В. А. Воронцов природа языка и мифа в свете антропосоциогенеза



страница27/50
Дата10.03.2018
Размер3.91 Mb.
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   50
К. Юнг, основатель аналитической психологии, весьма скептически относился к пансексуализму З. Фрейда. Он использовал наряду с фрейдистскими комплексами ещё один: коллективное бессознательное. Юнг также псилогизировал понятие коллективные представления, выработанное в рамках французской социологической школы и верил в пророческие сны, считая, что сновидения имеют не чисто субъективную природу, а более глубокое и объективное значение. Сны не лгут, но понять их можно, только зная код, посредством которого бессознательное проявляет себя.

Понятие о коллективном бессознательном побудила К. Юнга выработать новое понимание сущности мифа, принципиально отличное от понимания З. Фрейда. Он пришёл к мысли о теснейшей связи мифотворчества с археологией коллективного бессознательного. Природа мифотворчеств как особого этапа в истории сознания должна быть соотнесена со структурными элементами психического и, прежде всего, коллективного бессознательного. «Безмерное древнее психическое начало образует основу нашего разума точно так же, как строение нашего тела восходит к общей анатомической структуре млекопитающих. Опытный взгляд анатома или биолога обнаруживает много следов этой исходной структуры в наших телах. Искушённый исследователь разума может сходным образом увидеть аналогии между образами сна современного человека и продуктами примитивного сознания, его "коллективными образами" и мифологическими мотивами» [Юнг, 1991, с. 64].

Элементарные носители коллективного бессознательного Юнг назвал архетипами. В его представлении архетип не мотив, не образ, не сюжет, а тенденция, предрасположенность к образованию в сознании определённых мотивов, представлений, образов, сюжетов. Миф по К. Юнгу — это первая историческая форма символического выражения архетипа, первая форма обнаружения внутренней драмы коллективного бессознательного, «самая ранняя форма знания», возникшая в результате проецирования архетипов на внешние природные процессы и явления: «Коллективное бессознательное, видимо, состоит… из чего-то вроде мифологических мотивов и образов; поэтому мифы народов являются непосредственными проявлениями коллективного бессознательного. Вся мифология — это как бы своего рода проекция коллективного бессознательного» [Юнг, 1944, с. 126]. Таким образом, по К. Юнгу, мифы — это не образы внешних природных процессов, а проекция душевных состояний в виде богов, демонов, привидений на природные процессы (астрономические — Солнце, Луна, звёзды, планеты и др.); метеорологические (гроза, гром, дождь) и т. д. Процесс проецирования внутренних состояний индивида на систему весомых, грубых, наглядных жестов полностью выпал из поля зрения Юнга, как и других сторонников данного направления. При этом игнорировался тот факт, что мифические сны являлись не только вещими, но и вещественными, а крылатый Морфей, прилетающий на наши глаза и трущий их перед сном, имеет предельно наглядную морфологию. При изучении вещих снов нет необходимости уходить в сферу беспочвенных фантазий, скрещивать психологию с метеорологией, астрономией и другими и другими, далёкими от психики явлениями.

Современные формализованные подходы к изучению мифа, волшебной сказки также являются способом ухода от изучения специфики мифа, живых мифологических персонажей. Вот, например, как В. Пропп обошёл необходимость рассмотрения природы сказочных царств, чудесных орлов, волшебных колец и других загадочных персонажей в своей книге «Морфология волшебной сказки». Свой метод он обосновывает на основе рассмотрения следующих случаев:



  1. Царь даёт удальцу орла. Орёл уносит удальца в иное царство.

  2. Дед даёт Сученке коня. Конь уносит Сученко в иное царство.

  3. Колдун даёт Ивану лодочку. Лодочка уносит Ивана в иное царство.

  4. Царевна даёт Ивану волшебное кольцо. Молодцы из кольца уносят Ивана в иное царство.

Добавим от себя ещё один случай.

5) Отец даёт сыну билет на самолёт. Самолёт уносит сына в столицу королевства (Лондон).

В приведённых примерах имеются величины, которые характерны не только для волшебных сказок. К таковым, например, относятся действия и функции. Так, например, слова даёт, уносят в приведённой последовательности регулярно встречаются в нашей речи. Заострив внимание на действиях и функциях, которые не составляют специфики волшебной сказки, В. Пропп демонстративно отвернулся от чудес, которые составляют её сущность. Это вынуждены признать даже горячие сторонники и популяризаторы семиотических методов изучения словесности. Так, например, Ю.С. Степанов пишет: «Как ни парадоксально, стремясь к конкретности в синтаксическом смысле, Пропп удалился в крайнюю абстракцию в семантическом смысле и приблизился здесь к одному из самых абстрактных структурализмов — доктрине Копенгагенской школы… Проппа заботило то, чтобы представить функции так, как "понимает их народ", но его мало заботили персонажи, хотя и они — отражение чего-то в этом народном мире. Он хотел оставить персонажи не тронутыми, как индивидуальные и вариативные элементы сказки, уберечь их от структуралистического разложения, а в результате упустил их связь с реальным миром» [Степанов, 2001, с. 16].

Советский учёный В.А. Пропп должен был неукоснительно отстаивать мысль о том, что рука породила не только человека, но и человеческую культуру. Игнорирование этого чуда позолило В. Проппу утверждать, что «в сказке есть образы и ситуации, которые явно ни к какой непосредственной действительности не восходят. К числу таких образов относятся, например, крылатый змей или крылатый конь, избушка на курьих ножках, Кощей и т. д.

Будет грубой ошибкой, если мы будем стоять на позиции чистого эмпиризма и рассматривать сказку как чистую хронику. Такая ошибка делается, когда, например, ищут в доистории действительных крылатых змеев и утверждают, что сказка сохранила воспоминание о них. Ни крылатых змеев, ни избушек на курьих ножках никогда не было» [Пропп, 1986, с. 31].

Увлечение мёртвыми схемами не позволило В.А. Проппу соотнести сказочных существ с суставами рук и увидеть крылатых драконов (фиг. 10)., питонов, пифонов, без которых немыслимо питание, воспитание. Игнорируя руки, невозможно познакомиться с подлинными творцами, защитниками, героями, обнаружить Бабу Ягу (фиг. 11), Мальчика с пальчика, Шиша, Дюймовочку и других сказочных персонажей, с которыми связаны первые дюймы, первые думы, первые системы мер — мироздания (фиг. 12).

Кабинетный мыслитель В.Я. Пропп о себе писал так: «Я же эмпирик, причём эмпирик неподкупный, который, прежде всего, пристально всматривается в факты и изучает их скрупулёзно и методически, проверяя свои предпосылки и оглядываясь на каждый шаг рассуждений» [Пропп, 2001, с. 454]. Между тем его книга «Исторические корни волшебной сказки» (1946) со всей очевидностью свидетельствует о том, что фантазия В. Проппа воистину не знала границ. Он вполне сознательно искажает смысл волшебных сказок, в которых Баба-Яга регулярно оказывается жертвой детей. Всё это делается для того, чтобы создать видимость понимания логики волшебной сказки, её истоков. Как и археологи, он не догадывается, что бабами, бабками изначально назывались суставы (фиг. 3, 13), а подбиванием бабок — счёт на пальцах.

Есть все основания соотносить и Бабу Ягу, и пест, которым она погоняет, с нашей пястью, бабками, суставами, костями. Упоминаемые в сказках «сиськи за плечами» у Бабы Яги псевдоанатомы трактуют как половые признаки. Если опереться на реальную анатомию героев волшебной сказки, то противоестественные «сиськи за плечами» оказываются искажёнными молвой шишками за пальцами, которые до сих пор называются шишами. К этим шишам мы припадаем ещё в утробе матери. Именно с ручными «титьками» связаны представления о титанах, титанических усилиях.

Глумливая фантазия В. Проппа породила столько вздорных наветов на чадолюбивых женщин, что его измышления с полным основанием можно рассматривать в качестве теоретического приложения к «Молоту ведьм», порождённому средневековым мракобесием. На примере исторических изысканий этого кабинетного учёного можно убедиться в том, насколько опасно учёное мифотворчество.

Структуралистическая теория мифа К. Леви-Строса также основана на предположении, что все культурные институты являются сознательным выражением бессознательного. С этим невозможно не согласиться. К. Леви-Строс очень высоко ценил З. Фрейда как основоположника науки о бессознательном. Как и Юнг, он считал, что бессознательное носит надличностный, общечеловеческий и даже вселенский характер. Как у Канта сознание, так у К. Леви-Строса бессознательное есть чистая форма, которая реализуется через структуры «бессознательных категорий мышления» [Леви-Строс, 1983, с. 68]. К. Леви-Строс именно в бессознательном характере оснований многих явлений культуры и социальной жизни видел гарантию возможности объективного их познания методом структурализма. Важнейшим понятием этого метода является понятие структуры — некоторой системы, управляющей закономерной связью. Эта система задаётся, прежде всего, структурой, а не субстратом. Структуралистский метод ориентирован на выявление инвариантных отношений в ходе различного рода преобразований. Все различные превращающиеся друг в друга объекты являются различными вариантами универсального объекта, который и является главным объектом познания в структурализме. Этот метод Леви-Строс использует и при анализе мифа.

Выявление инвариантов, безусловно, является задачей любой теории. При поиске таких инвариантов очень важно не абстрагироваться от существенных свойств изучаемого объекта и не перейти на такой уровень абстрагирования, которые делают понятия абсолютно пустыми. Такого рода опасность постоянно подстерегает исследователей, которые предпочитают решать конкретную проблему, вооружившись идеями китайских мудрецов, склонных буквально во всём видить ян и инь, и, подобно охотникам за ведьмами, связывать тёмное начало с женщиной.

Попытки объяснить всё посредством ян и инь заразительны. Начиная с двадцатых годов нашего века рассадником китайской учёности стал лингвистический структурализм Пражской школы, всячески выпячивающий роль двоичных оппозиций применительно к языковой системе. Позднее сходные методы были распространены на объекты, изучаемые в других гуманитарных науках, в том числе в этнологии. Широкому проникновению китайской учёности в этнологию способствовали идеи К. Леви-Строса, получившего философское образование и не различавшего науку и наукообразие. Он искренне верил, что мифы — это упражнения первобытных софистов в решении надуманных проблем.

Для объяснения того, как мифологическое мышление осуществляет логические процедуры классификации, анализа, синтеза, генерализации К. Леви-Строс ссылается на особую форму игровой активности — бриколаж. Бриколаж, это активность в пределах тех средств и возможностей, которые определяются ситуацией. По мнению К. Леви-Строса, мифологическое мышление генерирует свои мифологемы на основе образной базы, сложившейся из неспециализированных «подручных» средств. То, что миф строится из того, что есть под рукой, а сами образы изменяются лишь количественно, а не качественно, с этим трудно не согласится. Мысль о ручном мышлении близка и понятна любому родителю, который занимается воспитанием ребёнка и приучает его делить, складывать, пользуясь подручными средствами. Если бы К. Леви-Строс увидел у истоков мифических образов не только игру, а жизненно важную реакцию, позволяющую ректи, изрекать, он, несомненно, пролил бы свет на причину «подручного» характера мифических образов.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   50


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница