В. А. Воронцов природа языка и мифа в свете антропосоциогенеза



страница12/50
Дата10.03.2018
Размер3.91 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   50
И. Гердер считал, что и животные и человек в животном состоянии имели язык. Это язык естественных криков страдальцев. Такие крики возбуждают другие существа с родственной душой, вызывая у них сочувствующие ощущения. Язык животных и первых людей основан на инстинктах, это язык ощущений. Мысль эта весьма и весьма глубока, однако вовсе не крики, а рефлекторные жесты более ценны при оказании помощи пострадавшим.

В одной из своих последних работ, «Идеи к философии истории» (1791), И. Гердер отдаёт дань подражанию жестами и мимикой у детей и диких народов. Последних он называет «прирождёнными артистами мимики», которые выражают в танцах и играх присущий им образ мыслей. Но эти средства общения, как и звуки, — средства «животной природы», и с помощью их человек не приобрёл бы свой «родовой характер». Причины, которые побудили именно наших предков ввести в культуру естественные крики и жесты, для Гердера были полной загадкой. По его мнению, подлинная человеческая природа могла возникнуть только благодаря разуму и языку, но они уже — «чудо божественного вмешательства». Противопоставляя жесты божествам, И. Гердер совершает ошибку, которая традиционна для исследователей природы человеческого языка и других феноменов человека.

Гипотеза звукоподражания также известна с давних пор. Так, например, Платон свидетельствует, что ещё Сократ полагал, что установитель слов так подбирал звучание, чтобы оно внешне соответствовало предмету. «А звуком i он воспользовался для всего тонкого, что могло бы проходить через вещи. Поэтому «идти» (ienai) и «ринуться» (iesthai) он изобразил с помощью йоты. Так же с помощью звуков ph, ps, s и dz (это как бы "дышащие" звуки) он, давал вещам названия, подражал сходным их свойствам. Например, так он обозначил «студеное» (psychron), «шипучее» (dseon), «тряску» (seisthai) и вообще всякое сотрясение. И когда, давая имена, он подражал чему-либо вспенившемуся, то всюду, как правило, вносил эти звуки» [Платон, 1968, с. 472].

Немецкий философ Лейбниц считал, что слова образовались благодаря стихийному инстинктивному подражанию тем впечатлениям, которые производили на древних гоминид предметы и живые существа. Так, например, подражая кукушке, он стал говорить "ку-ку".

Дарвиновское учение о роли в биологической эволюции естественного отбора оказало большое влияние не только на естествознание, но и на целый ряд гуманитарных наук, включая языкознание. Попытку перенести закономерности биологической эволюции на развитие языков предпринял выдающийся немецкий лингвист А. Шлейхер (1821—1868). Эти идеи Шлейхер развивал в ряде статей, в частности в открытом письме дарвинисту Геккелю, опубликованному под названием «Теория Дарвина в применении к науке о языке» [Шлейхер, 1960, с. 98—103]. По его мнению, подобно тому, как живые организмы произошли из простой клетки, так и первые языки состояли из самых простых форм — корней. Эти корни стали значимыми звуками в силу звуоподражания. Звук, издаваемый предметом, вызывал то же чувство, что и сам предмет. Это общее для образа звука и образа предмета чувство и явилось основой, на которой соединились звук и предмет.

Взгляды А. Шлейхера на язык и его происхождение вызвали глубокое сочувствие и заинтересованность Ч. Дарвина, чьи позиции оказались очень близки звукоподражательной теории. Для подтверждения своих взглядов он ссылается на сильную склонность обезьян к подражанию.

Развить эту гипотезу попытался и французский учёный Л. Нуаре. Он связал начало речи людей с совместной трудовой деятельностью. По его мнению, глаголы, названия действий были первыми, появившимися в языке словами. Различные звуки, слышимые во время работы, люди стали передавать звуками первых слов-глаголов, утверждал Нуаре. Французскому учёному так и не удалось этим способом объяснить системность языка. Кроме того, звукоподражание предполагает способность от природы воспроизводить широкий набор звуков. Предки человека явно этим не отличались. Не отличаются обезьяны и склонностью к звукоподражанию. Всё это побуждает исследователей весьма скептически относиться к гипотезе звукоподражания, за которой закрепилось шутливое название: «теория гав-гав».

Гипотеза случайного происхождения языка предложена американским ученым Э. Торндайком (1874—1949), который наряду с И.П. Павловым считается основателем научного метода исследования процесса обучения у животных в контролируемых лабораторных условиях. Он предположил, что предок человека с самого начала обладал привычкой к непроизвольным движениям органов речи; он издавал лепет, сопровождавший его чувства и переживания даже в тех случаях, когда находился один. Из этих непроизвольных звуков и лепета постепенно возникли слова, когда за определенными сочетаниями звуков у человека стали закрепляться определённые значения предметов или действий. Затем эти слова усваивались товарищами этого человека и, наконец, становились достоянием всей первобытной орды.

Гипотеза случайного происхождения языка также игнорирует тот факт, что осваивать и популяризировать звуковой язык обезьяны принципиально не хотят.

Способность обезьян усваивать и передавать потомкам язык жестов сделали гипотезу жестового языка доминирующей среди естествоиспытателей и породили крайнее недоверие к альтернативным гипотезам. Породили они и серьёзные сомнения в возможности решать проблему истоков языка в рамках лингвистики. Надо сказать, что способность грамматического искусства постигать природу языка всегда вызывала сомнения. Эти сомнения не исчезли, когда компаративис­тика придала грамматическому искусству наукообразную форму. Посещали эти сомнения и ведущих компаративистов в эпоху наибольших успехов компаративистики. Вот, например, что говорится по этому поводу в книге «Очерки по истории лингвистики»: «Целый ряд видных языковедов конца XIX и начала XX в. заявляли, например, что лингвистика не может заниматься, скажем, проблемой происхождения языка, что этой проблемой должны заниматься философы. Задача же лингвистов заключается в том, чтобы описывать и систематизировать языковые факты. Эти мысли особенно категорично высказывал один из виднейших представителей младограмматизма — Г. Пауль» [Амирова, 1975, с. 479]. Следует заметить, что умение описывать, сравнивать, систематизировать, реконструировать факты в рамках, которые очерчены господствующими предрассудками, не спасало и не спасает педантов от чудовищных заблуждений. Так, например, Жорж Кювье был признанным авторитетом в области систематической зоологии, сравнительной анатомии и палеонтологии, основы которой были в значительной мере заложены его трудами. Его палеонтологические познания и умение воспроизводить облик давно вымерших животных по единичным костям отнюдь не помешали ему отстаивать глубоко антинаучные взгляды на происхождение видов. Ч. Дарвина от подобного рода заблуждений уберегли живые вьюрки, живые селекционеры, которые не склонны копаться в палеонтологическом хламе и воспроизводить допотопных животных.

Стремление оградить лингвистику от различного рода предрассудков, навязываемых досужими мудрецами, побудило лингвистов сформулировать гипотезу, согласно которой происхождение языка представляет собой экстралингвистическую проблему. Эта проблема целиком лежит за рамками лингвистической науки и может быть разрешена только совместными усилиями разных дисциплин, а то и вовсе не решается не только современными научными средствами, но и в принципе. Обосновывая подобный взгляд, известный французский лингвист Ж. Вандриес в своей книге «Язык» писал: «Когда говорят, что проблема происхождения языка не относится к языковедению, это всегда вызывает удивление. Однако это истина. Непонимание её вводило в заблуждение большинство писавших о происхождении языка за последние сто лет. Главная их ошибка была в том, что они подходили к своей задаче со стороны лингвистической, смешивая происхождения языка с происхождением отдельных языков.

Языковеды изучают как устные, так и письменные языки. Они изучают их историю, пользуясь наиболее древними документами, имеющимися на этих языках. Но в какие бы древние времена не проникал исследователь, он всегда имеет дело только с языками уже высокоразвитыми, имеющими за собой большое прошлое, о котором мы не знаем ничего. Мысль о том, что путем сравнения существующих языков можно восстановить первичный язык, химера. Этой мечтой тешили себя когда-то основатели сравнительной грамматики: теперь она уже давно оставлена». И далее: «Таким образом, идет ли речь о наиболее древних из известных нам языковых памятниках или о языках, на которых учатся говорить дети, языковед всегда имеет дело только с организмом, давно сложившимся, созданным трудами многочисленных поколений в течение долгих веков. Проблема происхождения языка лежит вне его компетенции. В действительности эта проблема сливается с проблемой происхождения человека и с проблемой человечества. Язык возникал по мере того, как развивался человеческий мозг и создавалось человеческое общество» [Вандриес, 1937, с. 20—21].

Устрашенные сложностью проблемы, исследователи все чаще говорят о том, что проблема истоков языка в принципе не может быть решена, поскольку даже комплексный подход не способен уберечь ученых от предрассудков. Дело в том, что компетентнось каждого учёного ограничена, и он вынужден многое (включая заблуждения) принимать на веру. Вот, что пишет по данному поводу автор книги «К истокам языка» О.А. Донских: «Проблема происхождения языка входит в предмет многих научных дисциплин. К истокам языка нас ведут археологи, антропологи, этологи, лингвисты, этнографы, философы и пр. Но сколько-нибудь полного представления о возник­новении языка ни один из них дать не может. Все они, профессионально рассуждая в рамках своего предмета, многое за этими рамками вынуждены принимать на веру, причем без достаточного на то основания» [Донских, 1988, с. 11].

По поводу существующих гипотез происхождения языка А. Донских пишет: «Это, попросту говоря, скорее придумки, сказочные картинки, и вписать их в реальную историю человечества невозможно, хотя рассказывают эти сказки не старые няни, а серьёзные дяди, и не детям, а взрослым и не языком сказочников, а тяжеловесным языком науки» [там же, с. 6]. Донских явно не боится выплеснуть вместе с водой и ребёнка, однако его опасения далеко не беспочвенны и семь нянек действительно не гарантия от слепоты.

Обеспечить действительно комплексный подход к проблеме истоков языка возможно только нацелив внимание исследователей на жизненно важную проблематику, которая породила и порождает человека и не может кануть в вечность. Критическое рассмотрение самых общих проблем антропосоциогенеза уже давно стало важнейшей частью работ, посвященных становлению языка. С методологической точки зрения это глубоко верный подход. Между тем роль и самих лингвистических фактов в генерализации взглядов на антропосоциогенез трудно переоценить. Вне лингвистики сложно доказать, что звуковой язык лишь тень того языка, который лежит в основе всех языков, является их наглядной теорией. При всех своих трансформациях естественный звуковой язык всегда несет в себе некий инвариант. О том, что эволюция естественного языка является преобразованием подобия, тождественным преобразованием уже давно говорят прозорливые исследователи,

На наш взгляд, любые попытки генерализации взглядов на антропосоциогенез всегда будут ущербными и не смогут развиться в стройную теорию без привлечения лингвистических фактов. Рассматривая язык в трактовке, данной В. Вундтом, можно разделить оптимизм известного американского лингвиста Н. Хомского, который писал: «Посредством изучения особенностей естественных языков, их структуры организации и употребления мы можем надеяться добиться понимания специфических характеристик человеческого интеллекта. Мы можем надеяться узнать кое-что о человеческой природе, нечто существенное, если действительно, что человеческие мыслительные способности являются воистину отличительной и наиболее примечательной характеристикой человеческого рода. Более того, вполне обоснованно полагать, что изучение этого специфического человеческого достояния — способности говорить на человеческом языке и понимать его — может послужить моделью для проникновения в другие области человеческих знаний и деятельности, которые не столь доступны для проведения исследований» [Chomsky, 1975, р. 4 —5].

Биогенетическая теория предполагает, что существует строгий параллелизм между развитием человечества и развитием ребёнка, что онтогенез в кратко и жатом виде повторяет филогенез. Исследователи детской речи обратились к дословесной системе коммуникации с целью найти семантические, грамматические, прагматические и фонологические предпосылки речи в дословесных актах общения ребёнка. Эта система в настоящее время рассматривается исследователями в качестве протоязыка. Так, например, Е.И. Исенина в своей книге «Дословесный период развития речи у детей» пишет: «Протоязык — это смысло-семантическая дословесная система средств коммуникации (физио-, мимио-, кине- и вокознаков), формирующаяся в общении и совместной предметной деятельности ребёнка с матерью, имеющая социальный характер и служащая для коммуникации и выражения чувств, представлений об окружающем мире и о себе, соответствующих уровню общепсихического развития ребёнка» [Исенина, 1986, с. 150].

По мнению Н. Хомского, сторонника теории внутренних факторов развития речи, приобщение ребёнка к универсальной грамматике обеспечивается созреванием структур мозга, поэтому не имеет смысла искать предпосылки речи в дословесной коммуникации у детей, однако исследования в 70-х годах прошлого века со всей очевидностью показали, что усвоение грамматики зависит от сематических знаний, приобретённых ребёнком в дословесный период. Это привело к становлению интеллектуалистической, когнитивной теории развития детской речи, которая решающее значение придаёт внешним факторам, а внутренние учитывает в качестве потенций. Наиболее рельефно эта концепция отражена в учении Ж. Пиаже. Согласно его теории речевое развитие следует за развитием познавательных, интеллектуальных структур. Основной фактор развития речи — становление сенсосмоторного интеллекта ребёнка. Пиаже рассматривал манипулятивные и предметные действия как основной вид общественно выработанных действий, что свидетельствует о фактическом игнорировании социальных истоков развития сенсомоторного интеллекта. Опыты советских психологов показали, что развитие действий с предметами отнюдь не ведёт к переходу от предметного действия к речевому [Лисина, 1974, с. 3—23]. К аналогичному выводу пришли и исследователи развития речи в детских учреждениях. Исследования также показали, что в первое полугодие жизни ребёнка ведущая — деятельность общения, а дейтвия с предметами преломляются через отношения ребёнка со взрослыми. Для периода 6 — 12 мес. собственно предметные действия ещё не характерны, поскольку в этом возрасте ребёнок способен лишь к манипуляционным действиям с предметами. Лишь с года ребёнок начинает овладевать собственно предметными действиями, направленными на овладении общественно выработанными способами действия с предметами. Это побудило Д.Б. Эльконина в период до одного года ведущей считать деятельность общения, а после года — предметную деятельность [Эльконин, 1960, 1976]. Следует заметить, что Эльконин и Ж. Пиаже явно игнорируют особенности протоязыка, особенность вещественного вещания. Игнорируя вещающие вещи, игнорируя говорящие самодвижкщиеся орудия, предметы разобраться в истоках языка невозможно. Без обращения к закономерностям взаимодействия ребёнка и матери, когда основным средством общения являются материнские руки, проблема истоков развития речи не может быть решена в принципе.

Осознание важности социальных аспектов в процессе приобщения ребёнка к языку привело к становлению социально-прагматического направления. Это направление представлено работами Дж. Брунера, М. Хэллидей, Дж. Шоттера и др. Сторонники данного направления вслед Л.С. Выгодским считают определяющим фактором развитие взаимодействия между ребёнком и взрослым, в котором взрослый играет ведущую роль. Развитие языка представляется ими как формирование ряда коммуникативных навыков, выражаемых изначально с помощью действий, жестов и лишь впоследствии с помощью слов. В развитии языка выделяется 3 стадии: действия, жеста и слова.

На наш взгляд серьёзных оснований противопоставлять жест и действие, жест и слово не существует. Концентрируя внимание на общении, коммуникации исследователи склонны забывать о содержании языка, о той проблеме, которая породила его. Гипотеза о единых деятельных корнях мышления и речи требует более детального изучения связи между развитием средств дословесной коммуникации и развитием деятельности детей с предметами. При этом мы должны постоянно помнить о вещающих вещах, о сказочных говорящих, самодвижущихся орудиях, предметах, которые так богато представлены в древней словесности, в древних учениях и не забывать, что ребёнок осваивает язык задолго до того, как ему позволят изготовлять и использовать колющие, рубящие, режущие орудия. Игнорирование живых орудий, предметов делает суждения о природе языка, интеллекта сугубо умозрительными. Ярким примером чисто умозрительного подхода являются попытки А.А. Леонтьева пролить свет на истоки языка, ориентируясь не на воспитательный процесс, а на трудовую теорию антропосоциогенеза [Леонтьев, 1963].

Следует также помнить, что язык всегда был и будет средством, но отнюдь не конечной целью воспроизводства человека гуманного. Игнорирование родового качества человечества — человечности, также порождает непреодолимый барьер при попытках пролить свет на истоки языка.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   50


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница