В изменяющемся мире



страница29/36
Дата10.05.2018
Размер1.46 Mb.
ТипСборник
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   36
Давлетшин А.И. Полинезийские сказки и мифы, которые рассказывали раньше и которые рассказывают сейчас

Davletshin A. The Polynesian Tales and Myths, Which Were Used to Tell in Past and Tell in Present

В последние время среди исследователей фольклора наблюдается возрождение интереса к изучению ареального распределения традиционных текстов и их составляющих. В рамках данного подхода традиционные тексты и повествовательные мотивы рассматриваются как ментальные факты, т.е. самовоспроизводящиеся элементы культуры, которые в отдельных случаях обладают значительной жизнеспособностью.

Полинезия представляет собой исключительно благоприятный культурный ареал для проведения исследований по ареальному распределению повествовательных мотивов, традиционных текстов и их циклизаций (объединений различных текстов вокруг одного или нескольких персонажей). Это объясняется тем фактом, что все полинезийские народы являются потомками одного протополинезийского народа, относительно недавно расселившиеся по огромной территории и развивавшиеся изолированно (в большинстве случаев, правильнее сказать, относительно изолированно, однако, в любом случае, практически без контактов с неполинезийскими народами). Предки разных полинезийцев рассказывали одни и те же мифы и сказки. Неудивительно, что зафиксированные в наше время или в недавнем историческом прошлом тексты разных полинезийских народов обладают между собой значительным сходством. На полинезийских островах, разбросанных по огромной территории Тихого океана, можно встретить не только одинаковые повествовательные мотивы (стандартное для мирового фольклора явление), но часто практически одинаковые тексты с одинаковыми именами персонажей (отличающиеся друг от друга регулярными фонетическими переходами) и даже целые повествовательные циклы (например, истории о Мауи-Тысячи-Проделок или сказания о легендарном мореплавателе и герое Купе).

Встречающиеся в Полинезии тексты, мотивы и циклы по характеру их географического распределения можно разделить на четыре основные группы: 1. широко распространённые как в Западной, так и в Восточной Полинезии тексты, 2. тексты, широко зафиксированные среди западно-полинезийских народов, 3. тексты, широко зафиксированные среди восточно-полинезийских народов, 4. тексты, распределение которых ограниченно отдельными островами или архипелагами. Среди текстов и повествовательных мотивов всех четырёх вышеперечисленных групп встречаются такие, которые находят параллели за пределами Полинезии (т.е. среди фольклорных традиций неполинезийских народов), главным образом, в традициях Океании, но, в том числе, и за её пределами. Особо интересными среди текстов группы 4. являются такие, которые не имеют параллелей за пределами Полинезии и одновременно выделяются своей бедной сюжетной и мотивной структурой. В отдельных случаях у таких текстов видна прагматическая ad hoc направленность – они призваны объяснить какие-то конкретные реалии, географические или культурные, какого-то одного острова. Таковы, например, тексты о богине вулканов Пеле на Гавайских о-вах или тексты о том, почему упали истуканы о-ва Пасхи и т.п. Особая прагматическая направленность этих текстов, их структурная бедность и отсутствие внешних параллелей позволяют предположить, что они возникли относительно недавно (уже после колонизации соответствующих островов) по каким-то вполне определённым механизмам и для таких-то вполне определённых целей.

Необходимо отметить, что в Полинезии (но в общем-то не за её пределами) схождения между отдельными текстами наряду с их ареальной дистрибуцией конечно позволяют в отдельных случаях реконструировать не только набор повествовательных мотивов, но и имена персонажей, отдельные тексты и даже циклизации на протоуровне – иными словами, понять какие именно сказки рассказывала своим внукам прапрабабушка всех полинезийцев.

Киселева М.С. Народные представления о мироустройстве (на примере русских волшебных сказок)

Kiseleva M. People’s Beliefs of the World Structure (Russian Fairy Tales)

Народные представления о мироустройстве – это, в первую очередь, разделение всего мира на тот свет и наш, белый свет. Анализ волшебных сказок показывает, что эти два мира не существовали друг от друга изолированно, между ними имелись границы, которые возможно было пересечь.

Одной из таких границ является избушка Бабы-Яги. Пройдя через избушку и выполнив определенные действия, герой оказывается в другом мире. Между избушкой Бабы-Яги и могилой можно провести параллель: по своей форме и атрибутике избушка похожа на древнейшие захоронения. Необходимо отметить, что такая особая могила принадлежит миру иному, потому что в ней властвуют иное время и иное пространство. Время на том свете течет очень медленно, тогда как в нашем мире оно стремительно мчится.

Если обратить внимание на пространство того света, мы столкнемся с особым пространством избушки Бабы-Яги, когда герой заходит, ест и ночует в ее доме, который до этого описывался как место, в котором еле-еле помещалась одна хозяйка. Целый дворец того мира или сад герой сворачивает до размеров яйца или способен положить в сундучок, чтобы принести на белый свет и развернуть до прежних размеров.

Иногда, чтобы попасть на тот свет, необходимо спуститься в какую-нибудь яму или колодец. То есть опять в роли границы между тем миром и этим выступает особое отверстие в земле. Но граница бывает не только земная, но и водная. Так, в сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» герой попадает в царство морского царя через озеро.

Реже встречается такой мотив: чтобы попасть в иной мир, герою необходимо забраться на вершину горы. Порой герою помогают достичь того мира волшебный конь или огромная птица. Иногда встречаем расположение иного мира на острове, так называемом «змеином царстве».

Перечислив основные границы между нашим и тем миром, мы приходим к выводу, что иной мир, по представлениям наших предков, находится либо внизу, либо на одной плоскости, но очень далеко от мира нашего (обязательно за морями или лесами), реже в представлении наших предков иной мир находился выше нашего мира.

Потусторонний мир очень похож на наш: там есть города, сады, луга, живут люди. Однако кроме людей в потустороннем мире обитают и чудовища (драконы, змеи, Кощей), одни из которых способны пересекать границы между мирами и летать по нашей земле, собирая себе дань (в основном, змеи), другие же практически всегда живут на границе между мирами (Баба-Яга).

Территория царства, где живет герой, территории других царств нашего мира всегда четко определены. Уже в древние времена славяне считали, что родная земля помогает и защищает ее обитателей, поэтому было необходимо четко определять ее границы.

Все локусы волшебной сказки связаны дорогами или тропинками. Дорога и тропинка в сказке играют особую роль, являясь либо путем в иное царство (клубочек), либо границей между царствами и землями.

Кроме разных царств и земель, на белом свете сказкой выделяются совершенно особые локусы: поле, сад, берег и луг – места встречи, пересечения двух миров. В чистое поле выезжают герои биться с чудовищами иного мира. Сад – место, куда могут проникнуть обитатели другого мира и одновременно особое культивированное чудесное место. Зеленый луг является благодатным местом. Здесь отразились древнейшие представления о заповедных лечебных территориях. Берег реки или моря, расположенные недалеко от границы миров, рассматриваются как опасные места.

Подводя итог всему вышесказанному, мы делаем вывод, что народные представления об окружающем мире основывались на четком разделении всевозможных локусов, а также на противопоставлении мира иного и нашего, и одновременном выявлении общих черт обоих миров.


Коваленко С.Г. Реформы управления в России второй половины ХХ в. и их влияние на современные трансформации управленческой системы в контексте синергетического подхода

Kovalenko S. The Russian Governance Reforms in Second Half of XX century and Their Influence upon Modern Transformations of This Sphere (Synergetic Approach)

В центре нашего внимания – управленческие реорганизации одного из самых противоречивых периодов в истории страны. Мы попытались осмыслить проведение управленческих реформ и результаты этого процесса на дальнейшую судьбу нашей страны. Именно в это время СССР выпал уникальный исторический шанс, выйти на качественно новый уровень модернизационного развития. Для этого и проводились реформы. Внутреннее противоречие которых состояло в выдвижении новых целей и невозможности их достижения без постепенного изменения во всех сферах жизни, начиная с системы управленческих отношений. Середина 50 – 70-х гг. ХХ в. время когда вопрос об эффективности управления был впервые в истории советского государства был инициирован в экономической плоскости. Различие между реформами 1957 г. и косыгинской реформой 1965 г. состояло только в том, что во времена Н.С. Хрущева для этой цели были проведены управленческие преобразования (переход к территориальному принципу руководства), а в начале брежневской «стабилизации» была сделана попытка внедрения рыночных элементов в советскую систему хозяйствования. Этого не произошло. Результатом реформ стало укрепление бюрократического рынка, на котором происходил обмен всем тем, что имело какую – либо ценность (решения, властные полномочия и д.р.).

Во времена Л.И. Брежнева стабилизация управленческой системы позволила бюрократической элите общества почувствовать себя в новом качестве – не исполнителями воли государства (пускай и не без пользы для себя), а реальными игроками в вопросах формирования внутригосударственной политики. Поэтому брежневские времена можно только частично назвать «застоем». Изменения управленческой составляющей государственной политики происходило в названном русле постоянно.

После прихода к власти К.У. Черненко и до М.С. Горбачева реформы управления носят ярко выраженный характер временных мер. Пожалуй, именно этот период в истории страны наглядно демонстрирует паралич управленческой системы в рамках существующей системы общественной. С помощью жестких мер с такой ситуацией пытается бороться Ю.В. Андропов, но они не имели ощутимого результата.

Согласно синергетическим принципам, система, оказавшись в режиме бифуркации, может быть выведена из него на основе новых базисных структур, ценностей и норм поведения. Начиная со времен перестройки все реформы управления направлены на поиск и формирование новых оптимальных структур внутренней жизни страны. После 1991 г. и до настоящего времени этот процесс осуществлялся в условиях смены политического строя. В обществе лишенном монократии коммунистической партии отсутствовал общественный консенсус, необходимый для эффективного государственного управления. Мафия в союзе с постсоветской бюрократией развязали криминальную войну за сферы влияния. Все это делало управленческие реформы возможными только на уровне рефлексии на наиболее злободневные вопросы внутренней государственной политики вплоть до начала ХХI в.
Краюшкина Т.В. Мотив вибрационных ощущений в русской народной

волшебной сказке Сибири и Дальнего Востока



Krayushkina T. Motive of Vibrating Sensations in Russian Folk Magic Fairy Tale of Siberia and the Far East

Особый интерес представляют вибрационные ощущения. Психолог Б.Г. Ананьев перечисляет несколько гипотез этого явления. Первая из них – гипотеза тактильного происхождения, которая “полагает, что рецептором вибрационных ощущений являются обычные тактильные рецепторы кожной поверхности”. Согласно этой гипотезе, вибрационное ощущение занимает переходное положение между тактильным ощущением и слухом. Вторая гипотеза причиной вибрационных ощущений видит костную проводимость вибрации, т.е. “рассматривает вибрационные ощущения как чувствительность “избирательно-костную”. По третьей гипотезе, которой придерживался и сам Б.Г. Ананьев, вибрационное ощущение “является как бы отражением передачи вибраций из внешней среды во внутреннюю”.

Мотив вибрационного ощущения характерен для сказок на сюжет 313А, В, С Чудесное бегство. Этот мотив объединяет общее для них действие – герой (или героиня) прикладывается ухом и слушает, далеко ли от них находится погоня. Мотив имеет несколько разновидностей. В первой погоню слушает только героиня. Она сразу слышит погоню: “- Ах, Ваня, опять за нами есь погоня”.

Во второй разновидности герой слушает, но не слышит, затем героиня слушает и слышит. Сказка подчеркивает продолжительность действия: герой долго вслушивается, но все равно ничего не слышит: “Он лег, слушал, слушал:



  • Нет, - говорит.

Тогда она сама легла и говорит:

Погоня за нами, спасаться надо”.

В другой сказке героиня по звуку определяет расстояние, на котором от них находится погоня: “- Вот, - говорит, - сейчас догонит”.

В третьей разновидности герой по просьбе невесты слушает и слышит, но звук искажен: “ – Да, гыт, точно комары пищат”. Героиня объясняет: “ - Это не комары пищат, а погоня за нами” (313В Чудесное бегство и 301А Три царства).

В четвертом типе герой слышит неискаженный звук. “Он приложился ухом к земле и слышит потоп.



- Да, - говорит, - есть погоня”. По силе потопи (“жостокая потоп) невеста определяет, что в погоню отправился ее отец.

В сказке встречается и еще один мотив, связанный с вибрационными ощущениями: ведьма слушает, жив ли герой, которого она пыталась отравить: “Непросская ведьма прислонила ухо к его груди.



-Ух, судорога, как же я ошиблась? Живой ведь он!” (“Непросская ведьма” (СУС аналогий не дает)).

Таким образом, вибрационные ощущения в сказке поданы своеобразно: персонажи воспринимают вибрацию помощью слуха, прикладываясь ухом к горизонтальной поверхности (земле или груди). Это отчасти соответствует научной гипотезе и одновременно отражает одно из древнейших представлений о восприятии мира человеком, которое сохранила и донесла до наших дней волшебная сказка. Вибрационные ощущения важны в паре персонажей герой и вредитель (в других группах персонажей или восприятие этого ощущения для одного персонажа для традиционной сказки не характерно). Герой воспринимает вибрацию, чтобы получить информацию о преследователе (чувствуя сильную или слабую вибрацию, герой приходит к выводу, на каком расстоянии от него находится объект, который он слышит), а вредитель – чтобы понять, причинил ли он вред герою.



Латушко Ю.В. Политика родства: модели трансформации социо-политических систем полинезийцев

Latushko Yu. The Kinship Politics: the Models of Transformation of Socio-Political Systems in Polynesia

Согласно К. Эмори, океанские переходы полинезийцев за сотни и тысячи миль должны были организовываться вождями, отсюда их особое значение в полинезийских обществах, но также очевидно, что степень экономической и политической свободы, какой пользовались вожди различных полинезийских обществ, была неодинаковой.

Кратко остановимся на двух типологиях полинезийских обществ.

1) В основу типологии М. Салинза положен уровень стратификации того или иного островного общества. Вариативность полинезийских культур считалась проявлением специфической эволюции, которая рассматривалась им как филогенетическая трансформация культурных форм в результате адаптации к естественной (суперорганической) среде. М. Салинз выделял следующие группы полинезийских обществ:

1. Максимально стратифицированные (Тонга, Гавайи и др.).

2. Минимально стратифицированные (Токелау, Пукапука).

3. Переходные общества (Мангаиа, о. Пасхи и др.).

2) И. Голдман предложил другую типологию, исходя из гипотезы о существовании острой борьбы за статус и ранг среди вождей:

1. Традиционные общества (Новая Зеландия, Тонгарева и др.).

2. Открытые общества (Мангаиа, Пасхи, Ниуэ, Ротума и др.).

3. Стратифицированные общества (Тонга, Гавайи, Таити).

М. Салинз и И. Голдман подходили к факторам общественного развития полинезийцев с разных точек зрения. Первый делал акцент на условиях природной среды, второй – на условиях среды социальной (борьба за статус). Эти две точки зрения не противоречат друг другу. С одной стороны, корреляция между средой обитания и сложностью социальной организации в Полинезии прослеживается достаточно чётко. Самыми сложными обществами были общества «высоких» вулканических островов. И, наоборот, социальная организация атолловых обществ отличалась своей простотой. Но «простота» в данном случае связывалась со степенью стратификации общества. Между тем, социальные системы никак нельзя признать «более простыми» по отношению к другим, беря за основу лишь критерий иерархичности их социальной структуры или степени централизации.

Н.А. Бутинов условно выделял два основных типа родоплеменной организации у полинезийцев – «тонганский» и «ирокезский». В первом случае общественная иерархия основывалась на вертикальных связях. Основным здесь, как отмечал С.А. Токарев, был принцип генеалогического старшинства, регулирующий личный состав сословий. Подобная организация общества была названа Р. Ферсом «рэмиджем», П. Киршоф предложил называть её коническим кланом. Во втором случае социальная структура определялась характером горизонтальных взаимодействий советов домохозяйств, общинных старейшин. На практике существовали общества, сочетавшие и те, и другие признаки. Очевидно, что концепт «племени» не вполне подходит для обозначения политических форм социальной жизни полинезийцев. То, что Н.А. Бутинов называл «тонганским» и «ирокезским» типами племени фактически было двумя основными путями трансформации семейно-родственной организации в политические формы. М. Салинз указывал на существование двух основных типов родственных (десцентных) объединений на вулканических островах Полинезии, которые «равным образом интегрируются в политические институты различной формы» – рэмиджей и «усечённых десцентных линий». Базовой характеристикой рэмиджа является его экстерриториальность. Такая структура может охватывать собой часть острова, целый остров или даже группу островов, оставаясь при этом одной таксономической единицей. Сегменты рэмиджа (отдельные домохозяйства) могут образовывать различные рекомбинации в зависимости от экологических или экономических факторов. Таким образом, один или несколько максимальных рэмиджей могут становиться готовой формой для образования отдельной политической единицы – сначала простых, а затем и сложных вождеств. На базе ранговой иерархии формировался прообраз «штаба управления», где верховный вождь оказывался на его вершине, а главы сегментов максимального рэмиджа становились правителями «на местах». Так из родственных объединений вырастали объединения политические.
Мун А.В. Предпосылки и истоки формирования концепции «Восточного

общества у раннего К. Виттфогеля



Mun A. Premises and Origins of the Early Wittfogel’s “Oriental Society” Concept

Карл Виттфогель известен в отечественной историографии как автор знаменитой книги «Восточная деспотия» (1957), благодаря которой он прослыл как еретик и ренегат среди ортодоксальных марксистов. В этой книге представлена законченная концепция «агробюрократического», или «гидротехнического общества» позднего Виттфогеля, дано обоснование единой природы советского строя в России и строя восточных деспотий, в которых бюрократия, опирающаяся на мощь государства, выступает в качестве правящего и эксплуатирующего класса, и дана пессимистическая оценка роли России в мировой истории как «родины социализма». Гораздо меньше у нас известен ранний Виттфогель, несмотря на то, что в 1920-х гг. на русский были переведены три его больших работы: «Наука в буржуазном обществе» (1924), «Пробуждающийся Китай» (1926) и «Геополитика, географический детерминизм и марксизм» (1929). Между тем, истоки оригинальной виттфогелевской концепции «восточного общества» следует искать именно в 20-х гг.

Свою научную карьеру К. Виттфогель начинал, будучи активным участником молодежного социалистического движения, а затем и членом компартии Германии (с 1920 г.). Естественно, что он начинал с критики буржуазного общества и буржуазной науки. С военных лет и вплоть до 1925 г. научная деятельность Виттфогеля была тесно связана с Лейпцигом. Благодаря кипучей деятельности историка К. Лампрехта, Лейпциг в то время превратился в главный, если не единственный, центр позитивизма в Германии. От него Виттфогель унаследовал положительную оценку роли позитивизма в становлении «науки об обществе» и негативное отношение к неокантианской методологии как методологии агностицизма.

До 1925 г. молодой Виттфогель пытается комбинировать позитивистскую методологию с поверхностно освоенными подходами Маркса и Вебера, которые трудно совместить. Итогом этих усилий была его работа «Пробуждающийся Китай», написанная в 1925 г. В этой работе он комбинирует идеи Маркса о сущности «восточной деспотии» с идеями Вебера о роли «могущественной гидротехнической бюрократии». Странно, но Вебер никогда не связывал бюрократию и деспотию, а Маркс так и не указал, кто является «правящим классом» в восточной деспотии. Виттфогель показал, что правящим классом являются чиновники, контролирующие средства производства и присваивающие прибавочный продукт, и ввел новое понятие «класс-государство». Здесь он впервые использовал понятие «азиатский способ производства», почерпнутое в 3-м томе «Капитала» Маркса.

Виттфогель познакомился с подборкой работ «Маркс о Китае и Индии», опубликованной Д. Рязановым в Москве (1925). Особенно важной представлялась идея Маркса связать застойность Востока с особенностями автаркичных восточных общин, соединяющих земледелие с домашним ремеслом и составляющих основу восточных деспотий. Разрушить эту общину в Индии оказался способен лишь британский капитализм. Еще большее впечатление на Виттфогеля произвела публикация Рязановым фрагмента рукописи «Немецкой идеологии» под названием «Маркс и Энгельс о Фейербахе» (1926), в которой Маркс подчеркивал важную роль эмпирических исследований для исторического материализма. В 1928 г. Виттфогель посетил Москву, где встречался с главными защитниками концепции азиатского способа производства в Советском Союзе Л. Мадьяром и Е. Варгой.

Третья часть под названием «Экономика и общество Китая» (1931) завершает творчество раннего Виттфогеля и характеризует его уже как оригинального мыслителя, глубоко знающего марксиста с коммунистическим мировоззрением. Однако в отличие от ортодоксальных марксистов, научную объективность Виттфогель ставит выше партийности. Он сознательно стремится синтезировать марксизм с веберианством, комбинируя Марксову концепцию способов производства и социально-экономических формаций с Веберовской концепцией бюрократии и власти. Маркс и Вебер писали о кризисе буржуазного общества. По Марксу, кризис вытекал из сущности капиталистического способа производства; по Веберу – из бюрократизации буржуазного общества. Виттфогель развивал концепцию кризиса восточного общества, который вытекал как из самого способа производства, так и из структуры общества, основанного на власти бюрократии.


Панченко В.В. Проблема исторического перехода: эстетический аспект

Panchenko V. The Historical Transition Problem: Aesthetic Aspect

В сообщении актуализируется проблема исторического перехода, как смена одной стадии другой, как изменение ценностных установок, как ситуация альтернативности.

Анонсируется взгляд на проблему «перехода» в концепциях таких исследователей в гуманитарной области: Сорокина, Лотмана, Пригожина и др.

Констатируется позиция о расцвете гуманитарных наук в переходное время, и в частности изменение общественного сознания способствует активизации художественного сознания в такие периоды.

Особое внимание уделяется в сообщении переходной ситуации рубежа 19-20 вв. в России, и показывается неоднозначность ее оценки от упадка до ситуации возрождения. Наиболее ярко проблема исторического перехода в данный период может быть отражена на примере художественной ситуации, где художественная переходность рассматривается как перегруппировка всех существующих стилевых потенциалов.
Поповкин А.В. Сопоставление форм осмысления индивидуально-личного

начала человека в христианской культуре России и Европы и нехристианских культурах Восточной Азии: к вопросу о перспективах личностно-центрированного подхода



Popovkin A. Comparative Investigation of Understanding of Personality in

Christendom (Russia and Europe) with non-Christian Culture of East Asia: on the Problem of Future Trends of Person-Centered Approach

В последнее время основная задача личностно-центрированного подхода, состоящая в выявлении «модальных» типов личности для каждой культуры, стала вызывать все больший пессимизм.

С точки зрения философской антропологии, сама возможность применения подобного подхода ко всем культурам может и должна быть поставлена под вопрос, поскольку:

1) Категория личности, укорененная в европейской и российской ментальности, исторически получила свое развитие в рамках христианско-платонической школы мысли. Важнейшим толчком к развитию этой концепции послужили попытки осмысления философами, воспитанными в неоплатонической традиции, христианского догмата о троичности Бога. Честь философского открытия категории личности принадлежит бл. Августину, а благодаря каппадокийцам Личность получила онтологический статус. В целом Православное богословие понимает под Личностью (Ипостасью) своего рода энергию, смысловое проявление Сущности.

2) Важным моментом, характеризующим европейско-христианское понимание индивидуально-личностного начала в человеке, стало декартовское открытие автономии человеческой субъективности. Фактически с указанного периода это начало стало осмысляться как суверенный внутренний Мир, так или иначе связанный с внешним миром, но несводимый к нему.

3) Существуют культуры, не выработавшие ясного осмысления индивидуально-личностного начала в человеке, либо не придающие ему такого фундаментального значения, как христианские культуры. К таковым относятся практически все современные нехристианские культуры. Можно утверждать, что традиционные культуры малых народов Дальнего Востока, китайские конфуцианство и даосизм, а также чань-буддизм не мыслят индивидуально-личностное начало в человеке как суверенный внутренний Мир, не полагают его в качестве базовой культурной ценности (правда, чань-буддизм усматривает личностный аспект в Абсолюте).

С другой стороны, неверно утверждать, что указанные культуры, в том числе и находящиеся под влиянием родового сознания традиционные культуры малых народов Дальнего Востока, вообще не знают индивидуально-личностного начала. Для применения личностно-центрированного подхода в исследовании таких культур необходимо понять, как вообще родовое сознание может осмыслять личность, каковы альтернативы христианскому решению.

А.Ф.Лосев, исследуя древнегреческие мифы, обнаружил, что в общинно-родовом сознании не было и не могло быть четкого логического различия между идеей вещи и самой вещью. Для такого сознания каждая вещь непосредственно являет свою сущность. Так, каждый член рода имел на своей одежде соответствующий орнамент и т.п. Поэтому, глядя друг на друга, носители общинно-родового сознания легко «считывали» сущность: этническую и родовую принадлежность, а также статус в родовой иерархии.



На основании вышесказанного можно сделать вывод: в европейско-христианском менталитете смысловое проявление индивидуально-личностного начала разворачивается главным образом во внутреннем, психическом «пространстве» человека, образуя потенциально бесконечный внутренний мир личности. Альтернативой служит смысловое проявление индивидуально-личностного начала во «внешнее» пространство в нехристианских культурах. В качестве такового выступает, прежде всего, человеческое тело, причем как непосредственно, так и в опосредованной форме в виде национально-родовой одежды и т.п. Кроме того, возможно, внешней разверткой следует признать и конфуцианское филигранное выстраивание социальных связей и отношений индивида.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   36


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница