего человечества, пережившего свои надежды, но чудесно начинающего свой путь заново. Современный вариант «агасферовского» сюжета о проклятии тяготеющего, безрадостного бессмертия дал аргентинский писатель Х. Л. Борхес в рассказе «Город бессмертных».

Мы видим, что универсальные ценности на самом деле обнаруживают свою ограниченность в контексте человеческой истории. Обратимся, скажем, к такой святыне, как свобода. Издревле человека, который стремился обрести свободу, казнили, подвергали изощрённым пыткам, предавали проклятиям. Но никакие кары и преследования не могли погасить свободолюбия. Сладкий миг свободы нередко оценивался дороже жизни. На алтарь свободы брошены бесчисленные жертвы. И вдруг обнаруживается: свобода вовсе не благо, а, скорее, жестокое испытание.

Соотнесёмся хотя бы с собственным опытом. Как долго в СССР грезили о свободе. Казалось, когда падут тяжкие оковы и рухнут темницы, все стороны нашего бытия обретут состояние гармонии и блаженства. Теперь мы пьём её, вожделённую, большими глотками. Но с каждым новым вздохом охватывает оторопь. Нам предстоит на собственной судьбе прочувствовать неизмеримые долгосрочные последствия распада Советского Союза. Каждый уже сегодня испытывает на себе отголоски ничем не ограниченных противостояний. Свобода предпринимательства – она тоже обернулась кошмарными неожиданностями.

Рождается вопрос, который Артур Шопенгауэр формулировал в виде парадокса: «Свободен ли тот, кто свободен?» И в самом деле, не отягощён ли бременем свободы нынешний демократ, который вдруг обнаруживает авторитарные замашки? Свободен ли тот, кто захвачен эгоистическими вожделениями? А может быть прав бессмертный Гёте: «Свободе только первый шаг, но мы рабы другого…»?

Поразмыслим: правда ли, что свобода во все века воспринималась как святыня? Увы, история подтверждает не только истину свободы. Она полна примеров добровольного закабаления – красноречивых иллюстраций психологии подчинения. Накануне звёздного часа нацизма и сталинщины Э. Фромм описал специфический культурный и антропологический феномен – бегство от свободы. Именно так называется его первая книга.

Оказывается, человек массы вовсе не тяготеет к свободе. Психологически ему гораздо уютнее, когда его жизнью распоряжается тоталитарный лидер. Ещё не выветрились из нашей памяти поразительные строчки, когда человек благословляет свою готовность не быть собою: «Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе».

Не вырабатывается ли на протяжении веков инстинктивный импульс, парализующий волю человека, его спонтанные побуждения? Кому мы более верны сегодня – себе или политическому лидеру? Отчего мы демонстрируем фанатическую приверженность не идеям, а популистским лидерам? Возможно, правы публицисты, которые всё ещё видят в нашей стране огромную тюремную зону с вышками на каждом километре?

Свободен ли человек? О чём идёт речь – о политическом положении или о внутреннем самоощущении? Человек, закованный в кандалы, крайне стеснён в своих поступках. Но его гордый дух, возможно, непреклонен. Варлам Шаламов рассказывал, что он никогда не чувствовал себя таким внутренне независимым и свободным, как в тюрьме. Другому индивиду никто не чинит препятствий, он волен распоряжаться собой. Однако, вопреки счастливым обстоятельствам, он добровольно закабаляет себя.

У свободы различные лики. Её связь с моралью крайне разноречива. Независим ли, например, тот, кто обуздывает собственные вожделения? Как совместить радостную идею суверенитета с опасностью своеволия индивида? Теперь только и слышишь отовсюду: о, дайте, дайте мне свободу. Но мало кто готов искупить свой позор…

Свобода представляется многим чем-то самоочевидным. Казалось бы, о чём тут рассуждать? Каждый человек, задумавшись над своим предназначением, не сомневается в том, что при любых обстоятельствах способен возвысится над самим собой и условиями. Всё зависит от его духовных усилий, напряжения воли. Если он захочет, свобода окажется его союзницей. Не проявляются ли в подобном ходе мысли обычные житейские предрассудки? Мы постоянно видим, как человек оказывается заложником собственных шагов, из которых только первый свободен…

Свобода не призыв, не благопожелание, не субъективная настроенность и далеко не всегда сознательный выбор. Это, скорее всего, онтологическая проблема. Она, скажем, может ассоциироваться с полным своеволием, но она может отождествляться и с сознательным решением, с тончайшим мотивированием человеческих поступков.

Сколько сарказма извели наши публицисты по поводу лондонского Гайд-парка. Не забавно ли: человек встаёт на картонный ящик и начинает вещать о вселенских проблемах? Тут же и слушатели – тоже случайные пророки. Но ведь это такое естественное право: быть для самого себя мудрецом, высказываться по проблемам, которые выходят за узкий горизонт собственного существования. Между тем ограничимся предостережением: свобода всегда возникает как отрицание чего-то. Отвергая, поразмыслим, где мы окажемся, когда отречёмся. Теперь-то нам ясно, что стало с нашей исторической судьбой. Мы жертвами пали в борьбе роковой…

Итак, во многих культурах свобода вообще не воспринимается как ценность. Люди бегут от этого дара, хотят, чтобы бремя свободы не отягощало их. Для конформистски настроенного филистера свобода тоже не является абсолютом. Он готов соблюдать заповеди общества, которое берёт на себя обязанность быть его поводырём. Наконец, когда страна сбрасывает с себя тоталитарное ядро, оказывается, что появляется такое множество проблем, о которых раньше никто не подумал. Выходит, несвобода тоже может восприниматься как благо.

Вместе с тем условимся: универсальные общечеловеческие ценности существуют. Однако природа сложна, противоречива. Вот почему на протяжении человеческой истории они нередко оспаривались. Многим, возможно, кажется, что провозглашённые нами общечеловеческие ценности мгновенно вросли в ткань общественного сознания. Однако мы ещё не успели утвердиться на новом ценностном пространстве, как со всех сторон посыпались предостережения и доводы против общечеловеческого. Постоянные атаки в философской литературе и публицистике ведутся, можно сказать, и «справа» и «слева». Чаще всего подчёркивается, что общечеловеческие ценности важны только тогда, когда речь идёт об устранении вселенской катастрофы. Во всех иных сферах человеческого бытия, как предполагается, лучше руководствоваться конкретными интересами нации, класса, державы или политического союза.

Консервативно настроенные политики, философы, публицисты толкуют о том, что общечеловеческие ценности не рождаются в готовом виде. В панораме конкретной истории они существуют в форме классовых, каковым и надлежит отдать предпочтение. Пророчествуют о космополитическом забвении национального, идеологически конкретного. Пугают идейным разоружением. Размышляют о том, что в диалектике общественного и классового мы неправомерно увлеклись первой стороной названного соотношения.

В мировоззренческих спорах, как это не огорчительно, историко-философская традиция отступает на второй план. Идея надмирного, универсального, рождённая религиозной интуицией, философским прозрением и выстраданная всей историей человечества, становится объектом критики с позиции «злобы дня». Опыт тоталитаризма заставляет нас с подозрением относиться к любому идейному построению, внутри которого определяются некие пределы для личности. Философы и публицисты озабочены тем, чтобы освободить людей от всевластия доктринальной мысли, деспотии государства, от полного растворения личности в таких надличностных сущностях, как коллектив, нация, культура, человечество. Отсюда политически заострённое стремление избавить человека от всех оков, раскрыть неисчерпаемый потенциал персоналистской традиции, обеспечить беспредельный примат индивида, противостоящего любым отчуждённым структурам безымянным феноменам.

Общечеловеческие ценности предполагают, прежде всего, осмысление единства человеческого рода. Нет таких святынь, которые почитались бы во все времена. Однако есть такие идеалы, которые значимы для всего человеческого рода, без них единство человечества не было бы столь общим. Христианство совершило тотальный переворот в осмыслении универсальных связей, провозгласив заповедь: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Отныне каждый человек сопричастен другому, между людьми укрепляется вселенская близость, основанная на единой принадлежности к человеческому роду.

Выводы

Общечеловеческие ценности предполагают сохранение совокупного духовного опыта. К ценностям человеческого рода относится, например, сократовское триединство Истины, Добра и Красоты. Эти ценности отражают достояние всего человеческого рода. Когда мы говорим об общечеловеческих достижениях, то нередко имеем в виду приобретения европейского мира. Скажем, не теряет своего значения рождённая в античности идея демократии. Доказали свою эффективность товарно-денежные отношения. Оправдал себя духовный плюрализм.

Но разве этим исчерпывается богатство человеческого рода? Среди общечеловеческих ценностей можно выделить идею ненасилия, осмысленную многими религиями. Или мысль о развитии телесных, духовных сил человека. Общекультурный опыт человечества ещё предстоит изучить в полном объёме.

Тема 13. ЦЕННОСТНЫЕ АСПЕКТЫ МИРОВОЗЗРЕНИЯ

Создание мировоззрения – это великая сила духа, как утверждал лауреат Нобелевской премии А. Швейцер. В мировоззрении той или иной эпохи находят обоснование идеи этого исторического периода, убеждения и дела. Лишь придя к мировоззрению, отвечающему интересам и устремлениям человечества, мы окажемся способными к идеям, убеждениям и делам, необходимым для расцвета культуры48.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   47   48   49   50   51   52   53   54   55


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница