В. А. Воронцов природа языка и мифа в свете антропосоциогенеза


Глава VII. ЗАГРОБНЫЙ МИР И ЕГО ОБИТАТЕЛИ



страница39/50
Дата10.03.2018
Размер3.91 Mb.
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   50
Глава VII. ЗАГРОБНЫЙ МИР И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

VII. 1. Загробный мир
Загробный мир, потусторонний мир, мир иной присутствуют в мифологических системах самых разных племён и народов, находящихся на самых различных ступенях общественного развития. Это свидетельствует о глубокой древности подобного рода идей, их универсальности. Ф. Боас в своей книге «Ум первобытного человека» с полным основанием писал: «Из более общих идей я могу упомянуть о верованиях в страну душ умерших, расположенную на западе, причём для того, чтобы попасть в неё, нужно переправиться через реку; это известное всем нам из греческой мифологии верование распространено также и среди туземных племён Америки и Полинезии. Другим примером может служить идея множественности миров…» [Боас, 1926, с. 86]. Идея множественности миров вполне объяснима, если мы обратимся к нашим естественным вместилищам, к нашим естественным мерам. Наши руки являются естественными масками, шапками-невидимками, убежищами. Они породили представления об иных мерах, мирах, в которых скрываются страдальцы, смертники, а также о невидимых, неявных людях — навьях. Наши пяди способны пролить свет на место, где изначально располагался запад, солярные божества, загробный мир, потусторонний мир, царство смерти. Есть все основания полагать, что мифы о загробной жизни сложились из представлений об агонии, смертельной боли, а путешествия героев в царство смерти породила диагностическая практика. Стремление матерей вызвать в своих чадах сочувствие, сострадание, путём игры в прятки и имитации различного рода мук (хождения по мукам) также сыграло огромную роль в формировании представлений о загробном мире. Вместе с тем, необходимо помнить, что иной мир, чужие руки вполне способны обеспечить обильное пропитание, безбедное существование. Мир иной является нашей колыбелью. В мире ином мы пребываем на заре нашей истории, пока не познаем добро и зло, не отобъёмся от рук, не будем изгнаны из рая.

Если человек плох (болен), то его ждёт страшный суд, причём судьба (диагноз, прогноз) могут обрекать человека на страшные муки до скончания его веков. Загробный мир, который грабастает всё, что подвернётся под руку, перестаёт быть символом насыщения, символом блаженства, безбедного существования. Он превращается в символ мучений и невыразимых страданий. Аид не Эдем.

Нет ничего удивительного в том, что издревле существовали взаимоисключающие суждения о загробном мире. Картины загробного мира могут целиком копировать реальный мир с селениями, где умиротворённые люди живут родовыми общинами, охотятся, женятся, производят потомство, причём «в мифах воспроизводится даже ландшафт, окружающий общину в этом мире» [Петрухин, 1991, с. 453]. В совсем ином свете представал загробный мир перед страдальцами.

Мёртвая хватка, предсмертные судороги должны были породить представление о погружении человеческого тела в пасть (пясть), которая часто рассматривается как вход в царство смерти. В. Пропп по этому поводу пишет: «Вход в царство идёт через пасть животных. Эта пасть всё время закрывается и открывается» [Пропп, 1986, с. 288]. Наши естественные пясти, шкалы, скалы могут сходиться и расходиться (скалиться). Они позволяют пролить свет на природу Скиллы и Харибды. Совсем не сложно увидеть и лодочки первых героев, которые не побоялись этих страшных существ. Ладошки каждого из читающих эти строки наверняка не один раз проскальзывали между Скиллой и Харибдой в самые ранние времена своего осознанного бытия, поэтому весьма наивно искать аргонавтов вне своих собственных органов. Для врачевателей подобного рода подвигы обычны, поскольку без них немыслима диагностика. Далеко не случайно Ясон долго учился у кентавра Хирона, который научил его врачеванию [Hesiod, Theog., 1002 далее]. Имя Ясона в переводе с греческого означает «целитель» [Ботвинник, 1992, с. 687].

Агония, громоздящиеся друг на друга горсти, шкалы должны были породить представление о сходящихся скалах, толкучих горах, запирающих, давящих людей. Из пересказа А.Н. Афанасьева следует, что «в том царстве есть две горы высокие, стоят они вместе, вплотную одна к другой прилегли». Эти горы периодически «расходятся, раздвигаются» [Афанасьев, 204, вариант 2].

Обе горы, скрывающие любимое лицо, породили представления о гробе, загробной жизни, хрустальных гробах, хрустальных горах, в которых спят непробудным сном. По вполне объяснимым причинам эти гробы могут раскачиваться, летать и т. д., а спящие красавицы могут выходить из гроба целыми и невредимыми.

Смертельная боль должна была породить представление и об ужасном болоте, полном копошащихся тварей, в которое погружается тело несчастного, а также о других водоёмах, отделяющих загробный мир, от мира людей. Подобные представления встречаются у самых разных народов. Так, например, «представление, что водоём, река, пруд, озеро — вход в царство мёртвых, держится в Греции очень прочно» [Пропп, 1986, 265]. Аналогичные представления славян отражены в повести Н. Гоголя «Майская ночь, или утопленница», где красочно описан пруд с утопленницами. Очевидно, что первые родники, пруды, первые плотины содержали нашу руду (кровь), нашу плоть. Каждое око способно породить океан. Нет ничего удивительного в том, что моря и океаны традиционно играют огромную роль в мифологии самых разных народов, жизнь которых зачастую протекает вдалеке от больших волоёмов. Так, например, Вяч. Иванов и В.Н. Топоров в книге «Славянские языковые моделирующие семиотические системы (Древний период)» пишут: «В древних представлениях славян море играет особо значительную роль, которая прямо не выводима из его значения для древних славян, в частности праславян, обитавших в стороне от моря, и восточных славян, достигших морского побережья относительно поздно. Роль моря, в частности, в архаичных ритуальных текстах типа заговоров, можно объяснить, очевидно, сохранением весьма древних представлений, что подтверждается и целым рядом типологических сравнений, а также и непосредственным сопоставлением с данными других индоевропейских традиций» [Иванов, Топоров, 1963, с. 113].

Естественное стремление зажать кровоточущую рану пястью, привело к тому, что мифическое море часто ассоциируется с пастью, жаждущей человеческой крови:

Правое руки пальця мизинця урубали,

Християнськои крови в Чорное море впускали,

Стало Черное море кров християнскои пожирати,

Стала на Чорним мори супротивная валечня хвиля

утихати.

[Цит. по Иванов,1963, с. 115]

Изначальная связь мифического моря со смертью, подтверждается также представлениями, согласно которым море служит дорогой на тот свет. Так, например, в русской народной сказке «Мудрая жена» из собрания А.Н. Афанасьева говорится: «… море расступилося, дорога открылася, дурак ступил раз-другой и очутился… на том свете» [Афанасьев, II, 216].

Былинный герой Садко, которому выпал жребий идти к царю Морскому, воспринял это путешествие как уход из жизни. Он пишет завещание, после чего:

А й заплакал горько, прощался ён с дружинушкой хороброю,

А й прощался ён топеречку со всем да со белым светом,

А й как он топеречку как прощался ведь

А со своим он со Новым со городом…

[Былины, 1986, с. 464]

Путешествия в подводный мир, в моря крови, слёз крайне актуальны при диагностике. Такие путешествия познакомили человечество с масками, мускульными инструментами. Бряцая на наших гидрах, гитарах, арфах, нервах, можно приводить естественные водоёмы в страшное волнение и выявлять наиболее болезненные места. К. Леви-Строс в своей книге «Путь масок» приводит версии мифа индейцев, обитающих в среднем и нижнем течении р. Фрезер. Главный герой в них — юноша, страдающий кожным заболеванием, которое сопровождается зловонием. Несчастный решает покончить с собой, бросившись в озеро. Нырнув, он оказывается на крыше некоего подводного жилища, обитатели которого страдают загадочным заболеванием. За то, что они его исцеляют, герой также их излечивает. Он женится и получает при этом маску, музыкальные инструменты. Вернувшись на землю, он встречает свою сестру и, приведя её к озеру, усаживается на берегу с удочкой. Она вылавливает водяных духов, которые, освободившись, уходят назад в озеро, оставив на берегу маску и музыкальный инструмент» [Lévi-Strauss, 1975, I, p. 44—47].

Персонаж греческой мифологии прославленный музыкант Орфей своим искусством приводил в движение деревья и скалы [Аполлодор, I, III, 2]. Он участвует в походе аргонавтов, своей игрой усмиряя волны, чудовищ и помогая гребцам [там же, I, IX, 16]. Орфей женат на Эвридике и, когда она внезапно умерла от укуса змеи, отправляется за ней в царство мёртвых. Подобно Садко, он покоряет своей игрой обитателей загробного мира и благополучно возвращается домой, но без жены, которая остаётся в царстве мёртвых [там же, I, III, 2].

Более прдуктивным оказалось путешествие в мир иной персонажа русской сказки «Скрипач в аду» в пересказе А.Н. Афанасьева. Однажды шёл скрипач на гулянку и вдруг провалился сквозь землю; провалился и попал в ад, прямо в то место, где богатый мужик мучился. Черти побуждают скрипача играть на скрипке, и он играет до тех пор, пока не полопались струны. Скрипачу удаётся не только выбраться из ада, но и спасти мужика [Народные русские сказки…, 1957, III, № 371]. Связь земли, сквозь которую провалился скрипач, с жменёй (ладонью), перстами подтверждается тем обстоятельством, что в словенском языке prsten, - tna 'земляной', 'землистый'.

Диагностическая значимость первых музыкальных инструментов, их связь с нашими органами подтверждается огромным количеством фактов. С помощью этих инструментов традиционно говорят гибнущие люди. Ф.И. Буслаев писал: «В одной шведской песне рассказывается, как певец сделал арфу из грудных костей девицы, которая была утоплена, колки из её пальцев, а струны из золотистой, русой косы её; звуки этой арфы внезапно убили ту, которая была причиной безвременной смерти утонувшей девицы. В народной немецкой сказке под названием "Поющие кости", пастух сделал дудку из белой косточки убитого, и когда стал играть на ней, она в подробности пропела всё, как и за что произошло убийство: "Ах, любезный пастушок, дудишь ты на моей косточке. Родной брат убил меня, под мосточком зарывал, а всё за дикого кабана, чтобы добыть себе царевну". Так и в одной русской сказке охотник нашёл в лесу рёбрышки, сделал из одного дудку, стал играть, и она запела: "Ты играй, играй, молодец, ты играй, играй, полегохоньку, ты играй, играй, потихохоньку! Мои костки больнёхоньки, мои жилки тонёхоньки, погубили меня две сестры, погубили меня две родимые за мою за игрушечку, за мою погремушечку"» [Буслаев, 2003, с. 36—37].

Пальцы (палы), ладошки, горючие слёзы, агония должны были породить представления о пламени, пожирающем человека, об огненных реках, которых мертвецы преодолевает на плоту, лодочке и т. д. С этим поверием связан широко распространённый обряд сожжения покойников на штабеле из поленьев перед путешествием через реку смерти. Так, например, когда шли приготовления к похоронам, Ахиллесу явилась душа его убитого друга Патрокла, который обратился с просьбой достойным образом обеспечить ему переход в мир иной:

Спишь, Ахиллес! Неужели меня ты забвению предал?

Не был ко мне равнодушен к живому ты, к мёртвому ль будешь?

О! погреби ты меня, да войду я в обитель Аида!

Души, тени умерших, меня от ворот его гонят

И к теням приобщиться к себе за реку не пускают;

Тщетно скитаюсь я перед широковоротным Аидом.

Дай мне, печальному, руку: вовеки уже пред живущих

Я не приду из Аида, тобою огню приобщённый!

[Гомер, 23, 69—76]

Подобное погребение наблюдал на Волге в 922 г. арабский дипломат Ибн-Фадлан. Он оставил подробное описание всего длительного погребального ритуала и записал интересный диалог арабского переводчика с одним из русских купцов, выявляющий идеологическое обоснование сожжения покойников. Когда только что разгорелось пламя грандиозного костра, поверх которого русы взгромоздили ладью с покойником, русский сказал арабу-переводчику: «Вы, о, арабы, — глупы! Воистину вы берёте самого любимого для вас человека и из вас самого уважаемого вами и бросаете его в землю, и съедают его прах и гнус и черви… А мы сжигаем его во мгновение ока, так что он входит в рай немедленно и тотчас» [Путешествие…, 1939, с. 83].

Две руки являются естественными дверками в загробный мир. В обряде похорона руса, описанном Ибн-Фадланом, рассказывается о процессе заглядывания в загробный мир, в котором участвует девушка, предназначенная в жертву. Для выполнения такой церемонии изготавливались большие деревянные ворота. Поднятая над воротами, девушка сказала, что она видит умерших отца с матерью, всех своих умерших родственников. Очевидно, что изначальное притворство близких сыграло далеко не последнюю роль в генезисе подобного рода взглядов на загробный мир.

Ворота — универсальный символ, разграничивающий этот и иной миры, который встречается в мифологических системах у самых разных народов. Так, например, у ряда народов Юго-Восточной Азии на внутренних створках ворот помещаются зооморфные символы: у кату Въетнама такое зооморфное изображение означает предка. У кассенгов на внутренней стороне ворот изображается змея, на внешней — женщина в позе роженицы: для входящего проникновение в усадьбу — человеческий мир — приравнивается к рождению [Löfler, 1968, р. 27]. Две руки являются естественными дверками в мир и могут продемонстрировать появление человека на свет, а также уход его в мир иной.

Подсчитав количество суставов на наших пальцах, на наших чарах совсем не сложно догадаться, где располагается тридесятое царство, куда издревле скакали герои на выручку страдальцам. Диагностическая значимость всех этих скачек и царств не должна вызывать сомнений, поскольку, только обследовав каждый сустав, можно разобраться в существе проблемы, которая волнует пациента.

Скачки через тридевять земель породили представление о черезвычайной удалённости загробного мира. Между тем крайний запад, где мифологизированное сознание размещает загробный мир, изначально располагался прямо за пядями рук пациента, причём со стороны его лица. Крепко сомкнутые пясти породили представление о пропастях, которые отделяют царство смерти от царства живых. Рамена пациента проливают свет на ремни, с помощью которых герои спускаются в глубокие пропасти, в подземный мир, где томятся матери, сёстры, невесты, под бдительным присмотром чудовищ.

Наша естественные тенёта позволяют увидеть Танатоса, который в греческой мифологии является олицетворением смерти [Hesiod, Theog., 211 след]. В трагедии Еврипида воспроизведён миф о том, как Геракл отбил у Танатоса Алкестиду. Подобного рода подвиги свойственны героям с самых начальных времён человечества.

Игра в прятки неизбежно приводит к мысли, что предки человека появляется оттуда, куда его уносят ангелы смерти, где он засыпает непробудным или притворным сном. Б. Малиновский в своей книге «Магия, наука и религия» пишет: «Туземцы говорят, что мир был заселён из под земли. Человечество первоначально обитало под землёй и вело там существование, во всех отношениях подобное теперешней жизни на земле… Есть особые места — гроты, группы древьев, нагромождения камней, бьющие из-под земли источники, обнажения кораллов, устья ручьёв — называемые туземцами "дырами", "норами" или "домами". Из таких дыр вышли первые пары (сестра как глава семьи и брат как её защитник) и завладели землями, задав тотемические, хозяйственные, магические и социальные характеристиками зародившимся таким образом сообществам» [Малиновский, 1998, с. 107]. Элементарное притворство позволяет обнаружить эти гроты, группы деревьев, а также продемонстрировать появление людей на свет.

Малиновский также отмечает, что «в некоторых версиях мифов о происхождении жизнь человечества под землёй сравнивается с жизнью человеческих душ после смерти в ныне существующем мире духов. Таким образом, как бы перекидывается мифологический мост, соединяющий первобытное прошлое и судьбу каждого реального человека, ещё одно из тех связующих звеньев между мифом и жизнью, которые столь важны для понимания психологии и культурной ценности мифологии» [там же, с. 124].

Притворство могло породить и другой широко распространённый миф, согласно которому изначально люди были бессмертны, поскольку могли сбрасывать ужасную морщинистую маску, покрывающую их лицо, и вновь становится молодыми. Малиновский приводит туземный миф, согласно которому в загробном мире «человек стареет, покрывается морщинами; а затем он омолаживается, сбрасывая кожу. Точно также делали люди в первобытные времена, когда они жили под землёй. Когда они впервые вышли на поверхность, то ещё не утратили этой способности; мужчины и женщины могли вечно оставаться молодыми» [там же, с. 124].






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   50


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница