В. А. Воронцов природа языка и мифа в свете антропосоциогенеза



страница10/50
Дата10.03.2018
Размер3.91 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   50
Кондильяк полагал, звуковой язык вытеснил язык жестов далеко не сразу, и Священное писание дает нам «бесчисленные примеры» бесед на жестовом языке. Ссылаясь на множество странных поступков и действий пророков, Кондильяк утверждал, что «при помощи этих движений пророки извещали народ о воле господа и беседовали знаками. Некоторые люди, не зная, что язык жестов был у евреев общепринятым и обычным способом беседовать, осмелились называть эти телодвижения пророков нелепыми и фанатичными» [там же, с. 186 —187].

«Царский эксперимент», проведенный по воле хана Акбара, со всей очевидностью показал, что язык, к которому регулярно прибегали еврейские пророки, был отнюдь не чужд младенцам, которые выросли в звуковой изоляции и предпочитали выражать свои мысли жестами. Таким образом, смятение иудеев, христиан, мусульман, вызванное результатами эксперимента, не имело серьёзных оснований. Не имеют серьёзных оснований и попытки исследователей использовать результаты этого эксперимента для опровержения гипотезы божественного происхождения языка.

Следует сразу сказать, что догадка Кондильяка не проливает свет на характер жестового языка, который ввели в культуру заботливые родители. Этот язык мог быть естественным, надуманным, универсальным, специализированным и т. д. Вопреки справедливому утверждению Кондльяка, что изначально «орган речи был настолько негибким, что с лёгкостью воспроизводил только несколько очень простых звуков» целый ряд исследователей развивал прямо противоположную мысль. Так, например, Ж-Ж. Руссо в своём трактате «Опыт о происхождении языков, а также о мелодии и музыкальном подражании» выражает полное согласие с тем, что язык жестов менее условен, а также более пригоден для выражения мыслей и чувств. Он пишет: «Хотя язык жеста и звуковой язык равно естественны, однако первый легче и меньше зависит от условностей: глаз наш воспринимает большее число предметов, чем ухо, а в фигурах больше разнообразия, чем в звуках; к тому же они более выразительны и больше сообщают нам в меньший сроки» [Руссо, I, 1961, с. 222]. Это не помешало ему настаивать на примате звукового языка, который, по его мнению, изначально был не только напевным, но и образным. Руссо писал: «В чём же источник происхождения языков? В душевных потребностях, в страстях. Все страсти сближают людей, тогда как необходимость сохранения жизни вынуждает их избегать друг друга. Не голод, не жажда, а любовь, ненависть, жалость и гнев исторгли у них первые звуки. Плоды не прячутся от наших рук: ими можно питаться в безмолвии; молча преследует человек добычу, которой он хочет насытиться. Но чтобы взволновать юное сердце, чтобы остановить несправедливо нападающего, природа диктует человеку звуки, крики, жалобы. Это самые древние из слов, и вот почему первые языки были напевными и страстными, прежде чем стали простыми и рассудочными… Так как первым побуждением к речи явились страсти, то первые выражения были тропами. Прежде всего родился образный язык, а собственный смысл слов был найден в последнюю очередь» [там же, с. 226]. Почему голодный ребёнок тянется к матери, а ненависть и гнев сближают людей, Руссо не разъяснил. Не объяснил он и природу образности звукового языка, а также врождённой музыкальности его содателей. Надо сказать, что Руссо далеко не единственный, кто утверждал, что первобытный язык сознательно стремился к достижению благозвучия и музыкальности, а также о первоначальном «поэтическом» характере человеческого языка. Существуют целые направления в изучении истоков человеческой речи, в рамках которых обосновываются подобного рода взгляды. Серьёзной фактологической и теоретической базой данные направления не располагают. В этом отношении гораздо более аргуминтированно учение о примате кинетической речи, поскольку страсти у приматов выражаются отнюдь не напевами, а подлинная поэзия (поза), подлинная образность свойственна именно языку жестов.

Надо сказать, что Кондильяк отнюдь не первый заговорил о приоритете жестового языка. Так, например, итальянский философ, социолог, юрист Джамбатиста Вико (1668—1744) в своей книге «Основания новой науки об общей природе наций» попытался доказать, что каждый народ проходит в своем развитии три эпохи: божественную, героическую и человеческую, причем язык в своем развитии также проходит три стадии. По мнению Д. Вико, первым был «божественный умственный язык посредством немых религиозных движений, т. е. божественных церемоний; от него сохранились в Гражданском праве у Римлян acta legitima, сопровождавший все их граждански-полезные дела. Этот язык подобает Религиям на основании того вечного свойства, что для них важнее то, чтобы их почитали, чем то, чтобы рассуждали о них. Он был необходим в те первые времена, когда языческие люди не умели ещё артикулировать» [Вико, 1940, с. 386].

Вико прокламировал линейную схему развития, предполагающую смену знаковых форм, а не их накопление. Он был склонен противопоставлять людей героям, героев богам. Вико также игнорировал тот факт, что безобразный (звуковой) язык может господствовать только в непроизводственных сферах, в ненаучной литературе. Без образных языков, без геометрии, черчения сложно представить подлинную науку, реальное производство. Вместе с тем, его взгляды на истоки языка были шагом вперёд, поскольку порывали с традицией выдавать звуковые языки, подверженные непрерывным изменениям в пространстве и времени, за исконный язык человечества.

После работ Д. Вико гипотеза о приоритете жестового языка стала регулярно воспроизводиться в научной и философской литературе. Эту гипотезу пытались развить многие исследователи. Среди такого рода попыток следует, прежде всего, отметить исследования, проведённые Вильгельмом Вундтом (1832—1920), который был крупным авторитетом в области физиологии и психологии. Он является первым специалистом-психологом, который предпринял исследование глубинных процессов, связанных с функционированием языка.

Происхождение языка, по горячему убеждению Вундта, может быть объяснено только в рамках психологии, поскольку язык является развитой формой психофизических проявлений и, прежде всего, выразительных (выражающих) движений. Подробный разбор и классификация этих движений позволили ему сформулировать определение языка, лишённое той ограниченности, которая прививается лингвистикой. Он писал: «Язык есть всякое выражение чувств, представлений или понятий посредством движений» [Вундт, 1868, с. 33].

По мнению Вундта, в становлении современных средств общения огромную роль сыграл язык жестов, который предшествовал звуковому языку. При этом он исходил из того, что для любого естественно возникшего языка всегда должен существовать период, когда отношения между знаком и тем, что он означает наглядно и не требует предварительной договорённости. Подчёркивая, что естественный язык способен развиваться и содействовать развитию словесного языка, Вундт писал: «Мимический же язык в высшей степени помогает и содействует развитию словесного языка. У естественных народов, у которых словесный язык остановился на низкой ступени, тем отчётливее и живее бывает язык мимики. Глухо-немой, совершенно лишённый словесного языка, создаёт сам себе мимический язык, которым выражает все свои мысли. Таким образом и мимические движения не остаются безусловно на той ступени, где они передают только чувства, но известных условиях подобно языку возвышается до выражения представлений и понятий.

Если мимический язык естественного человека и глухонемого выражает представления и понятия, то это ещё не значит, что он изобретён ими сознательно, преднамеренно, но, подобно словесному языку, он возникает из инстинктивного стремления. Вот почему два человека могут мимически понимать друг друга, нисколько не условившись заранее касательно значения своих мимических движений» [там же, с. 30—31]. Именно сознательное использование рефлекторных жестов обеспечило взаимопонимание на самых ранних статиях глоттогенеза и породило протоязык, который безусловен и общепонятен.

Непосредственное отношение к глоттогенезу имеют и следующие высказывания Вундта, потрясающие своей глубиной: «Мимика есть единственный язык, на котором мы можем объясняться с ближними к нам животными. Если животные иногда выучиваются словесному языку человека, то это всегда происходит с помощью языка мимического: значения слов они заучивают посредством мимических знаков. Этим объясняется тот постыдный для нас факт, что многие собаки лучше понимают человеческий язык, нежели большая часть людей — собачий язык.

Мимический язык есть такой способ объяснения, который не только разбивает все границы, разделяющие народы, но и уничтожает даже границу между человеком и животным. Вероятно, язык всех животных есть исключительно мимический язык» [там же, с. 31]. Следует заметить, что не только животные, но и цивилизованные люди выучивают первый звуковой язык посредством языка жестов.

Вунд резко выступил против попыток видеть в мимических движениях животных исключительно аффекты, а также преувеличивать сигнальные функции звуков, издаваемых животными. Он пишет: «В мимических движениях животного мы находим нечто большее, нежели такие грубые проявления чувств, вызываемые только усиленным эффектом. В движениях собаки, которая хочет, чтобы её взяли с собою, или обезьяны, которая хочет чтобы её покормили, выражается только один смысл. Это движения говорят: "возьми меня с собою!" или "дай мне поесть!" так ясно, как только могут сказать слова. Звуки же, которые при этом издаёт животное, вовсе не имеют значения для представлений, ими сопровождаемых; в них точно также нельзя доискаться смысла, как и в междометиях человеческой речи…» [там же, с. 32]. Очевидно, что только соотнесение безобразного языка с образным может придать последнему смысл. По этому поводу Вундт пишет: «Итак, очевидно, что указательный корень соответствует указательной пантомиме, а предикативный корень — изобразительной пантомиме. Указательный жест также указывает на частности, на предметы присутствующие и на их взаимное отношение. Таким образом, указательный корень только обращает указательную пантомиму в звук. Изобразительная пантомима старается скопировать представление и тем вызвать такое же представление в воображении другого. Следовательно, предикативный корень только переводит изобразительную пантомиму в звук» [там же, с. 38]. Мысль о том, что звуковой язык лишь обслуживает кинетическую речь, безусловно, глубока, однако механизм перевода внешних жестов во внутреннюю жестикуляцию до сих пор не исследован.

Идеи Вундта нашли понимание и поддержку у широкого круга исследователей. Так, например, А.Л. Погодин в своем фундаментальном труде «Язык, как творчество (психологические и социальные основы творчества речи). Происхождение языка» писал: «Из сочетания знаков различных категорий образуется язык символических жестов, которые означают первоначально конкретные образы, но потом могут получить и абстрактное значение. Так, известный неаполитанский жест, означающий собственно голову быка, теперь представляет знак ужаса, и человек, понимающий значение известным образом сложенных пальцев, связывает с ними не конкретное представление, но отвлечённый смысл.

И в нашем быту палец, приложенный к губам, указывает на необходимость молчать, "грозящий" палец, "зовущий" палец, пожимание плечами, кивание головой и т.п. имеют своё самостоятельное, отвлечённое значение. Если и для их понимания необходима условность (так, отрицательный поворот головы может быть понять у народов иной культуры, как знак согласия), то во всяком случае это понимание гораздо более широко и общедоступно, чем понимание слов. Вероятно, оно предшествует на нашем континенте развитию отдельных языков и является древнейшим общим наследством от народов, населявших Европу. Не касаясь дальнейшего психологического значения языка жестов и его отношения к возникновению изобразительных искусств, чему Вундт посвятил так много блестящих страниц в своём труде о языке, я ограничусь здесь указанием на то, что жест, как изобразительное средство, подвергся совершенно той же эволюции, что и слово. Восходя в своей первооснове к инстинктивному разряжению энергии, жест ассоциировался самим производящим лицом с известными переживаниями, сделался как у глухонемых, символом, словом для аффектов; точно также он был понятен и окружающим, так что жест стал средством выражения чувств. Отсюда мало по малу развилась и другая сторона жестикуляции, показательная: человек показывал на себя, как на субъекта желаний и чувствований, на другого, как на объект их, на предметы, как на источник возбуждения. Когда такое употребление жестов получило всеобщее распространение, стала возможной и более сложная комбинация их для изображения, а не только указания предмета. Как совершалось такое изображение, это уже другой вопрос. Жест сделался словом для обозначения конкретных предметов, а потом получил метафорическое значение ("наставить рога" неверность и т.п.) и превратиться в знак отвлечённого понятия, справедливости, любви, Бога и т.д.» [Погодин, 1913, с. 119—120]. О том, что образные знаки способны породить абстракции самого высокого уровня свидетельствует геометрия.

Идея Вундта о внешних и внутренних формах жестикуляции получила своё дальнейшее развитие в исследованиях Р. Пэджета. Так, в журнале «Тетради по мировой истории» в 1956 г. он опубликовал статью, в которой утверждается, что язык возник из пантомимических движений рук, которым бессознательно подражает рот, а движения последнего коррелируют с горловыми звуками [Paget, 1956, p. 399—426]. Это проливает свет на происхождение звуковых языков, а также свидетельствует об их вторичности.

Надо сказать, что Вундт и его последователи не конкретизировали практику, которая побудила наших далёких предков развивать знаковые формы общения. Это не позволяет выявить исходный круг жестов, котрый породил систему звукового языка. Тем не менее, после исследований Вундта гипотеза жестового языка должна была приобрести безграничный авторитет. Господству данной гипотезы помешали отнюдь не её враги, а не по уму ретивые сторонники, решившие использовать её для подтверждения своих сумасбродных идей. Наиболее серьёзный ущерб авторитету гипотезы жестового языка был нанесён безудержной фантазией и администрированием советского филолога Н.Я. Марра, который использовал эту гипотезу в его общей теории речи. Марр утверждал, что «руки дали человеку возможность творить и знать, руки служили орудием общения, руками говорили в течение многих десятков тысячелетий, говорили ручной речью, языком кинетическим, языком жестов и мимических движений, и люди в обиходной жизни не нуждались ни в какой звуковой речи». С этим сложно не согласиться. Вместе с тем беспочвенные уверения Н. Марра, что «при возникновении звуковой речи было всего-навсего, точнее — глоттогенически использовано было четыре слова, четыре элемента, обозначаемых нами условно четырьмя прописными буквами латинского алфавита А, В, С, Д. Все языки мира, о части ли словарной идёт речь, или о грамматическом строе, состоят из этих, только из этих четырёх элементов…» [Марр, 1937, с. 59], лишены всяких оснований и не вытекали из учения о примате жестового языка. Методы изучения языка, практиковавшиеся  Н. Марром, грешили волюнтаризмом, что породило кризисное положение в языкознании. В крайне сложном положении оказались, прежде всего, последователи Марра.

Теория Н. Марра была навязана широкому кругу исследователей и безраздельно господствовала среди советских учёных десятки лет. Её безраздельное господство было подорвано выступлением И.В. Сталина, который прервал попытки подменять языкознание марксизмом и видеть в языке сугубо классовое явление, отражающее в своем развитии смену общественно-экономических формаций.

Мощное антимарровское движение, сложившееся после выступления вождя, породило и многочисленные нападки на гипотезу жестового языка. Дискредитация велась широким фронтом. В ней принимали активное участие лингвисты, антропологи, историки, филологи, философы. Чтобы не прослыть мракобесами, психологи также были вынуждены подключиться к компании, которая клеймила Н. Марра. По вполне понятным причинам они не спешили напомнить обществу, что вовсе не Н. Марр предложил и развил гипотезу жестового языка. Не торопились они и доказывать, что фантазии Н. Марра отнюдь не проистекают из этой гипотезы, а также из тех фактов, на которых она базируется.

Отношение к гипотезе жестового языка резко изменилось после сенсационного эксперимента, проведенного американскими учёными супругами Р. и Б. Гарднерами, взявшими на воспитание детёныша шимпанзе по имени Уошо и развившими у него речевую активность. В 1969 г. в международном журнале «Science» появилась их статья под названием «Обучение шимпанзе языку знаков», в которой говорилось о том, что обезьяны способны использовать язык в качестве средства общения.

До появления статьи Гарднеров подавляющая часть исследователей была глубоко убеждена в том, что обезьяну в принципе невозможно научить языку. При этом исследователи руководствовались догматическими представлениями о языке, против которых столь решительно и аргументированно выступил в свое время В. Вундт. Именно лингвистические предрассудки побуждали исследователей предпринимать многочисленные и безуспешные попытки развивать у обезьян речевую активность на основе безобразного (звукового) языка. Так, например, задолго до Гарднеров русская исследовательница Н.Н. Ладыгина-Котс (1889—1963) в течение двух лет изучала в сходных условиях развитие шимпанзе Иони. В 1931 году граждане США супруги Келлоги взяли из обезьяньего питомника детёныша по имени Гуа в возрасте 7,5 месяцев и в течение 9 месяцев воспитывали его вместе со своим сыном, который был всего лишь на три месяца старше своего товарища. Следует также вспомнить о научном подвиге супругов Хейсов из США, которые в буквальном смысле удочерили новорожденную самку шимпанзе Вики.

Организаторы подобных «антицарских экспериментов»", погружавшие бессловесных младенцев в звуковую среду, не учитывали тот факт, что обезьяны не склонны к звукоподражанию, и любые попытки привить им звуковой язык, обречены на провал. Так, например, известный американский зоопсихолог профессор Иеркс поставил такой опыт с молодым шимпанзе по кличке Чим. В стене комнаты было проделано маленькое окошко. Иеркс подводил Чима к окошку и говорил: «ба, ба, ба». После этого окошко немедленно открывалось, и в нём появлялся кусок банана. Это должно было побудить Чима произносить «ба, ба, ба», чтобы получить банан. К удивлению Иеркса, день проходил за днём, а положительный резултат отсутствовал. Через две недели Чим не только не стал говорить, но и вообще потерял всякий интерес к опыту, реагируя только на появление банана.

Не привела к положительному результату и демострация того, о чём должен был просить Чим. Банан был помещён в ящик с сеткой и приделали к этому ящику рычаг. Иеркс говорил: «коо, коо», — потом нажимал рычаг, и банан вываливался на стол. Иеркс брал банан и съедал его на глазах у Чима. Сначала Чима заинтересовал этот процесс, но через месяц он «махнул рукой», так ни разу и не сказав «коо».

Неудачным оказался и третий подобного рода опыт, в ходе которого Чима побуждали произноит «на, на, на». Следует заметить, то обезьяна не только не научилась, но даже и не пыталась извлекать звуки вслед за человеком.

Приступая к обучению Уошо жестовому языку, Гарднеры полагались на развитую от природы способность обезьяны различать и классифицировать видимые образы. Успехи Уошо превзошли самые смелые ожидания. За три года обучения обезьяна научилась пользоваться 132 знаками американского жестового языка и, кроме того, оказалась способной понимать несколько сот других знаков, с которыми обращались к ней собеседники.

Следует заметить, «что маленькие дети усваивают жестовый язык легче, чем голосовой. Иконичность, свойственая первому в гораздо большей степени, чем второму, — ещё одно свойство, которое могло обеспечить его исторический приоритет. Даже то обстоятельство, что формирование органов речи завершилось на сравнительно поздних стадиях эволюции, иногда рассматривается как косвенное указание на жестовый характер языка в предшествующий период» [Шер и др., 2004, с. 81].

Столь серьёзные аргументы в пользу гипотезы ручных жестов привели к быстрому свертыванию антимарровской компании, а также к резкому сокращению лагеря антимарристов. При этом сложилась мощная группа поддержки гипотезы жестового языка.

Следует заметить, что гипотеза о примате кинетической речи отнюдь не решает проблему глоттогенеза. Проблема глоттогенеза в этом случае — это проблема возникновения осмысленного использования языка жестов. Точно так же, как и в случае со звуками, необходимо указать источники развития жестикуляции, объяснить причину того, что жесты были введены в культуру.

Различные сценарии возникновения и эволюции языка жестов до звукового языка или параллельно с ним были предложены целым рядом лингвистов, приматологов, антропологов (Brown, 1981; Якушин, 1985; Parker, 1985; Васильев, Дерягина, 1991; Kendon, 1991; Milo, Quiatt, 1993; Armstrong et al., 1994). Общим для этих работ является то, что их авторы глубоко уверены в том, что жестовый язык уже давно потерял свою актуальность и сохранился только в качестве реликта у первобытных народов, а не в качестве метаязыка, т.е. главного и универсального средства приобщения к звуковому языку у всех народов.

Следует заметить, что большинство гипотез, которые в ходу у лингвистов, разработаны отнюдь не лингвистами. Многие из них придуманы досужими мудрецами задолго до возникновения современной лингвистики. Задолго до возникновения лингвистики показана ущербность этих гипотез, порождённая антиисторизмом.

Гипотеза изобретателей языка развивается с давних пор. Так, например, ещё Платон полагал, что язык создан ономатотетами (греч. Onomatothetes — дающий имя), которые были богами или мудрейшими из людей. Уясняя смысл этой гипотезы, следует помнть, что фантазия досужих людей склонна приписать мудрость софисту, кинику, но отнюдь не представителю самой мудрой профессии.






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   50


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница