В. А. Воронцов природа языка и мифа в свете антропосоциогенеза



страница7/50
Дата10.03.2018
Размер3.91 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   50

I.2. Наш взгляд на антропосоциогенез

Отсутствие убедительных теорий, позволяющих комплексно решать проблемы антропосоциогенеза, побудили нас выработать собственный взгляд на антропосоциогенез, обоснованию которого посвящены следующие работы [Воронцов, 1990; 1994; 1998; 2003 и др.].

Под социальностью есть все основания считать обслуживание (эксплуатацию) человека человеком. Строго монистический взгляд на антропосоциогенез обеспечивается, если в качестве его главной движущей силы выбрать не половой, а родительский инстинкт, который по своей природе является социальным, духовным. Наличие этого инстинкта делает беспочвенными любые попытки противопоставить биологическое социальному, придумывать специальные социальные инстинкты, а также фантазировать по поводу природы социального, духовного.

При рассмотрении родительского чувства следует соблюдать принцип историзма. Глубоко права М. Мид, которая пишет: «Мужчинам нужно прививать желание обеспечивать других, и это поведение, будучи результатом научения, а не врождённым, остаётся весьма хрупким и может довольно легко исчезнуть при социальных условиях, которые не способствуют его сохранению. Женщины же, можно сказать, по самой своей природе являются матерями, разве что их специально будут учить отрицанию своих детородных качеств» [Мид, 1991, с. 283].

Родительской заботой, воспитанием можно объяснить широчайший спектр феноменов человека, не прибегая к отрешённым от практики гипотезам. Воспитание сливает социогенез и морфогенез в неразрывное целое. Дело в том, что естественный социум, состоящий из кормящей матери и ребёнка, предполагает не только материнское чувство, но и материнские руки. Этот социум, эти руки позволяют увидеть, ощутить, познать естественные истоки человечности, духовности, мудрости.

Истоки сознания, социальности связаны с заботой о бесконено слабом, бесконечно дорогом, бесконечно сложном организме, а не о камне. Воспитание имеет естественные корни и неразрывно связано с развитием, прогрессом, причём не только человека. Так, например, К.Д. Ушинский в своей книге «Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии» писал: «Слово воспитание прилагается не к одному человеку, но также к животным и растениям, а равно к историческим обществам, племенам и народам, т. е. к организмам всякого рода, и воспитывать в обширнейшем смысле слова, значит способствовать развитию какого-нибудь организма посредством свойственной ему пищи, материальной или духовной. Понятия организма и развития являются, следовательно, основными понятиями воспитания» [Ушинский, 2001, с. 92].

Родительский инстинкт, родительская забота имеют свою динамику, поскольку движущая сила равна силе противодействия. Жизненные невзгоды, препятствующие реализации родительского инстинкта, могли вызвать к жизни примата, у которого забота о конкретном потомке не ограничена определённым количеством сезонов. Человек, человечество являются носителями абсолюта родительской любви, о чем писали многие. Так, например, К.Д. Ушинский писал: «Что же касается до отличия инстинктивной материнской любви, общей всему живущему, от материнской любви женщины, то это различие заключается в том, что тогда как инстинктивная любовь прекращается… материнская, чисто человеческая любовь, не знает себе предела» [там же, с. 139]. Становление этого абсолюта само требует объяснения, поэтому крайне важно выявить причины, которые предельно осложнили реализацию родительского инстинкта у наших предков, создали условия, когда выживали только потомки предельно любвеобильных мамаш. Эти причины не следует отождествлять с движущей силой, поскольку они разнонаправлены. Сопротивление среды, канавы, ямы и движущую силу, двигатель трудно спутать. Между тем факторы, которые способствуют исчезновению вида с лица земли, очень часто рассматриваются в качестве движущей силы, обеспечивающей прогресс этого вида, а о родительском инстинкте, борьбе за жизнь исследователи часто забывают.

Исследователи уже давно заметили, что многие особенности воспроизводства нашего вида становятся понятными, если вспомнить об особенностях образа жизни наших далёких предков. Жизнь на деревьях — это такой способ существования, при котором сокращение числа одновременно рождаемых детёнышей повышает приспособленность к воспроизведению вида. Вот, что пишет по этому поводу Дж. Харрисон с соавторами в книге «Биология человека»: «Забота о новорожденных представляет особые трудности для животных, постоянно обитающих на деревьях. Поэтому можно думать, чем меньше численность потомства, тем больше шансов его вырастить. У всех приматов существует явная тенденция производить на свет одновременно не более двух или трех потомков, а у многих рождается только один» [Харрисон, 1979, с. 51].

«Согласно классическим представлениям, самые древние предки будущих гоминид обитали в саванновых средах, и это обстоятельство сыграло важную роль в их эволюции» [Фоули, 1990, с. 244]. Саванны встречаются в тропических зонах, в которых годовой уровень дождей составляет 250—2000 мм, а сухой сезон длится от 2,5 до 10 месяцев. «Вследствие сухости здесь нередко возникают пожары, которые играют важную роль в поддержании структуры растительных сообществ» [там же, с. 248—249]. После лесных пожаров, вызванных длительной засухой, стада приматов могут лишаться не только средств пропитания, но и традиционных мест спасения от хищников.

Переход к наземному образу жизни порождал целый комплекс проблем. Положение усугублялось тем обстоятельством, что непосредственные предки будщих гоминид были крайне миниатюрны. По мнению многих исследователей, именно карликовые шимпанзе по сравнению с обычными имеют в своём физическом строении черты инфантилизма и примитивности и стоят ближе к общему предку рода Pan, чем любые другие ныне живущие антропоиды. Следовательно, именно они ближе и к общему предку понгид и гоминид. Некоторые авторы обращают особое внимание на значительное сходство скелета у хадарских гоминид и карликовых шимпанзе. Ряд специалистов считает, что карликовые шимпанзе (бонобо) может считаться моделью общего предка австралопитеков (прегоминид), позднее древнейших гоминид, а также шимпанзе и горилл.

Сейчас можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что эволюционные пути наших предков и предков ближайших родственников — современных африканских человекообразных обезьян — разошлись где-то в интервале от 8 до 4,5 млн. лет назад. До последнего времени было принято выделять следующие основные этапы в эволюции человека: дриопитек (рамапитек) — австралопитек — человек умелый — человек прямоходящий — неандертальский человек (палеоантроп) — неоантроп (это уже человек современного типа, Homo sapiens sapiens).

В настоящее время среди гоминид самый солидный возраст — от 6 до 7 млн. лет — постулируется для черепа, найденного в Чаде в 2002 г. и послужившего основанием для выделения рода и вида Sahelantropus tchadensis. Хотя объём мозговой полости в данном случае не превышает 380 куб. см., что даже несколько меньше, чем средний объём мозга шимпанзе, такие признаки, как продвинутое к центру основание черепа положение затылочного отверстия, относительно плоское лицо и небольшой размер клыков как будто указывают на принадлежность их обладателя к гоминидам (Brunet et al., 2002). К гоминидам можно отнести и костные останки Orrorin tugensis, найденные в Кении и имеющие возраст порядка 6 млн. лет (Senut et al., 2001). Ещё одним кандидатом в наши древнейшие предки является Ardipithecus ramidus, извесный по находкам в Эфиопии. Первоначально фрагменты скелета этого существа были обнаружены в 1994 г. в отложениях, сформировавшихся 4, 4 млн. лет назад, но впоследствии к ним добавилось ещё несколько костей, древность которых оценивается в 5,2—5,8 млн. лет. Правда, их обладателя выделяют в особый подвид, именуемый A. r. kadabba (Haile-Selassie, 2001).

Открытие A. ramidus, O. Tugenensis и S. Thadesis показало, что гоминидная линия эволюции выделилась не менее 5 млн. лет назад и что те несколько видов австралопитеков, которые ещё недавно считались нашими древнейшими предками, на самом деле далеко не исчерпывают собой всего разнообразия форм ранних гоминид. Между тем именно австралопитеки остаются пока главным источником сведений о самых ранних стадиях эволюционной истории наших предков.

Вопрос о том, как миниатюрные существа, лишённые острых клыков и быстрых ног ухитрились выжить в саванне, полной хищников, уже давно волнует исследователей. Наиболее эффективно данная проблема решается путем использования различного рода предметов в качестве орудий. Нет ничего удивительного в том, что обезьяны, ведущие наземный образ жизни, используют различные предметы, а шимпанзе «используют орудия в природе регулярно в различных целях, причем это регистрируется в разнообразных местах обитания: в густом лесу, саванне, лесистой местности» [Фридман,1985, с. 172].

Замечено также различное использование подобного рода орудий в зависимости от пола: если самки более энергично употребляют их для добывания пищи, то самцы — чаще как оружие (сучья, палки, жерди, камни) [там же, с. 173].

По поводу использования палок обезьянами очень интересные факты и выводы приведены в книге В.К. Никольского и Н.Ф. Яковлева «Как люди научились говорить». Авторы пишут: «Когти высших обезьян мало приспособлены для раскапывания почвы. Наблюдения, сделанные над живущими в неволе обезьянами, показали, что шимпанзе очень нравится употреблять палку для копания. При этом шимпанзе схватывает палку, служащую для копания, самыми разнообразными способами, смотря по надобности, не ограничиваясь применением силы рук, но на твердых местах долбит отвесно вниз, прихватывая верхнюю часть палки зубами и пуская в ход замечательную мускулатуру рта и затылка. Столь же часто обезьяна употребляет для этого ноги: подошвой, в высшей степени нечувствительной, шимпанзе с силой надавливает на верхний конец палки, который держит в руках несколько наискось и таким образом заставляет её глубоко входить в землю. Любопытно отметить, что нажимание ногой не было перенято шимпанзе у человека. Так называемого "копания лопатой" на острове Тенерифе в Африке, где производились наблюдения над обезьянами, не знают. Животные на острове уже давным-давно приучились после исчезновения зелени во время летнего зноя выкапывать из земли корешки и жевать их... В этом случае употребление обезьянами палки очень близко походит на применение палки для копания многими дикими племенами. Тасманийцы и австралийцы именно так пользовались заостренной палкой до открытия их европейцами, отыскивая в земле клубни, коренья и мелких животных.

Таким образом, наблюдения показывают, что у современных человекообразных обезьян есть способность употреблять предметы, находимые ими в готовом виде, в качестве естественных орудий» [Никольский, 1945, с. 17].

Познакомиться с заостренными палками наши далекие предки могли при лесных пожарах. Лишая традиционного убежища, пламя лесного пожара оставляет после себя огромное количество заострённых палок. Э. П. Фридман пишет: «Любопытно, что при лесных пожарах, когда случайно поджариваются плоды, орехи или дичь, шимпанзе правильно постигают пользу огня и лакомятся "приготовленной" пищей» [Фридман, 1985, с. 175].

Заостренные и закалённые на огне палки могли оказаться очень эффективными не только при разгребании пепла. Они позволяли преодолеть тот технологический рубикон, который отличает процесс добывания пищи тасманийцем или австралийцем от добывания пищи обезьяной.

Заостренная палка-копалка (копье) является также весьма эффективным средством защиты и нападения. Это грозное оружие помогло обеспечить нашим предкам безраздельное господство на суше и на море. Оно сделало своего владельца царём природы уже на самом начальном этапе антропосоциогенеза. Вот что пишет по данному поводу знаток образа жизни первобытных племен Я. Линдблад: «Вплоть до недавнего времени практически все народы первобытной культуры пользовались копьем, — и с каким успехом! Рассказывают, что пигмеи в одиночку убивали слона: бесстрашно и расчетливо они в сумерках леса подбегали сбоку к пасущемуся великану и вонзали ему копье прямо в сердце!» [Линдблад, 1991, с. 181]. Против копья не выстояли мамонты, против копья бессилен и кит. Есть все основания полагать, что оружие, которое сделало человека царём природы, вовсе не придумано, а введено в культуру. В этой связи глубоко ошибочны любые попытки связывать истоки человеческого сознания, с процессом придумывания и изготовления орудий.

О достижении господства над внешними врагами уже древнейшими предками человека догадываются не только антропологи. Так, например, Б. В. Якушин в своей книге «Гипотезы о происхождении языка» пишет:.«И такого господства первобытный человек достигал. Разве не об этом говорит тот факт, что его становища часто находят не в пещерах, которые могли бы иметь оборонительное значение, а на "открытых" местах — в слоях песчаника, вулканического туфа, в глинистых отложениях на берегах рек. Именно в таких местах были сделаны почти все находки в Восточной и Южной Африке австралопитековых. Дюбуа не обнаружил питекантропа в пещерах о. Суматры. Он нашёл его в раскопках берега реки на о. Ява. И только после того, как первобытный человек стал распространяться в горы и на Север и с усилением влияния оледенения, он стал искать в пещерах убежище от холода и обогреваться костром (синатроп)» [Якушин, 1984, с. 113]. В этой связи глубоко ошибочны попытки представить первобытного человека неким беспомощным существом и связать истоки его духовности со страхом перед чуждыми ему стихиями. Подобного рода предрассудок характерен для исследователей, исповедующих марксизм. Так, например, по мнению известного советского религоведа С.А. Токарева, условие, поддерживающее веру первобытных людей в сверхъестественный мир, «это — бессилие человека: его беспомощность в борьбе с природой при первобытнообщинном строе…» [Токарев, 1986, с. 23].

Введение в культуру различных предметов может осуществляться методом проб и ошибок, который широко распространен у животных, однако этот метод имеет свои естественные границы. Дело в том, что введение в культуру острых колющих, рубящих, режущих инструментов методом проб и ошибок может поставить не только отдельных представителей, но и весь вид на грань выживания. Только сознание, только соответствующий уровень заботы о себе и себе подобных способны положить предел инстинктивному животному труду, развитие которого может иметь самые трагичные последствия. Изучение этой грозной стихии со всей очевидностью демонстрирует решающую роль родительского инстинкта, а вовсе не орудийной деятельности в её обуздании.

Материнский инстинкт, как и инстинкт самосохранения способен на многое. Он может побудить матерей воспроизводить людей, а не зверей, и в этом тоже нет ничего противоестественного, надбиологического, наджизненного.

Воспитание человека радикально отличается от воспитания животных. Животные побуждают своих детёнышей во время игры, демонстративного поведения пускать в ход зубы, когти, копыта, рога по всякому поводу и без повода. Они инстинктивно чувствуют, что только таким образом их чада смогут добиться достойного места в жизни. Совсем не сложно представить, чем закончится подобное воспитание, если животное обзаведётся оружием, которое не рассчитано на инстинктивное пользование и попытка освоения которого традиционными методами грозит самыми катастрофическими последствиями для пользователей. Введение в культуру такого оружия невозможно без учёта, обобщения, передачи чужого опыта, причём опыта весьма трагического. Именно трагизм этого опыта, а вовсе не орудия, которые безучастны к человеческим проблемам, побудил матерей воспитывать людей, а не зверей. Дело в том, что только человечность может уберечь ребёнка от попыток использовать смертоносное оружие против приятелей, ближних, против своего социума. Недочеловеки, или недостаточно сознательные существа могли только усугубить положение своего социума, попавшего в критическую ситуацию и вынужденного использовать заострённые палки. Есть все основания полагать, что уже первые антропоиды, которые сумели обезопасить себя от грозных хищников посредством копья, были в полном сознании и настолько человечны, что не пытались решать бытовые проблемы посредством оружия. Этим они выгодно отличались от современного человека. Таким образом, глубоко правы исследователи, которые считают, что становление человека носило скачкообразный характер.

О том, что появление смертоносного оружия у наших далёких предков могло иметь самые катострофические последствия для них, написано много. Так, например, Ю.И. Семёнов в своей книге «Как возникло человечество» писал: «Драки в стадах предлюдей были не только более частыми, чем у обезьян, но и носили более жестокий характер. Обезьяны в большинстве своём являются растительноядными животными. Единственными орудиями, которые они пускают в ход во время драк, являются руки, ноги, зубы. Предлюди были хищниками, владевшими искусством убивать довольно крупных животных дубинами из дерева, кости и камня. Несомненно, что эти орудия они должны были пускать во время драк между собой. Использование дубин и камней в драках имело следствием серьёзные ранения и нередко вело к смертельному исходу» [Семёнов, 1966, с. 132]. Вопреки трудовой теории антропосоциогенеза, которой Семенов старательно придерживался, он был вынужден констатировать, что появление у наших предков искусственных орудий способствовало их озверению, превращению в кровожадных хищников, расцвету зоологического индивидуализма и представляла реальную угрозу их существованию. Он пишет: «Непрерывные, непрекращающиеся драки в стаде предлюдей подрывали систему доминирования. Последняя не только существовала в стае предлюдей, сколько ломалась, нарушалась, перестраивалась. Зоологический индивидуализм в стаде предлюдей достиг своего наивысшего развития и подрывал сам себя, ибо в большей и большей степени становился угрозой самому существованию предлюдей» [там же, с. 133]. Подобного рода взгляды, не оставляющие нашим предкам шансов выжить, вполне уместны, если игнорировать материнский инстинкт, процесс воспитания, которые и позволили ввести в культуру колящие, рубящие, режущие орудия без катастрофических последствий.

Над фантазёрами, подчёркивающими свирепость наших далёких предков, восхваляющими успехи цивилизации и замышляющими в тиши кабинетов самые страшные преступления против человечности, очень едко посмеялся З. Фрейд. В своей работе «Мы и смерть» он писал: «В некотором смысле первобытный человек сохранился доныне и предстаёт нам в облике примитивного дикаря, который недалеко ушёл от первобытных людей. Теперь вам естественно будет предположить, что этот дикий австралиец, житель Огненной Земли, бушмен и т. д., убивает всех без раскаяния. Но вы заблуждаетесь, дикарь в этом отношении чувствительней цивилизованного человека, во всяком случае, до тех пор, пока его не каснётся влияние цивилизации. После успешного завершения свирепствующей ныне мировой войны победоносные немецкие солдаты поспешат домой к жёнам и детям, и их не будет удерживать и тревожить мысль о врагах, которых они убили в рукопашном бою или дальнобойным оружием. Но дикарь-победитель, возвращающийся домой с тропы войны, не может вступить в своё селение и увидеть жену, пока не искупит совершённых им на войне убийств покаянием, подчас долгим и трудным» [Фрейд, 1994, с. 20]. Традиционная культура побуждает замаливать не только убийство врага. Даже порубка живого дерева в традиционных обществах считается большим грехом и требует искупления. Очевидно, что австралопитек был уничтожен более свирепым, более прогрессивным (в смысле свирепости) потомком.

Против плоского эволюционизма выступает всё больше исследователей. Так, например, ещё Ф. Боас писал: «Одна из существенных черт этой теории заключается в том, что вообще цивилизация развивалась путём перехода от простых форм к сложным, и что обширные сферы человеческой культуры развивались под влиянием более или менее рационалистических импульсов. В последние годы мы начинаем признавать, что человеческая культура не всегда развивается путём перехода от простого к сложному, но что по отношению ко многим сторонам перекрещиваются две тенденции, — одна к развитию от сложного к простому, другая — к развитию от простого к сложному.

Всего легче, быть может, прояснить это примером языка, представляющего во многих отношениях одно из важнейших свидетельств истории человеческого развиития. Первобытные языки, в общем, сложны. Мелкие раличия в точке зрения выражаются посредством грамматических форм; и грамматические категории латинского, а тем более современного английского языка, кажутся невыработанными по сравнению со сложностью психологических или логических форм первобытных языков, — форм, совершен неизвестных нашей речи. В общем, развитие языков, повидимому, таково, что более тонкие формальные различия устраняются… Подобные же замечания можно сделать и об искусстве первобытного человека. В музыке, равно как и в декоративном рисунке, мы находим такую сложность ритмической структуры, что с ним нельзя сравнивать в этом отношении современное народное искусство. Особенно в музыке эта сложность столь велика, что попытками подражать ей оценивается искусство опытного виртуоза (Штумпф). Раз выяснилось, что простота не всегда является доказательством древности, легко видеть, что теория эволюции цивилизации до известной степени основана на логической ошибке. Классификация данных антропологии в соответствии с их простотою была переистолкована как порядок, в котором они исторически следовали друг за другом, причём не старались надлежащим образом доказать, что более простое предшествует более сложному» [Боас, 1926, с. 108].

Цивилизация упрощает культуру общения, огрубляет человеческие чувства. В.И. Иохельсон, изучавший культуру юкагиров, которая считалась самой архаичной на территории Российской империи, писал: «Надо действительно удивляться стыдливости примитивного племени, семейная и общественная жизнь которого ещё протекала въ условиях каменного века. От столкновения именно с более культурными народностями, якутами и русскими, стыдливость понизилась у юкагиров. Якут не знает стыда, говорят юкагиры. Древние же юкагиры, говорят последние в своих преданиях, помирали со стыда. Приведу тут один любопытный рассказ, характеризующий стыдливост древних юкагиров. Жили два брата. У них был пýлäi (муж старшей сестры). По обычаю нельзя разговаривать с мужем младшей сестры (nóril), но с пýлäi'ем можно. Поэтому оба брата нередко шутили со своим зятем, баловались с ним, участвовали вместе с ним в играх. Братья же между собой были, как водится, в отношениях неговорения. Однажды старший из братьев отправился на охоту. Вернувшись с охоты домой, он застал в посёлке молодёжь, занятую играми и пляской. Его младший брат, случайно одетый в кукашке (меховая рубаха из оленьих шкур) зятя, находился в цепи кругового танца, будучи обращн спиной к пришедшему. Последний принял младшего брата за зятя, подбежал к нему сзади и, просунув между ног руку, хотел его в шутку испугать, при чем коснулся его половых органов. Младший брат быстро обернулся, чтобы посмотреть, кто это делает. Тогда старший брат заметил свою ошибку и от стыда тут же упал мёртвым. По обычаю его вскрывали, чтобъ узнать причину смерти, и сердце его, по словам предания, оказалось разорванным пополам» [Иохельсон, XIII]. Следует особо отметить, что медикам потребовались огромные усилия, чтобы доказать цивилизованным народам необходимость вскрытия покойников для установления причин смерти. Таким образом, нет серьёзных оснований упрощать эволюцию самой мудрой науки и представлять её ход в виде направленного вектора.

Против плоского эволюционизма свидетельствуют и факты, связанные с изучением первых орудий, с помощью которых были изготовлены искусственные орудия. Лесные пожары случаются не часто, что побудило наших предков к искусственному воспроизведению заостренных палок. Анализ этого производства позволяет обнаружить первые человеческие рубила, первые человеческие кортики, первые человеческие дротики. Многочисленные этнографические наблюдения неоспоримо свидетельствуют о том, что у первобытных людей их зубы служат в качестве весьма универсального орудия. Так, например, современные индейцы окурио своими зубами «очищают сучья от коры, обрабатывают заготовки для топорищ» [Линдблад, 1991, с. 181]. Такой процесс зафиксирован на фотографии из книги Я. Линдблада ( Фиг. 1). Эту фотографию Я. Линдбланд снабдил весьма красноречивой подписью: «Важный инструмент — собственные зубы». Игнорирование этого инструмента исключает всякую возможность проследить генетическую связь между обкусыванием и искусством, между предметом стоматологии и современными стамесками, а также увидеть центры произрастания естественные зубил, резцов и других древнейших орудий. Игнорирование подлинного человеческого инструментария способствует насаждению предрассудка: горячей убеждённости в том, что «единственно подходящими для обработки дерева орудиями могли быть лишь каменные» [Семёнов, 1966, 142].

Пренебрежительное отношение к подлинным человеческим зубилам сыграло презлую шутку над антропологами. В 1953 году произошло событие, которое нанесло сокрушительный удар по профессиональной репутации ведущих антропологов. Выводы трех независимых экспертиз, опубликованные Британским музеем, неоспоримо свидетельствовали о том, что некий злоумышленник подбросил обезьянью челюсть с подпиленными зубами в раскоп, а доверчивые антропологи умудрились скомпоновать её с черепом современного человека, который, по всей видимости, также был подброшен в данный раскоп злоумышленником. На протяжении 40 лет эта химера, названная по месту находки пилтдаунский человек, всерьёз воспринималась антропологами. Практически каждая книга, посвященная происхождению человека, содержала раздел о пилтдаунском человеке. Раскоп в Пилтдауне был объявлен «национальным монументом» Британии.

Разоблачение подделки вызвало громкий общественный скандал. Оппозиция в палате общин английского парламента не преминула обратиться к премьер-министру с ехидным вопросом: «Не скажет ли сэр Клемент Эттли, за что получают жалование антропологи Британского музея?» [Цит. по: Ларичев, 1980, с. 294].

Надо сказать, что третировать антропологов как абсолютных игнорантов в науке начали не депутаты и не пресса. За несколько лет до разразившегося скандала дантист Т. Марстон развернул компанию по дискредитации пилтдаунской подделки. Представитель самой мудрой науки прекрасно разбирался в исходных человеческих зубилах, кортиках, дротиках, ножовках и т.д. Статьи Т. Марстона практически стали началом очищения антропологии от археологических мифов, от мёртвого хлама, который часто рассматривается в качестве подлинных человеческих снастей, ценностей, древностей. Это очищение в настоящее время принимает истерическую форму.

Скандал с пилтдаунской подделкой побудил антропологов обратить самое серьёзное внимание на подлинные человеческие снасти, на подлинные человеческие ценности. В современной антропологии огромным авторитетом пользуется «Антропологическая одонтология», называемая также «Dental antronoloqy» — зубная антропология. Трудно переоценить ту роль, которую играет эта наука при анализе палеонтологических находок, во внутриродовой систематике рода Homo, а также в выявлении взаимоотношений таксонов в пределах семейства гоминид. Так, например, долгое время многие исследователи не признавали австралопитеков гоминидами. В 50-е годы глава английских анатомов Ле Гро Кларк решил раз и навсегда решить данную проблему. Он составил список, содержащий одиннадцать явных и постоянных отличий зубной системы человека и человекообразных обезьян. Проанализировав костные останки аветралопитековых, Кларк установил, что их челюстные системы сближают их с человеком, а отнюдь не с обезьянами. Так сугубо биологические критерии позволили навсегда перечеркнуть сомнения в том, что австралопитеки были именно гоминидами, а не некой разновидностью прямоходящей обезьяны.

Судить о прогрессе и регрессе антропоидов по их челюстям есть много оснований. Дело в том, что челюстно-лицевые органы непосредственно связаны с нашей черепной коробкой. Отношение между объемом головы и объемом тела у человека и гориллы примерно одинаково, поэтому больший объём черепной коробки у человека является следствием миниатюризации его челюстно-лицевых органов. Миниатюрная, подвижная, с рядами ровных зубов челюстно-лицевая система человека позволяет развивать огромные перекусывающие усилия и легко перегрызать грубые волокнистые материалы. Гипертрофию челюстно-лицевых органов антропологи не без основания рассматривают как дегенеративный признак. Не без основания они связывают начальный этап в эволюции человека именно с гоминизацией челюстно-лицевых органов.

Уже у рамапитека челюсти отличаются от типично обезьяньей челюсти дриопитека укороченностью зубной дуги, имевшей, как полагают параболическую, а не П-образную форму. Уменьшенные клыки не выступают из зубных рядов. Отсутствуют диастемы — промежутки в зубном ряду для захождения крупных клыков. Причины для столь радикальной перестройки челюстной системы до сих пор являются загадкой для исследователей, игнорирующих производственные функции наших естественных органов. Надо сказать, что многочисленные факты свидетельствуют о том, что преувеличивать естественный характер нашей наличной собственности, наших зубил нет серьёзных оснований. Дело в том, что систематическое обкусывание конца палки-копалки с целью её заострения должно было породить не только искусство, но и широчайший комплекс представлений о вкусе, прикусе, наружности (орудийности). В статье «Названия цен в разносистемных языках» автором впервые показано, что исходные понятия о наличной собственности связаны с нашими челюстно-лицевыми органами [Воронцов, 1990, с. 94 — 96].

Рефлекторное выполнение исходной производственной операции осложнялось целым рядом обстоятельств. Особые проблемы возникали у подростков, осваивающих эту операцию. Перегрызать волокна им мешали не только выступающие клыки, но и смена зубов. Подобного рода проблемы не могли не породить заботу матерей о наружности (орудийности) своих чад. Надо сказать, что вкус, прикус даны человеку от природы, однако уже очень давно опытные мамаши, бабки с помощью нехитрых технологий научились радикально влиять на форму черепа, челюстно-лицевых органов младенцев. Такая практика позволяет устранить неприемлемый оскал, добиться ножницеобразного прикуса, минимизирующего нагрузки на челюсти при обработке твердых материалов. Надо сказать, что именно древние обычаи менять по своему усмотрению с помощью тугих повязок, вкладышей наружность детей побудила современных стоматологов развивать соответствующую технику. Есть все основания полагать, что именно забота о детях побудила матерей, знахарей ввести в культуру наружность, разработать критерии красоты, которые, «начав регулировать половую активность, вывели процесс эволюции из-под контроля естественного отбора» [Воронцов, 1998].

Инстинктивный половой подбор, инстинктивное производство загоняли наших предков в биологический тупик, порождали монстров, с гипертрофированными челюстно-лицевыми органами. В этой связи в высшей степени наивны попытки видеть в этих факторах движущие силы эволюции. Глубоко ошибочны попытки рассматривать эволюцию челюстно-лицевых органов человека, игнорируя родительский инстинкт, родительскую заботу о наружности детей. Такие древние обычаи, как трансформация челюстей, выбивание, подпиливание клыков при инициации могут получить разумное объяснение в свете этих факторов.

Больше всего на начальном этапе освоения заострённой палки-копалки страдали малыши. «Когда у обезьяны рождается детёныш, он рефлекторно сжимает всеми четырьм конечностями шерсть на теле матери и повисает под её грудью, спиной книзу. В таком состонии детёныш остаётся и тогда, когда спит, и тогда, когда бодрствует. При передвижених матери он, будучи неподвижно соединён с ней, следует везде за ней» [Выгодский, III, с. 272]. Перемещяясь на четырёх конечностях с зажатой в руке палкой-копалкой мать подвергает ребёнка страшной опасности. Естественно, что более короткошерстные мамаши имели больше шансов вырастить потомство. Это не могло не привести к редукции волосяного покрова.

Систематическая гибель детей при перемещении с палкой-копалкой должна была происходить уже при первых попытках использовать заострённую палку. Забота о детях должна была стимулировать прямохождение, поэтому весьма и весьма вероятно, что уже рамапитек «передвигался на двух ногах, используя орудия труда» [Антропология, 2003, с. 23]. Прямохождение в настоящее время считается отличительной чертой австралопитеков. Об их прямохождении свидетельствует в первую очередь строение тазового пояса.

Надо сказать, что заостренная палка отнюдь не исключает специализации пользователей. Она может использоваться хищниками, растительноядными и всеядными существами при выкапывании корней, добывании плодов, рыбы, дичи. Нет ничего удивительного в том, что различия в питании были обнаружены уже у австралопитеков.

В настоящее время принято подразделять австралопитеков на грациальных (классический, южноафриканский австралопитек) и массивных или парантропов. Среди последних обычно в качестве отдельных видов рассматривают массивного южноафриканского австралопитека — робустуса и восточноафриканского австралопитека бойсова, или зинджантропа. Однако есть мнение, что обе эти формы гоминид можно объединить в общую группу парантропов [Хрисанфова, 1985, с. 49].

Надо сказать, что парантроп «был такого же роста, как многие европейские женщины — 1,6 м., но весил меньше чем большинство из них, — около 50 кг.» [Ламберт, 1991, с. 106—108]. Могучим или массивным это растительноядное существо можно назвать только условно. Лишённое мощных клыков, это существо наверняка пользовалось копалкой не только при добывании пищи, но и при самообороне.

Наземный образ жизни австралопитеков при отсутствии естественных средств защиты заставляет исследователей всё чаще говорить об использовании ими орудий. Так, например, Дж. Кларк в своей книге «Доисторическая Африка» пишет, что «уменьшение размеров клыков — одна из характерных особенностей расположения зубов у австралопитековых — совпало с более эффективным применением орудий, явилось его прямым результатом» [Кларк, 1997, с. 65—67]. По его мнению, «большие размеры мозга и характерные особенности скелета свидетельствуют о том, что те операции, которые делают шимпанзе, австралопитековые должны были выполнять намного лучше; более того, сам объем их операций был шире чем у шимпанзе» [там же, с. 57—59]. Есть все основания полагать, что различные приёмы заострения палок как раз и входили в число характерных для австралопитеков операций.

Прямохождение отнюдь не облегчило сбор продуктов питания для самок австралопитеков. Их руки оказались занятыми грудными детьми и копалками. Решить данную проблему можно путем коллективного воспитания детей. Оставив малолетних детей на попечении опытных нянек, можно было более эффективно добывать пропитание. По всей видимости, именно такого рода практика привела к организации наземных стоянок. По поводу этих стоянок Дж. Кларк пишет следующее: «Базовая стоянка является одной из наиболее важных характерных черт образа жизни ранних гоминид, поскольку она представляет место длительного, хотя и временного обитания» [там же, с. 65 — 67].

Наземное воспитание без непосредственной материнской опеки не могло не породить специфических тенденций в морфогенезе австралопитеков. Умение быстро перемещаться, по всей видимости, играло жизненно важную роль в жизни малолетних австралопитеков, которых не торопили осваивать прямохождение. Это умение спасало их от хищников, многие из которых предпочитают охоту на младенцев, боясь отпора со стороны взрослых особей.

У хороших четвероногих бегунов (заяц, гепард и т.д.) передние конечности короче задних. Современные антропоиды (человекообразные обезьяны) имеют длинные руки и укороченные ноги. У человека руки существенно короче ног. Такая морфологическая особенность возникла далеко не сразу. Она начала формироваться ещё в эпоху австралопитеков и воспитание на базовых стоянках сыграло при этом далеко не последнюю роль.

Приобщение к прямохождению, по всей видимости, происходило по мере взросления вместе с приобщением к орудийной деятельности и не являлось естественным способом перемещения у австралопитеков. Не естественно прямохождение и для человека. Об этом говорят не только врачи, которые видят причины многих болезней человека в его плохой адаптированности к прямохождению. Известно множество случаев воспитания человека животными, которые неоспоримо свидетельствуют о том, что человек от природы хорошо подготовлен к перемещению на четырех конечностях. Таким образом, есть все основания рассматривать прямохождение в качестве феномена культуры. Истоки этой культуры неразрывно связаны с освоением прямохождения австралопитеками и их предками.

Коллективное воспитание, а не обработка камня, сыграло главную роль в становлении человека, в пропаганде социальности, сознания, самосознания. Коллективное воспитание порождает разделение труда, специализацию, а также коллективное потребление.

Надо сказать, что объединения матерей существуют и у современных шимпанзе. Вот, что пишут Харрисон и соавторы по поводу различных группировок у этих животных: «Анализ показал, что чаще всего встречаются группы четырех типов. Это, во-первых, группы взрослых самцов, не включающие самок и молодых животных; во-вторых, группы матерей, состоящие из самок с детёнышами, но без "подростков" и бездетных матерей (иногда с примкнувшим к ним пожилым самцом); в-третьих, группы, объединяющие взрослых животных обоего пола, а часто и самок в период эструса, но не подростков; и, наконец, смешанные группы из животных обоего пола и любых возрастных классов.

Функционально эти группы можно дифференцировать следующим образом. Группы взрослых самцов обычно очень подвижны, создают много шума и стремятся и стремятся первыми обнаружить в лесу источники пищи. Группы матерей, напротив, относительно инертны, стараются не создавать шума и обычно остаются на одном месте, переход на новую стоянку, которую они выбирают, ориентируясь по крикам других животных, совершаются быстро и почти бесшумно» [Харрисон, 1979, с. 115—116]. Есть все основания предполагать, что именно на основе таких групп матерей и таких стоянок возникли первые материнские коммуны, обеспечившие пропаганду родительского инстинкта, родительского чувства, социальности, что придало процессу воспитания принципиально иной характер и положило предел зоологическому эгоизму, зоологическому индивидуализму.

Коллективное воспитание детей, отделение орудийной деятельности от быта невозможно без осознания той опасности, которую несут смертоносные порождения человеческих рук. Только осознав эту опасность, матери смогли доверить свои главные сокровища (детей) посторонним людям. Таким образом, родительский инстинкт, страх за детей возвели стену между смертоносным оружием и несмышлёными младенцами.

Исследователей уже давно волнует проблема обуздания полового инстинкта, без решения которой становление человеческого общества весьма и весьма проблематично. По этому поводу высказываются самые различные догадки, которые традиционно не обременены фактами. Предлагаемый взгляд на антропосоциогенез позволяет решать эту проблему фактически. Вот, например, что пишет по поводу половой активности мамаш у народов первобытной культуры Я. Линдблад: «Во время беременности и по меньшей мере год-два после рождения ребёнка женщина, как правило, не просто равнодушна к сексу, а скорее противится ему!

У племени кунг выявлен важный фактор, сдерживающий сексуальную активность: женщина дает ребёнку грудь, приостанавливая тем самым овуляцию, долго после того, как кончилось молоко. Сознательно или бессознательно — это избавляет её от дополнительных тягот. Она не может одновременно ухаживать за двумя детьми, не может, таская за собой двух малюток, собирать растительную пищу и выполнять прочие обязанности. Будь она непрестанно заманчивым сексуальным партнёром, ей был бы обеспечен гораздо более высокий социальный статус» [Линдблад, 1991, с. 175]. Таким образом, родительский инстинкт способен поставить под контроль половой инстинкт.

Во многих языках слова род, племя и пол являются синонимами. Так, например, в арабском языке женес (жинес) - «род», «племя», «народность», «пол» и т.д. [АТРС, 1965, с. 765]. Это подтверждает мысль о том, что издревле роды формировались по признаку пола. Наличие представителей двух полов в стаде способно пролить свет на истоки дуальной организации родов. При этом существует реальная возможность отстроиться от множества спекуляций по данной проблеме, которые не имеют фактической основы.

Коллективное воспитание детей способствует укреплению кровнородственных связей. Дело в том, что матери чисто психологически легче оставить ребёнка на попечении своей матери, сестры, дочери.

Коллективное воспитание позволяет не только выявлять детей с явными психическими отклонениями, но и стимулирует их отсев. Матери, боясь за своих чад, всегда найдут повод и средство избавить общество от психопата. Дети видят отношение взрослых к подобного рода субъектам, что, безусловно, способствует их самоконтролю, самосознанию.

В современной литературе высказываются самые различные взгляды на природу самосознания, о периоде его становления. Так, например, философ А.Г. Спиркин полагает, что «элементарного уровня самосознания» наши предки достигают лишь на стадии родовой общины. «У родового человека, - говорит он, - самосознание находилось в зародыше и развернулось в действительное самосознание в период формирования классового общества» [Спиркин, 1972, с. 168]. Психолог И.С. Кон полагал, что «определённая степень самосознания присуща уже животным». «Высшие животные, - пишет он, - легко усваивают собственные имена, а шимпанзе, обученные языку глухонемых, могут даже говорить о себе в первом лице, используя знак "я" и в какой-то мере описывать свои эмоциональные состояния. Хотя это — результат обучения, многие учёные считают, что можно говорить о наличии у приматов зачатков или элементов самосознания» [Кон, 1984, с. 29].

Прежде чем говорить, о сознании приматов, включая человека, следует вспомнить о характере их познаний. Ситуативное знание как содержание стихийно складывающегося опыта было свойственно всем приматам. Ситуативное знание — это исходное стихийно складывающееся знание, основанное на участии примата в различных ситуациях, которые укладываются в памяти в типичные или обобщённые ситуации.

Склонность животных руководствоваться обобщёнными представлениями позволяет им обходиться минимальным количеством знаков в самых различных ситуациях. Б.В. Якушин пишет: «Поставим себе вопрос: если бы люди общались только в наличной трудовой ситуации, потребовался бы им язык? Трудно представить себе обилие сигналов-команд, их требовалось, видимо, всего несколько (на охоте, при собирательстве, при встрече с чужим племенем): "иди сюда", "иди туда", "бей", "берегись", "вижу (слышу)", стандартные сигналы бытового общения. Выражать эти сигалы могли звуком и или жестом, а обучение действиям вполне могло обойтись подражанием младших членов племени старшим, т.е. без применения каких-либо знаковых средств. Острая необходимость в развитой знаковой системе могла возникнуть лишь в том случае, когда потребовалось сообщить нечто о ситуации, которой не было в наличии, т.е. в условиях воображаемой ситуации» [Якушин, 1984, с. 124.].






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   50


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница