В. А. Воронцов природа языка и мифа в свете антропосоциогенеза


Глава III. ГЕНЕРАЛИЗАЦИЯ ВЗГЛЯДОВ НА МИФОГЕНЕЗ НА ОСНОВЕ ПРЕДЛОЖЕННЫХ КОНЦЕПЦИЙ АНТРОПОСОЦИОГЕНЕЗА И ГЛОТТОГЕНЕ



страница24/50
Дата10.03.2018
Размер3.91 Mb.
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   50
Глава III. ГЕНЕРАЛИЗАЦИЯ ВЗГЛЯДОВ НА МИФОГЕНЕЗ НА ОСНОВЕ ПРЕДЛОЖЕННЫХ КОНЦЕПЦИЙ АНТРОПОСОЦИОГЕНЕЗА И ГЛОТТОГЕНЕЗА
III. 1. Критический обзор учений о мифе

Народы, чья хозяйственная практика находится на крайне примитивном уровне, зачастую располагают богатейшей словесностью. Я.Я. Рогинский пишет: «Для примера приведу африканских пигмеев, или негриллей, большая часть которых живёт по рекам Уэле и Итури. Пигмеи батва, батчуа, бабонго, багиели — охотники и собиратели. Хотя культура негриллей недостаточно известна, однако известно, что у них очень большой цикл басен, множество легенд о сотворении мира, чрезвычайное богатство и остроумие пословиц и поговорок.

Не говори, и не прикусишь себе язык.

Обезьяна не видит волос на своём лбу.

Маленький белый муравей точит самое толстое дерево.

Ты забыл раненого зверя, а он не забывает тебя.

Когда ты ешь свою собаку, тебе нет дела до того, хорошо ли она бегала.

Язык женщины и нож одинаковы: оба остры.

У негриллей очень приятные голоса, они часто поют и весьма музыкальны. У ннх разнообразные музыкальные инструменты, в том числе три вида тампанов (барабанов), несколько видов флейт. Замечательна профессия негрильского рассказчика, своего рода бродячего трубадура, который остаётся то в одном, то в другом посёлке по 3—4 дня и долгими часами рассказывает всякие истории, сопровождая их звуками трёхструнной арфы и тимпанов» [Рогинский, 1982, с. 23]. Если пословицы и поговорки первобытных народов не оставляют сомнения, что их породили наблюдательные и трезвомыслящие люди, то относительно мудрости создателей древних мифов исследователи далеко не единодушны. При этом попытки отрефлексировать эти мифы порождают доктрины, которые частенько сами исследователи называют мифами о мифах.

Огромное количество взаимоисключающих взглядов на миф появилось уже в Древней Греции. Появление мифов о мифах было неразрывно связано с потребностями рабовладельческого строя, который не мог не деформировать традиционные взгляды на труд, на человечность. Этот строй порождал настоятельную необходимость в дискредитации древних учений, их хранителей, их защитников. Традиция приписывала высшую мудрость, высшую духовность спасителям, которые обожествлялись. Богу-врачевателю Асклепию греки посвятили больше святилищ, чем остальным вместе взятым. Античные авторы сообщают о более чем 300 асклепейонах, которые имели «лечебно-санаторный характер». Самым известным из них считается святилище Асклепия в Эпидавре, раскопки которого привели к открытию многочисленных архитектурных и письменных памятников, связанных с храмовой медициной в Древней Греции.

Центральным сооружением этого асклепейона является величественный храм Асклепия (IV в. до н. э.), украшенный многочисленными колоннами и большим количеством статуй. Внутри храма находилась громадная скульптура Асклепия из золота и слоновой кости. Автором скульптуры являлся Фрасимед Паросский, который изобразил бога врачевания в окружении священных животных — золотой змеи и собаки. На территории святилища располагались также многочисленные храмы в честь богов, тем или иным образом связанных с врачеванием: Гигеи, Аполлона и т.д.

Важнейшими компонентами комплекса были минеральный источник, обладавший лечебным действием и потому считавшийся священным, а также кипарисовая роща, воздух которой был целебным. На территории асклепейона в Эпидавре находились также баня, библиотека, гимнасий, стадий и даже театр, построенный около 450 г. до н. э. Поликлетом Младшим и слывший одним из самых знаменитых во всей Греции.

Повсюду в святилище находились многочисленные памятники, воздвигнутые в честь знаменитых врачей, и стелы, на которых высекались тексты о случаях удачного исцеления, которые всемерно афишировались, что, безусловно, способствовало улучшению психического состояния тяжело больных людей, благоприятствовало их выздоровлению.

Жрецы строго следили за соблюдением идеальной чистоты в святилище, а также за чистотой посетителей. Каждый вошедший мылся в водах «священного» источника.

Главными средствами лечения в храмах Древней Греции были различные формы водолечения, холодного омовения, массаж, гимнастика. Широко использовался и гипноз. После вечерней службы все больные, пришедшие в храм, ложились спать в крытых галереях вдоль стен храма — абатоне. Под действием окуриваний, внушения и гипноза больные погружались в так называемые инкубационные (или «священные») сны. Должным образом толкуя эти сны, жрецы внушали пациентам надежду на выздоровление, а также методы лечения. В трудных случаях, как свидетельствуют историки, жрецы приглашали в асклепейоны в качестве консультантов светских врачей-асклепиадов.

В качестве благодарности больные приносили в храмы изображения исцелённых частей своего тела. При раскопках в Эпидавре изображения исцелённых человеческих органов (рук, ног, сердец, глаз, ушей, носов) найдены в огромном количестве. «Подобные приношения (вотивы) и по сей день развешиваются на стенах храмов или прикрепляются к иконам, как бы подтверждая этот древний обычай» [Сорокина, 1987, с. 112]. Всё это свидетельствует, что храмовая медицина культивировала жизненно важные ценности.

Многочисленные факты говорят о высоком положении врачевателей в Древней Греции, а также о глубоком уважении к врачебной профессии со стороны основной массы населения. Геродот свидетельствует о том, что греческие города оспаривали друг у друга лучших врачей. Этим вполне объясним феномен греческой культуры, которая породила множество образцов для подражания, стала классической и лёгла в основу современной цивилизации.

Культ спасителей, культ человеческой конституции не мог не породить яростных нападок со стороны досужих людей, которых закономерно плодит классовое общество. Враги труда, культуры, духовности, сделали всё, чтобы дискредитировать храмовую медицину, древние как мир учения. Открытое святотатство, открытое выступление против спасителей было опасно. Гораздо проще было приватизировать миф, переделать на новый лад. Переосмысление на новый лад древних мифов всячески стимулировались. Над этой проблемой трудились не только сказители, поэты, но и масса начётчиков (текстологов), которые уже в те времена располагали не только прекрасными библиотеками, но и государственной поддержкой.

Острая конкуренция среди ангажированных мифотворцев способствовала появлению высокохудожественных мифов. Переосмысленные мифы теряли свою жизненную значимость, но становились занятными, сладкозвучными. У Лукреция Кара были все основания считать такого рода мифы преступлением против разума, против человечности, против духовности. Это побудило его написать поэму «О природе вещей», прямо направленную против подобного рода мифотворчества. В этой поэме есть такие строки:
…религия эта

Часто сама побуждает к преступному, грешному делу,

Как это было в Авлиде. На жертвенник Тривии чистой

Пролита кровь Ифигении юной была святотатно

Рати данайской вождями, мужами первейшими края.

…………………………………………………………..

Может быть, также и ты из-за вымыслов страшных поэтов

Станеш ученье моё избегать, как всегда то бывает.

В самом же деле великое множество можно измыслить

Грёз и видений, которые, строй целой жизни нарушив,

Смуту внести бы могли в наше счастье при помощи страха

[Лукреций Кар, 1933, с. 5].


Основоположником античной мифографической традиции считается Гесиод, положивший начало попыткам изложить всю совокупность известных греческих мифов в виде единого исторического повествования, отражающего генеалогическое древо богов, героев, которые считались основателями родов, племён, городов и т. д. Конкуренция между родами, племенами, городами придавала такого рода повествованиям крайнюю тенденциозность. Творчеству мифографов были присущи полёт фантазии, художественный вымысел. Далеко не случайно Геродот соотносил Гесиода с Гомером.

Установление кровнородственных связей было главной задачей генеалогической мифографии, а трактовка мифа как реального прошлого непосредственно вытекала из такой установки. Постулирование генетической связи между богами, царями, военачальниками облегчалось тем обстоятельством, что греческие боги в своей основной массе были антропоморфны и вполне могли претендовать на роль основателей городов, родов и т. д. Животных-богов, животных-предков, фигурировавших в мифах египтян и других народов, греческие мифографы просто игнорировали, считая их продуктом недомыслия варваров.

В генеалогической мифографии люди, боги, герои связаны одной сетью кровнородственных отношений, однако связь эта зачастую становится сугубо формальной. Так, например, у Гесиода в «Теогонии» «широкогрудая Гея» вовсе не дама, а всеобщий дом («всеобщий приют безопасный») [Гесиод, 115]. При формальном подходе генеалогия, нашедшая отражение в мифах, становится откровенно противоестественной, надуманной, противной разуму.

Генеалогическую мифографию дополняла хорографическая мифография, которая содействовала тому, что мифические герои, божества окончательно канули в Лету, перестали общаться с греками, зато вся Греция покрылась многочисленными могилами героев.

При всей антропоморфности греческих богов их способности, иерархия ценностей, образ жизни резко контрастировали с обычными нормами. Мифические персонажи подчас творили такого рода чудеса, а также испытывали такого рода чудесные метаморфозы, которые не поддавались осмыслению отрешённым от жизненных, духовных форм практики начётчикам и их заказчикам.

В античной лирике ярко проявилась тенденция рассматривать миф как сон, в котором все возможно. Такая точка зрения на природу мифа отнюдь не чужда целой школе современных исследователей. Одновременно предпринимались попытки лишить мифы всех чудес. Первым на такого рода профанацию мифа решается Гекатей Милетский (ок. 546 – 480 до н. э.). Вот, например, как он представил миф о подвиге Геракла, ухитрившегося вывести из подземного царства «пса Аида»: «На Тенаре выросла ужасная змея, а "псом Аида" её прозвали потому, что ужаленного ею ожидала неминуемая смерть от яда, и вот эту-то змею Геракл и отвел к Эврисфею» [Гекатей Милетский, 1989, с. 136]. Попытки искать прообразы мифических животных, растений, предметов вне человека характерны и для современного учёного мифотворчества.

После того, как критика мифологического сознания стала безопасна и вошла в моду, философы также активно включились в этот процесс, что привело к появлению философии мифологии. Любители мудрости не считали нужным демонстрировать даже видимость пиетета перед самой мудрой из наук. Процесс познания сложнейшего объекта во вселенной, решение его жизннных проблем не входило в компетенцию подавляющей части философов. В умозрительных доктринах досужих мудрецов большое внимание уделялось не рукотворному микрокосму, не человеческой природе, а макрокосму, чуждым человеку стихиям. Это способствовало превратному восприятию мифа и породило множество предрассудков, которые отнюдь не канули в вечность. Зачастую эти предрассудки выдаются в качестве новейших и глубочайших прозрений научной мысли, которыми гордятся современные психология, этнография, философия, фольклористика.

Уже Ферикид (VI в. до н. э.) в своей теокосмогонии призывает рассматривать богов, героев в качестве безликих абстракций, чуждых человеку стихий, которым человеческая фантазия придала человеческий облик. Так сформировалась аллегорическая трактовка мифотворчества: миф есть аллегория. Аллегорическая трактовка мифа, разрушающая живую ткань повествования, лишающая мифических персонажей наглядности, отнюдь не препятствует произвольной трактовке мифа.

Мифологический новодел, грубо искажающий содержание традиционных учений, не мог не породить нападки на мифологическое сознание. При этом существенно расширился лагерь «хулителей» и «порицателей», которые на огромном количестве примеров доказывали, что поэмы Гомера и Гесиода имеют отрицательную дидактическую ценность, что они подрывают веру в богов, в разум, сокрушают нравственные устои общества. У истоков мифа они видели не процесс познания фундаментальных проблем человека, а заблуждение.

Критика мифа всё чаще сопровождалась глумлением над богами. Так, например, в комедиях Аристофана («Птицы», «Лягушки» и др.) боги предстают в самом неприглядном виде. Заметив, что народы склонны воспроизводить богов по своему образу и подобию и боги бывают чёрными, желтыми, белыми, атеисты окончательно утверждаются в мысли, что миф порождён человеческим воображением.

Дискредитация древних мифов, дискредитация богов не могли не затрагивать основ мировоззрения, основ всей греческой культуры. На смену спасителям пришли новые идеологи. Софисты, киники не были пропагандистами здорового образа жизни, здорового образа мыслей. Они быстро деморализовали основную массу греков и превратили их жизнь в сплошной кошмар. Стремясь доказать, что тотальная мистификация общества являются традиционными двигателями прогресса, софисты начали доказывать, что миф это чистая фантазия, призванная путём обмана, запугивания богами правильно воспитывать людей, прививать им разумные формы жизни, поведения. К софистам эта концепция позволяла причислить и Гомера и Орфея.

Сократ попытался перенести центр своего внимания с надуманных проблем на человека. Его девиз — «Познай самого себя». В натурфилософских проблемах он не видел смысла и «даже указывал на глупость тех, кто занимается подобного рода проблемами» [Ксенофонт, 1993, с. 7]. Надо сказать, что страдальцы мало интересовали Сократа, предпочитавшего общение с досужими людьми, поэтому он не мог представить себе мифических чудовищ, с которыми ведут непрерывную войну мифические герои. Нет ничего удивительного в том, что взгляды Сократа на миф отличались крайним скептицизмом. В «Федоне» он с огромной долей иронии утверждает: «Поэт — если он хочет быть настоящим поэтом — должен творить мифы, а не рассуждения. Сам же я даром фантазии не владею» [Платон, II, 1970, с. 17].

Платон скептически относился не только к мифу, но и к попыткам его аллегорической трактовки. Он считал, что аллегорическая трактовка не способна прояснить то, что является продуктом фантазии. По его словам: «…Подобные толкования хотя и привлекательны, но это дело человека особых способностей; трудов у него будет много, а удачи не слишком… из-за того, что… придётся ему восстанавливать подлинный вид… разных нелепых чудовищ. Если кто, не веря в них, со своей доморощенной мудростью приступит к правдоподобному объяснению каждого вида, ему понадобится много досуга. У меня же для этого досуга нет вовсе» [там же, с. 162]. Между тем досуг у него определённо был. Тратил он этот досуг на беспочвенное прожектёрство. Проект платоновского идеального государства — это чисто фантастическая конструкция. Платон понимал это и не скрывал свою фанатическую приверженность к мистике, жертвой которой стали многочисленные искатели Атлантиды. Мир своих оторванных от жизненных реалий грёз он считал высшей реальностью.

Взгляды Аристотеля на миф отличались крайней противоречивостью. С одной стороны, он сближал мифологию с философией, которую он рассматривал в качестве серьёзной науки. Он писал: «Тот, кто любит мифы, есть в некотором смысле философ, ибо миф создаётся на основе удивительного» [Аристотель, 1976, I, с. 69]. Вместе с тем, он противопоставляет научное знание и мифологическое, как рациональное и иррациональное. По его мнению: «Те, кто облекает свои мудрстврвания в форму мифов, не достойны серьёзного внимания…» [там же, с. 111].

Легендарный ниспровергатель Гомера Зоил (IV в. до н. э.) доказывал, что в поэмах Гомера нет ничего поучительного, что всё его творчество даже не вымысел возможного, а вымысел нереального.

Надо сказать, что реальные потребности общества не позволили мифологии уйти за горизонт эллинистической духовности, эллинистической мысли. Аретология (храмовая легенда), впитавшая традиции многих народов, проблемы многих страдальцев, продолжала повествовать об ужасных чудовищах, божественных спасителях, о воскрешении из мертвых и других чудесах.

В эпоху эллинизма развивалась, набирала силы и глубоко чуждая вере в чудеса философия безверия, скептицизма. Основоположником скептицизма считается Пиррон (ок. 360 – 370 г. до н. э.). Он первый начал проповедовать учение, согласно которому мудрость заключается не в умении решать жизненно важные проблемы людей, а в невозмутимости (атараксии) и молчании. Секст Эмпирик пишет о крайне критическом отношении у скептиков к мифотворчеству. Миф для них — это нечто выходящее за рамки здравого смысла, исключительно противоречивое в своей основе. Различая три типа повествований — историю, миф, вымысел, скептики видят в истории изложение истинного и фактически прошедшего, в вымысле — «изложение предметов, хотя и не бывших, но представляемых как бы бывшими» [Секст Эмпирик, 1976, с. 254], а в мифе «изложение предметов, не могущих возникнуть и ложных, как, например, …что род пауков и змей произошёл из крови титанов, что Пегас выскочил из головы Горгоны, …что товарищи Диомеда превратились в морских птиц, … Одиссей — в лошадь, а Гекуба — в собаку» [там же, с. 254] По мнению скептиков, миф настолько бессмыслен и противоречив, что «в себе самом содержит опровержение» [там же, с. 256]. Между тем, мифические существа — это наши суставы. Так, например, чтобы увидеть мифического паука (греч. Aράχνη 'паук'), достаточно обратить внимание на наши предельно актуальные органы (фиг. 8). Этот паук является естественным средством измерения. Он позволяет нам не только сорвать, но и отмерить пук лука, укропа и т. д.

Принципиально иной взгляд на миф был свойственен стоикам. Космос они рассматривали не как мерное пространство, не как инструмент, порождённый человеком, его плотью, а как вполне самостоятельный живой целесообразный разумный организм, который породил человека. Всё что происходит независимо от воли человека, происходит в соответствии с разумом. Такая философия может устроить только иждивенцев.

Стоицизм развивал аллегорическую трактовку мифа, однако мифическим персонажам придавал онтологический статус. В результате аллегория сама требовала расшифровки, герменевтической экзегезы. Это создавало большие удобства для мистификаторов.

Среди всех древнегреческих философов только сторонников Эпикура интересовали подлинные жизненные проблемы человека, причём только умозрительно. В качестве главной человеческой проблемы они рассматривал страх, порождённый душевной и физической болью. По мнению Эпикура, ужас человеческого бытия можно минимизировать за счёт предельного сокращения сферы человеческого общения. «Живи скрытно», в тесном кругу близких, предельно ограничив потребности – таков смысл учения Эпикура. Между тем именно страдания близких людей способны сделать жизнь человека невыносимой. Облегчить страдания человека невозможно без опыта. Такой опыт приобретается в ходе оказания помощи широкому кругу страдальцев, поэтому умозрительная доктрина Эпикура находится в вопиющем противоречии с опытом самой мудрой и гуманной науки.

Эпикурейцы догадывались, что древние мифы не могли возникнуть на пустом месте. Под богами и героями они начинают подразумевать людей, оказавших реальную помощь людям. Наиболее ревностным сторонником подобных взглядов на мифологических персонажей был Эвгемер. Пребывая в Египте, он познакомился с египетской традицией обожествления царей, однако учение Эвгемера и его последователей не способно пролить свет на природу животных-богов, животных-предков, животных-царей, а также объяснить множество странных метаморфоз и подвигов, приписываемых древним богам, героям и другим мифическим персонажам. Попытки связать истоки духовности с культом тиранов, деспотов не выдерживают научной критики и свидетельствуют о кризисе духовности.

Начиная с I в. н. э. эллинистически-римский мир переживает духовную катастрофу. Римская империя погружается в непробудный «сон разума», а её столица становится центром «всемирного суеверия». Следует отметить, что философы сыграли далеко не последнюю роль в тотальной мистификации общества. Так, например, с точки зрения неоплатонизма весь чувственно-природный мир демоничен, а демонология является важнейшей составной частью философии. Философ, по мнению этих мракобесов, должен быть магом и чародеем. Теургия становится практической стороной философии. Идеолог позднего неоплатонизма Ямвлих уверял, что «милостивые и благосклонные к теургам боги освещают их своим светом, возвращают себе их души и осуществляют их воссоединение с собою. Боги обучают теургов тому, как, ещё пребывая в телах, от них освобождаться, и возводят теургов к вечной и умной их первопричине» [Ямвлих, 1996, с. 249].

Страх перед демонами в эпоху поздней античности порождает массовый психоз. В сущности, все основные средневековые «страшилки» почерпнуты книжниками из страхов, распространённых в ту эпоху. Выход из духовного и умственного тупика, в котором оказалось римское общество, предполагал возврат к культу спасителя. Такой возврат стал возможен на основе культа врачевателя от бога Иисуса Христа. Иисус Христос не имел детей, однако, по своему духу он был отцом, поскольку даровал жизнь и правильный образ мыслей великому множеству людей. Таким образом, в христианстве культ врачевателя органически слит с культом общего отца.

Надо сказать, что возврат к культу бога-врачевателя христианство обеспечивало весьма и весьма условно. Дело в том, что христианские храмы не носят санитарно-курортный и спортивно-оздоровительный характер. Получение благодати (исцеление, повышение плодородия и т. д.) в христианстве традиционно происходит за счёт простой веры в единого всемогущего Спасителя, а не за счёт комплекса спасительных мероприятий. Святые отцы не изучают технику безопасности и не читают проповеди на темы «Не убий», «Помоги страждущему» на опасных участках. Их невозможно представить перед огнедышащими печами, в сырых штольнях, на продуваемых ветрами вышках. Склонность к разврату и чудовищному насилию, проявленная «святыми отцами», привела к дискредитации христианства и отделению церкви от государства. В этой связи уверененность Гегеля в прогрессе духа выглядит излишне оптимистичной.

Христианство стало мировой религией в ходе непримиримой многовековой борьбы с множеством других религиозных учений, которые зачастую трактовались превратно. Весьма предвзято было отношение к жрецам-язычникам, многие из которых являлись потомственными врачевателями и были ближе по духу к Христу, чем христианские проповедники.

Для дискредитации язычества христианские идеологи широко использовали взгляды на миф, сложившиеся в античной философии мифологии. Так, например, пользовавшийся большим авторитетом среди проповедников христианства Августин (354–430 г.) собрал все доступные ему трактовки мифа и использовал их как аргумент в своей непримиримой борьбе с язычеством. В свете этих трактовок оказывается, что язычество – это порождение людей, что оно является следствием превратного отражения людьми природы, что мифы о богах придуманы политиками, которые заинтересованы в манипулировании людьми, что языческие боги являются демонами и т. д. [VII, 4]. Чаще всего при объяснении природы язычества Августин ссылается на эвгемеризм. Августин и его последователи не догадывались, что подобного рода критика со временем будет распространена на Ветхий и Новый Заветы.

Специфической особенностью ренессансного сознания было стремление отыскать новое, прогрессивное, светлое в античном прошлом. При этом игнорировалась роль медицины в формировании греческой культуры, греческой духовности. Христианское духовенство породило миф, согласно которому не жрецы Асклепия, а Платон и Аристотель почитали Спасителя. Фальсификация истории, расцвет псевдомудрости, псевдодуховности поставили христианский мир на грань выживания. Закат Ренессанса имеет удивительную параллель в эллинизме. Он ознаменовался невиданным всплеском мистицизма, массовой «охотой на ведьм», расцветом совершенно диких суеверий и предрассудков. Величайшие научные открытия, лежащие в основе современного естествознания, совершались в условиях непрерывного конфликта науки и церкви, в обстановке массового психоза, укреплявшего веру в козни колдунов, ведьм, которые тысячами сжигались на площадях сел и городов.

Конфликт между верой и разумом, между церковью и гуманизмом достиг апогея в начале XVII века. Этот конфликт нанёс непоправимый ущерб христианству. Выход из тупика наметился после того, как христианская церковь отказалась от гегемонии в вопросах, связанных с человеческой природой, с человеческим духом и начала решать человеческие проблемы совместно с традиционными носителями мудрости, духовности. В 1620 году римская конгрегация разослала инструкцию, которая требовала при обвинениях и самооговорах в колдовстве тщательного медицинского освидетельствования. Это привело к тому, что в ведьмах всё чаще и чаще стали усматривать психически больных истерией. К середине XVII века реабилитация ведьм и колдунов произошла в Испании и Центральной Европе. Укрощение демономании способствовало росту веротерпимости, что привело к сокращению религиозных войн.

Естественное, жизнеутверждающее, прекрасное начало греческой культуры и достижения новейшего естествознания постепенно одерживали верх над мистифицирующим воздействием греческой псевдоучёности, греческой псевдодуховности.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   50


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница