Три полосы на среду хроника пограничных состояний



Дата28.07.2018
Размер1.8 Mb.
ТипЛитература

Три полосы на среду

хроника пограничных состояний


Предисловие автора:
1. Это не литература, поэтому большая просьба не относиться к дальнейшему, как к произведению изящной словесности.
2. Все описанные события никогда не происходили в действительности, все до единого персонажи выдуманы воспаленным мозгом. И города такого на карте нет.
3. Скорее всего, по форме, этот труд - не более, чем выражение глубокой признательности всем моим друзьям и родным, которые на протяжении стольких лет терпят мое общество.
Вот, собственно, и все.

С уважением, Вадим Мошин

Историческая справка: “Раз, два, три, четыре, пять - вышел зайчик погулять...”

1.


Телефон захлебнулся от возмущения. Голова сама собой ушла в хрустящую подушку. Сквозь пух и тяжелую головную тоску, издалека и мутно, я слышал половину диалога.

- Алло?


- ..................

- Да, у меня.

- ..................

- Спит.


- ..................

- Нет, все в порядке.

- ..................

- Не знаю.

- ..................

- Хорошо.

- ..................

- До свиданья.

Трубка, помедлив, брякнулась на место. К сожалению, я уже проснулся. Вот сейчас взять, смело и решительно откинуть нежное одеяло, дотянуться до проклятой форточки и закрыть ее к чертям. А то снег пошел... Моду взяли - квартиру выстужать. Похоже, мое пробуждение обнаружено.

Маша повернулась ко мне лицом и положила руку на плечо, намереваясь, видимо, потрясти. Пришлось открыть глаза и выразить озабоченность:

- Сколько времени?

- Я сейчас говорила с твоей мамой.

Я оглянулся, ни на тумбочках, ни на трюмо будильника не было. Маша потянулась к окну и достав с подоконника, показала мне часы. Пол-восьмого. Жить можно, успеть нужно, умереть лучше. Все-таки тоника было маловато, а джина многовато.

- Что она сказала?

- Что ты мог бы предупредить...

- А еще?

- Что ты алкоголик.

- Красиво врешь. Про нас спрашивала?

- Мы большие детки, твоя мать не дура.

- Спасибо. Аспирин остался?

- Две тебе, две мне и кофе.

- Допингуешь. Тогда уж нажраться водки с утра и дело с концом.

- С началом. Сегодня будет денек. Шеф приезжает, все должно быть в порядке к часу. Мы будем обедать в два в “Океане”. Хочу валдайской ухи и копченого лосося. Взять тебя с собой?

- Не смейся над бедным рекламистом. Я пообедаю в конторе... (не хватало еще, чтобы она за меня платила)

- Ты – закомплексованый идиот!

- Ложь. Я гений, гадкий утенок и последний оплот уходящей культуры!

- Вставай, ленивец!

- Вот целоваться не надо было. Теперь мы точно опоздаем.

- Это изнасилование. Я на тебя в суд подам. Ты мне курить мешаешь...
Один мой приятель говаривал: “Сибиряк - не тот, кто мороза не боится, а тот, кто тепло одевается”. Декабрь месяц, а она без шапки, в замшевой курточке побежала через дорогу ловить такси. Сумасшедшая. Земля вся повымерзла, голая, поземка метет, аспирин, предстоящий день и тупая голова. На Машкином балконе снега больше, чем в газоне, тяжелая у нее участь - жить на двенадцатом этаже. И все же, все же… не торопясь, я иду в контору...
Только я перешагнул через порог студии, как Гоша интимно взял меня под руку. Симптом известный, но бесплатной работы больше не будет. Я не мальчик, в конце концов. Пусть вернется в девяносто первый год и вспомнит, как мы отрабатывали день, ради возможности получить ночь за компьютером. Но Гоша, этот рыжий бородатый жулик, победно сверкая стеклами очков и скаля оскорбительно здоровые лошадиные зубы дает деньги. Я в недоумении. Неужели Костя в Москве заполучил заказ на миллион долларов или контора снова работает с Инкомбанком? Причина прозаичнее, мы втюхали, оказывается свои старые, пыльные “486-е” какой-то фирме по производству рыночных отношений. Дивиденды, едрить. Сумма заведомо слабая, но и ее могло не быть. Спасибо, Игорь, за удачные спекуляции оргтехникой и врожденную честность руководителя. В студии едва теплится жизнь: за “биг мамой” сидит упрямый верзила Докучаев, нетерпеливо тарабаня по краю клавиатуры, должно быть, всю ночь не спал, считал очередной шедевр компьютерной анимации (и реанимации), Паша и Победа спят, развалившись в просторных овальных дермантиновых креслах. Сом пытается овладеть в извращенных формах моей старушкой, остальные машины выключены. Уже в раздевалке я понял, что ушел рано, в распахнутых ничейных шкафчиках прибавилось эстетичной стеклотары. Судя по соратникам, абзац наступил ближе к утру. Праздник, следовательно, имел место быть и удался. Стенания и заламывания рук возымели действие, Гоша по утрам неутомим - покойники просыпаются и идут умыться-опохмелиться. Дока вылазит из-за своего супермонстра, закуривает:

- Как медовый месяц?

Я пытаюсь вяло игнорировать пущенную в мой адрес язву. Дело в том, что потеря головы не может не отразиться на производственном процессе, особенно, если на радостях откалывать такие номера, как, например, пропадать на пару суток неизвестно где или заявляться посреди ночи в родную фирму в плащах на голое тело с двумя початыми бутылками “Бифитера”. Дока - педант и трудоголик, посему он произносит свою любимую фразу:

- Работать надо!

Я не сопротивляюсь, его правота слишком очевидна. Надо работать, за хлеб насущный, надо работать над собой, чтобы стать лучше, надо работать над этим миром, делая его удобнее и красивее, все правильно, только в моем состоянии прописные истины воспринимаются смутно. Я выхожу на оперативный простор бытовой тематики:

- Вчера состоялся сабантуй? Как результаты?

- Изрядно. Но хохма не в этом. Мы тут программки ковыряли. Нашли пару забавных. Да и шампунь закончили заодно, который ты рисовал, там баба такая страшная и бутыльки на плакате. Им надо было объяву состряпать в “Полтинник”. А самое главное - нашли, как пройти через каменоломню. Надо было мост опустить а булыжник поднять, тогда стена раздвигается, оттуда червяк здоровый вылазит, шесть раз он нас в мокрое место размазывал. Мы там сохранились недалеко, у ворот, знаешь, где два вампира летают, пробегаешь мимо них, за ворота, там один орк с топором, копеечное дело и сразу в каменоломню. Короче, если ты маг, то жезлом червя раз двадцать надо садануть, поэтому жезловые заряды нигде не трать до червя, а то не хватит. А если ты воин или гном, там еще побродить по лесу придется, оружие собрать, магию, бутылки со здоровьем.

- Постой, постой. Я, конечно, маг, только тетка на плакате роковая и суровая, а если тебе она не по вкусу, то никто не виноват.

- Ладно ты, Витек, все сказали - баба страшная. Не горюй, посидишь, подработаешь.

- Довольно обидные ваши слова.

- Знаю, знаю, ты на своих восьми аршинах сидел и сидеть будешь.

- Буду. Лопну, а буду.

- Ну, я спать домой, у меня на столе бумажка с раскадровкой. Кто захочет обругать, посмотрите. Чао.

- Какао.

Громила ушел упаковывать тело в зиму, я начал отскребать фанатика Сома от многострадального “Пентиума”:

- Соматический ты мой, шел бы ты поспать, поесть или на фиг. Уступи старшему товарищу его рабочее место. Не то лишу тебя наркомовких ста грамм и сгною ехидными речами.

- Вить, щас, щас. Не видишь - меня поперло! Нетленку творю!

- Отставить молодежный жаргон, сударь. Извольте изъясняться исключительно цитатами из любимых фильмов, как подобает образованному и воспитанному идальго. Иду курить, но жду в нетерпении. Кстати, что вы созидаете в данный момент, коллега? Боже, это всего лишь открытка любимой. Сомушка, учти, что всякий труд должен быть оплачен! И берегись женских чар, а то сопьешся, как и я.

- Вить, растворись в прихожей на перекур, я закончу сокровенное и догоню тебя.

- А то по морде получу и подвиг свой не совершу? Иду, иду.

Детский сад как нельзя лучше подходит для творческой конторы. Абсолютно автономная жизнь в отдельностоящем, охраняемом судьбой, здании. Маленькие детские раскладушки для сна, маленькие детские порции заказных обедов, маленькие детские унитазы для снайперов. Шкафчики для одежды и прочие шалости типа отдельного входа. Вокруг шумит, гудит природа - в строгом соответствии с ГоСТами. Топят от души. Благодать. Белесые кирпичи, зеленые служилые двери в традиционную вертикальную реечку, бетонная дорожка от мелкой калитки в оградке с вырезанными из жести грибами и зайками-лисичками. Приборы отопления по всему периметру забраны в ДВП-шные короба в круглых дырках для циркуляции воздуха. На них не так уж удобно спать, но сидеть можно. Паша выполз из застекленной кабинищи суперсанузла, трагично залепленной рекламой телевизоров Shivaki. Похоже, он взял себя в руки:

- А здравствуйте, Виктор, э-э, в некотором смысле, Соломонович! Мудрец ты наш! Зачем машину запаролил и ушел, не сообщив доверчивым друзьям заветного ругательства?

- Гоша полезет, а у меня там полно леваков, сотрет ведь. Вечером компьютер стоит под паролем или моим присмотром. А ночью вы и так расковыряете, ведь добились своего уже, так что гудеть-то?

- Левую работу надо хранить на дискетах ближе к сердцу. Только благодаря нечеловеческим усилиям талантливых друзей, Сом ушел от инфаркта, ему в кровь понадобилось изобрести, как ни смешно, но тоже левак.

- Что-то ты не хранишь свои контрабандные полотна во внутреннем кармане пиджака. И вообще, тебе не стыдно работать втихую на злостных конкурентов своей альма матер? Я-то хоть для нейтральной стороны стараюсь.

- Это вопрос философский, нету здесь нейтральных сторон, так, что заткнись, пожалуйста и кушать подано. Лучше споем вместе народную песню “Дывлюсь я на небо, тай думку гадаю”.

- Петь мы не будем. И пить тоже. Алкоголь - яд. Я понял это сегодня утром. Для успешного творчества нужно держать порох сухим. Выговор закончен?

- Да... Теперь ты будешь спать, положив голову на книгу Тоотса “Триста шрифтов”, заучивая во сне подробности программ. Еще под жопу положи на сон грядущий “Всеобщую историю архитектуры”, тома с пятого по одиннадцатый, они потолще. За это Гоша позволит тебе сделать свой портрет. Углем. На стекле монитора. В конспиративной манере.

- Что, денег не дали, что ты злой такой?

- Угадал. Видите ли, я не вносил свой пай при основании, а внес позже - и откат позже. После смерти одной из сторон, как физической, так и юридической равноапостольно.

- С Гошей говорил? Ну да, это бесполезно. Понимаешь, никто ничего не вносил, только знания, труд и литературу с мелочевкой всякой. Так, что Гоша тебя развел на деньги. Занял. Паев нет никаких, это же не акционерное общество, бумажки-то ты видел. То, что он с продажи железок выручил - это как бы зарплата нам, чтобы мы не разбежались, пока заказов нет. А хозяева только Костик и Игорь. Так, что тряси с него деньги смело. Ты в своем праве.

- Она взяла ему за руку и трижды гневно спросила: “где ты девал деньги?”...

- Так точно...
В десять зашел Борода. Он мялся, курил, пыхтел и наконец выдавил:

- Это, Вить. Дай свою балалайку на недельку - в Политехе отлабать. Ты же все равно не будешь играть там. Ты же это. Блюзмен. Босса-новщик. Так Паша говорит.

- Загадишь инструмент, как клетку попугайчик. Приятно, конечно, что не Сивый попросил, а ты. Но подумай, может еще лучше гитару займешь у кого? Как знать... - “Игуану” отдавать мне не хотелось до слез. Даже на неделю, да какой там, на три дня не хотелось, на день!

- Я спрашивал у Димана, он на своей каждый день в кабаке бренчит. Файда, говорит знатная. “Леха, леха, леха, мне без тебя так плохо” двадцать три раза за вечер. Струночки новые поставил, “Лабелло”. Я хотел “Фендер” у Тольки занять. И примочки заодно. А Толик со своими свалил в Одессу, там любят замороченные вещи. На тебя вся надежда. У тебя все равно барабанщик в Тольятти торчит, а Диману некогда, и тебе, не будете вы играть, сам же говорил...

- Вот поцелуй меня в шею.

- Я не издалека начал, я сразу. Ты подумай, я тебе свою полуакустику взамен дам на это время. Заниматься будешь!

- Эту немецкую поделку? Сдай ее в музей Вооруженных Сил и Германо-Советской дружбы. На ней картошку жарить, а не играть. Фирмы “Музима” нет - это миф.

- Настоящий мастер и из полена выжмет звуки. Какие захочет. (каков льстец-карьерист)

- Я не знаю, зачем я это делаю. И на кой ляд мне мучиться целую неделю, выжимая звуки из твоего полена. Но не обижайся, если через неделю я верну тебе кучку обломков. Это единственный способ извлечь из нее те звуки, которые я хочу.

- Спасибо, спасибо. Я знал, ты не откажешь. Витек, золотой ты человек. Душа!

- Иди к черту.

- Не разобьешь ты мою, не, не разобьешь. Она не звучит, это точно. Но сделана на совесть. Ничем не расколешь. Ей шурупы забивали. Хоть бы что! Но заниматься-то можно? Можно. У тебя и аппарата нет. Втыкать некуда, только так.

- Идем. Аппарата нет. Есть.
Я потащил Бороду в нашу компьтерную келью. У свободной стены стояли две старинных “Ригонды” с трогательно затянутыми тканью динамиками и зелеными глазками ламп-индикаторов. Радио и пластиночный проигрыватель были за ненадобностью выломаны нами, вандалами, с корнем. Я включил одну и достал из кофра “Игуану”.
- Слушай, абрек. Тащись от звука. - я довольно грязно и бодро воспроизвел первые такты “Девушки из Ипанемы” или же “Гароты де Ипанема”, если угодно по-португальски.

- Вить, это же старье, рухлядь. Но вообще звучит здорово. Кто паял? Эдик?

- Никто не паял. Паяли рижские мастера в пятьдесят косматом году. Понял?

- А кто придумал? Чудаки вы здесь все, ей богу. Так, кто придумал эту ересть?

- Ересь, балда нерусская. Языков не знаешь, а туда же. Паша одну коломбину из дома приволок, вторую на барахолке за четвертак купили. Инструменты, провода - свои. Автономная репитиционная база. Вот так-то, дорогой дружок. Лампа, это тебе не дискотечные транзисторы поганые, это хай-хай.

- Ага. Надо опыт перенять. Клево. Ну я возьму твою гитару? А свою завтра закину.



- Уже взял. Да, и Диману привет передай. Выбраться не могу - работы много.
Тут я слукавил, естественно. Но в разгар черемухи о чем еще думать? Все потом. Борода, сложив “Игуану” в футляр и, бормоча благодарности, испарился. Я взял Гошин “Вестминстер” и начал потихоньку очухиваться. Мелодия Фавелы выходила неровно, несмотря на простоту и легкость. Звук был глубокий, насыщенный, но прозрачный, и каждое прикосновение к струнам слышалось во всех деталях и призвуках. Тихое тоненькое жужание пальцев по проволочной спирали канители, в некоторых местах растрепавшейся и размотавшейся. Заметные, довольно звонкие удары струн, ложащихся на лады. Глухая атака джазовых аккордов и мягкие, нежные нотки далекой бразильской песни, такие же полустертые, как и струны неухоженной Гошиной падчерицы. Задумчивая грусть португальской средневековой баллады накрыла пылью тонкую паутину негритянского ритма самбы. Безысходная тоска инков(или ацтеков каких-нибудь), навсегда лишившихся родины нарисовала простой первобытный узор на этом покрывале. А покрывало легло на голову тщетно борющегося с похмельем небритого детинушки двадцати семи лет, сидящего на втором этаже детского садика “Ручеек” в городе на великой русской реке, чуть ли не в самой середине России, за тысячи миль от места, над которым парит в облаках скульптура с раскинутыми крестообразно руками. Где звучит Фавела.
Я имел шанс посетить Карибы. В далеком пионерском детстве. Только не я им распоряжался. Отцу предложили поехать на Кубу, строить металлургический комбинат. На несколько лет, со всей семьей, как шикарно. Двойной оклад, валюта! И он отказался... Горе мне, горе. Гавана не так уж далеко от Рио. И по духу мамбо и сальса недалеки от румбы и калипсо. Все там рядом. И Мексика с мятежными генералами. И Панама с воспоминаниями господина О.Генри. И Новый Орлеан с негритянскими духовыми оркестрами в кузовах грузовичков, провожающими своих на тот свет, танцуя светлый блюз с зонтиками, украшенными цветами. А тогда, я так понимаю, предлагали не всем. Выбирали особо благонадежных, партийных, передовиков производства, активистов, пропагандистов, агитаторов. И профукать такую шайбу! Не понимаю. До сих пор. Слегка махнуть по миру, понюхать тропики, заколотить супершабашку, затариться импортным шматьем - как водится, повникать в испанский, положить руку на раскаленную ржавчину пушек гаванского форта, посмотреть за пустой и бесконечный горизонт в сторону Майами, окунуться в океан! И все почти полностью за счет партии. Ей богу, от такого можно стать коммунистом за шесть секунд. Культура латиносов существенно отличается от классической европейской, которой нас наградил русский царь Питер. Об этом неоднократно пел, сидя в осеннем Париже, грустный изгнанник Кортасар. Годаровский фильм “Уикенд” несомненно глубже и многоплановей, но первоисточник для меня - “Южное шоссе”. Пусть проще, но отточено и закончено. И грустно. Как и все у Кортасара. Нечего было политикой заниматься. Не поперли бы тебя диктаторы вон с коммунальной кухни. И города они называют “Хороший воздух”, и страна-то у них - “Серебряная”. И танго. До упаду. Всю ночь с тощей неврастеничной кокаинисткой в прозрачных длинных черных кружевах и алой розой в смоле волос. И залив Ла-Плата - разверстая пасть дракона. И огни Монтевидео на том берегу. Кажется. Если не путаю опять ничего. Короче, два чеха на “Татре”, и все дети советской страны не идут в школу, чтобы читать об этом явно рекламном путешествии. Как давно я столкнулся с рекламой-то! Диво. “В бананово-лимонном Сингапуре... лиловый негр вам подавал манто...”.
Ровно в двенадцать к нам ворвался беспорядочный и неряшливый Варейкис. Если хочешь представить себе Славу Варейкиса, открывай “Собор парижской богоматери” и читай описание Квазимодо. С той разницей, что книжный горбун гораздо более выпуклый. Слава же, хоть и кажется горбатым, на самом деле плоский и шероховатый, на его ровной поверхности выделяется только бержераковский нос, остальное - фон из кожаной куртки “три сезона”, вызывающей рубашечки и мятых вельветовых штанов. Варейкис упал на меня как коршун, дыша в лицо столовским супом с клецками, отчего мне тут же сделалось худо:

- Витя, через час надо дать два объявления в “Опт” и “Волгу торговую”. Вот размеры и что переправить.

- Пельменис, дарагой. Ты жэ знал это вчэра. Пачиму, нэ пришел? Вай...

- Тебе трудно, да? Сделай, не будь антисемитом. Что я, виноват что ли, что они с утра сегодня только разгрузили баржу “Колы”? Давай впишем в прайсик пару цен. Минутное же дело. Или ты хочешь, чтобы я потерял гешефт?

- Макаронис, иди сюда - вступился Паша - я тебе сделаю полный ондулясьон на дому и холю ногтей.

- Мерси, мерси, премного благодарны - ответил за Славу я - ступай, бог подаст...

- Что там у тебя? - деловито насупился Паша.

- Вот, вот, вот и вот.

- Бульонис, ты дал мне простор для вдохновения. Отныне ты будешь именоваться не Ошпарисом занюханным, а Сабонисом и Чюрленисом. Теперь ты не еврей, а чистокровный прибалт. Все, можешь отделяться. Счет пришлешь по почте.

- Паша, ты гений, твой друг же - ленивая се ля ви. Пусть он страдает изжогой.

- Я папрашу - навис я над монитором - вселенская усталость не позволила мне выполнить мой долг и закрыть своим телом окно в Европу, прорубленное фирмой “Дом и офис”.

- Вот если бы ты нарушил свой обет, и с утра подлечился, то пырял бы со мной, как я, а то и лучше меня!

- Паша, между нами клубок противоречий. Ты хочешь пить всегда, и чувствуешь себя хорошо только выпив, я же чувствую себя хорошо всегда и лишь иногда хочу выпить. Вот и вся разница.

- Ты не творец. Только в состоянии просветленного сознания можно создавать шедевры подобные этому: “Никогда еще мои руки не были такими чистыми - мыло Фа”. Ха, супер, а ну-ка, кто это состряпал, гляди-ка твои друзья из “РекРута”. Графоманы несчастные...

- Они такие же мои, как и твои. Дай сюда газету, я даю сто пудов форы, что найду не слабее перл.

Нахрустевшись вдоволь бумажками в карманах и испытав искреннее удовольствие от нашего диалога, Варейкис откланялся и выпорхнул. Кому в голову пришла мысль назвать его Несварейкисом, уже не помню, но традиция игры в фамилии стала одной из легенд рекламного агентства “Константинополь”. Костя - человек скромный, он решил не размениваясь по мелочам сразу основать город имени себя. И, затем, немедленно уехать в Москву. У меня за спиной висит фотография афинского акрополя, когда особо задумчивые посетители спрашивают: что это? - мы хором отвечаем - “Константинополь!” Как говорится, и им не понятно, и нам весело...

- Откопал! Слушай сюда с выражением: “Все наилучшее для вас - для рук, ногтей, лица и глаз. Косметика ведущих зарубежных фирм”. Как тебе двойное “для”? Определенно, новый размер стиха. Интересно, куда они ведут, эти фирмы. Не доведут до хорошего подобные штучки.

- Это еще что, “Невская оптика” пишет: “На сто очков вперед”, прикольно, да?

Победа вернулся из стеклянного гастронома с сосисками, сыром, майонезом и хлебом. Всем по бутылке казанского пива. Гуляем. Вот только “Жигулевское” было бы органичнее, все-таки мы родом из Самары. Победоносцев самый многоликий человек - он и эстет, и зануда, и работяга, и сибарит, и знает все обо всем, как положено настоящим педагогам и демагогам. Его энергии вполне хватило бы на думскую фракцию с трепанием нервов всей стране, но нет - он пишет лозунги и статьи, рисует товарные знаки и эмблемы. Все с поразительной скоростью и философской подоплекой. Терпеть не могу людей более дисциплинированных, чем я. Впрочем, это шутка. И мореплаватель, и плотник, и комсомольский секретарь...

- Витя, наш проект по газете откладывается только по твоей вине. Мы с Сомом все свои страницы закрыли. Остаешься ты. Три полосы за неделю - это два дня работы для одного человека, если хочешь, мы поделим твою часть пополам, а дальше - сам решай. Или пан - или пропан. В крайнем случае - бутан или природный газ.

- Последний срок?

- Следующий вторник. В ночь типография печатает. В среду утром номер должен быть в киосках.

- И почтовых ящиках.

- Умница. Это твое заднее слово?

- Заднее не бывает.

- Тогда выпивайте и закусывайте, папаша и выбросьте из головы этих глупостей!

- Неточная цитата! Но говоришь смачно, жаль, что еще не мало.

Газета проектировалась уже три месяца, договоренностей случилась куча, но мы топтались на месте скорей не по отсутствии материала и идей, а в силу легкой боязни сделать то, чего не делал еще. В самом деле, сомнительный(темпоральный) талант сыпать ворохами объявлений, листовок, плакатов и тому подобной мишуры несколько отличается от регулярного и размеренного(перманентного) производственного процесса выпуска газеты. Собственно, сама реклама и ее носитель - не одно и то же. Благодаря кипучему гению Победы, изобретенная тема выигрышна донельзя: маскироваться под издание, посвященное защите прав потребителей, пользоваться покровительством властей и не платить налог за рекламу, да еще и мягко и ненавязчиво ориентировать доверчивого читателя-покупателя на товары своих заказчиков. Ташкент - город хлебный!

- Карл Марс и Фридрих Сникерс! - возвестил о своем возвращении Сом. Он отъелся, отоспался и искупался. Видимо, предстояла ночь трудов ратных. Я посмотрел на часы - было четыре ровно. Вот кто метеор!

- Слышали, слышали. Телевизор цитировать - моветон. А книги и фильмы - бонтон. Чувствуешь разницу?

- Просто понравилось, ну что вы все урезаете под себя? Так и анекдоты рассказывать запретите всем. Кастраты.

- Нет. Анекдот - другое дело. Если он смешной, конечно. Между прочим кастрировать нас нет никакого смысла - самый высокий голос у Вити, и тот баритон. Теноров-сопранов нету. - парировал Паша. - у меня вообще почти бас.

- Это он испугался, что ты Сом, заставишь нас всех спустить штаны на предмет изучения причин ограниченности интересов - ужалил я.

- У многих интересы ограничены спусканием штанов - определился Победа - у меньшинства интересы куда более глубоки.

- И к этому меньшинству, ты, разумеется, относишь свою персону? - я поймал себя на том, что немного раздражен его репликой - Поверь моему опыту, в штанах довольно много интересного.

- Оставь свой опыт при себе. Он отдает гонореей.

- Ты же делишь свой между нами, как Господь краюху. Мы живем, слава Богу, в свободной стране. Тем более, что я не хочу оставаться у тебя в долгу. Я стремлюсь поделиться тем, что у меня есть в ответ на твои проповеди, а если тебе не нравится то, чем я делюсь, так у меня больше ничего и нету! Скажи, за что ты меня так ненавидишь?

- Витек, во-первых не ерничай, раз говоришь всерьез, во-вторых не философствуй, скаля зубы. Это две разные вещи и смешивать их не стоит.

- Каша жизни смешивает все подряд. В желудке все овощи и фрукты, равно как и мясо, и птица смешиваются, перевариваясь. И мы перевариваемся в жизни как продукты в желудке. Все неразделимо. Паша, оцени метафору.

- В любом случае кончится все одним - говном на кладбище. Даже твоя метафора дышит склепом.

- Мальчик устал, ему денег не дали, он работает весь день как ломовик. Что скажешь мне ты, убийца музыки, хоть я и не Моцарт. Проклятье! Пиво было отравлено! Победа снова одержал победу. Решительную.

Тут вошел до невозможности серьезный Гоша и началась работа. Продолжим позже. Всегда к вашим услугам. Только после вас.


Тетку на шампуневых плакатах я поправил. Клава Шиффер и Люба Рубероид. Немного размявшись на объявлениях ФанРадио, наконец приступил к злополучным полосам газеты. Картинки - плевое дело, текст - тормоз, и солидный. Не писатель я. А читатель. Два раза машина намертво висла, возможно в силу Сомовских ночных бдений. Хотя, что он уж там мог накрутить такого особенного? Не очень-то приятно выключать тонкий прибор из сети, безвозвратно теряя все, что наработал за последние двадцать-тридцать минут. И снова включать, чтобы восстановить, то, что уже однажды было сделано, но не было сохранено. На всякий случай запустил всякие там сервисы-уборки, спиддиски и NDD. В конце, концов отказала мышь. Пришлось брать отвертку и разбирать ее, горемычную. Шарик и колесики засраны естественным образом, и, похоже, уже давно. Закон пистолета Макарова и автомата Калашникова (чем грязней - тем лучше) не оправдался.
В шесть позвонила Маша:

- Что ты делаешь?

- Рисую принца на слоне на пакетик чая “Дилма” и думаю о тебе.

- Обо мне вообще или о чем-то определенном?

- Сначала крупным планом, потом камера наезжает на лицо, переходит на грудь и лишь потом опускается ниже.

- Ты забыл упомянуть мои руки и зад. И ноги.

- И ногти. И глаза. И губы. И уши.

- До почек доходить не надо.

- Главное - не засесть в печенке.

- Я - роскошная женщина?

- Ты смешная маленькая девочка в белом фартучке и с косичками.

- Тебе надо было сказать это тогда.

- В школе такими вещами не шутят. Только по достижении несерьезного возраста. Это особая внутренняя нравственная цензура. Специально для искалеченных. А теперь поздно?

- Нет.


- Это жалость?

- Ты все-таки дурак. Каким ты был, таким ты и остался... Ну, ладно. Ты, конечно, работаешь допоздна, потому, что вчера пришел рано?

- Э-э, да! Чем больше я переделаю сейчас, тем дольше мы пробудем вместе потом.

- Обалдеешь ты среди своих гробов. Ты знаешь, что я имею в виду.

- Никаких игрушек! Ни одного шага по лабиринтам, ни одного выстрела! Клянусь распятием Гоши на кресте из диктофонов и договоров, свернутых в трубочку.

- Ты домой звонил?

- Все в порядке, меня не ждут.

- Я счастлива, но сейчас не об этом. У меня сегодня будут гости - мальчик и девочка. Им нужно помочь, там долгая история, они переночуют в гостиной на диване. Если удобно...

- Так я могу не приходить и работать всю ночь.

- Ты придешь.

- Во сколько?

- До десяти мы бухаем в магазине счастье возвращения шефа, после двенадцати я закрою дверь на все замки и буду ругаться.

- О’кей. Кстати, как обед? Как поездка шефа?

- Он пульнул товар паровозом и из Германии налегке укатил на неделю на Канары. Жена его с ума сошла от ревности. Неделю мужик отрывался один, да еще и за казенный счет. Представляю, что его ждет дома. Вот поэтому он так и празднует. Обед, спасибо, ничего.

- Что будем пить?

- Ничего.

- Умеешь поставить точку?

- Просто плохо себя чувствую.

- Я тоже.

- Так у тебя не получится. Как бы ты ни пил.

- Не улыбайся. Вчера, кажется, ничего не было? У тебя всегда в одночасье все происходит?

- Давай не по телефону.

- Пока?

- Пока.
Я героически состряпал полторы страницы для еще не родившегося издания. Рабочее название - “Точка отсчета” - не больно-то гениальное. Работа побоку, срочного ничего нет. Я достал заранее заготовленный журнальчик, открыл заложенную страничку и начал сканировать. Цветную картинку сделал черно-белой и контрастной до предела. Трехпалый рыболовный крючок уперся двумя хищными лезвиями в собственную тень, а третий зуб, загнутый и острый, сверкал на переднем плане. В рамочку его, в угол. Теперь осталось на белом фоне, в свободном левом верхнем углу написать текстик, и дело в шляпе:


Она сказала: “Хочешь выпить?”

Я сказал: “Конечно, да!”

Она достала два бокала,

Мы летели в никуда...


Пепел на пол кровью капал,

Нам никто не мог помочь,

Алкоголь мозги царапал,

Впереди стояла ночь...


Двадцать лет пустых видений -

Не паденье, не полет,

Впереди маячил день.

Мы глотали жадно лед.


Разбивалось тихо время

О молчания печать.

Одинокий, пьяный кемел

Мог кукушке отвечать.


Лазерный принтер крякнул, проснувшись, и засвистел, нагреваясь перед печатью. Лист выполз в лоток, запахло озоном. Пора бы и этого старичка спулить доверчивым. Триста точек на дюйм или десять линий в миллиметре - качество ниже уровня городской канализации. Как мы добиваемся великолепных результатов? Только упорным трудом. И во многом бестолковым и бесполезным трудом. Голь, она, как правило, хитра.

Ровно в девять вернулся Док. Нам с Сомом был обещан реванш. Паша тренировался уже час, громя замки Иллурии по обе стороны реки. Двое на двое с возможностью заключения союзов с компьютерными игроками. Шапка с бумажками весь день нежилась на подоконнике. В жеребьевке главное - заполучить счастливый цвет. Мой цвет - белый, “Кинг оф Аргентина”, Док предпочитает предательский оранжевый, Паша - нордический черный, а Сом - исламистский зеленый. Обычно максималист Паша говорит: “Красных ненавижу, они разорили страну” и “Голубых Господь не планировал”. Жребий пришлось тянуть несколько раз. Все время Паше попадались не те цвета и он плевался, божился и матерился. Где еще так отведешь душу, как на работе в мужском коллективе. Думается, лексикон ломовых грузчиков намного беднее и скучнее. Я люблю, рассказывая ребяткам какую-нибудь байку, смешивать слова жаргонные, высокоштильные и соленые. Если в меру приправлять соус бабелеобразной постройкой фраз, получается фейерверк. Находка дня: “расклад неутешительный”.

- Готовься к смерти, гордый гот - потирая руки Паша подтащил свой стул поближе. Я оттолкнулся ногами от стены и покатился на своем полукресле навстречу противнику - Я не гот, я касик инков, как минимум, и испанский посланник в колониях, как максимум, на крайняк шаман аргентинских зулусов! К барьеру! Каррамба!

- Карту! Карту! Высший уровень! К черту подсказки, они для сопляков! Побольше руин, колдовства, нечисти и врагов.

- Холоднокровней, вы не на работе.

- Молодец, Сом. Так их. Зазнавшиеся вельможи. Хватит почивать на лаврах, лаврушку в суп, триумфаторов вон из Рима. Развеем химеру их доблести.

- Еще три дня назад, этот касик голопопый, зулус с кольцом в носу вместо чутья, умолял меня не пересекать водораздел и не кружить моими драконами над его жалкой столицей.

- Паша, ты своими драконами, нарушал график полетов столичного аэропорта, они находились вне воздушных коридоров.

- Какой аэропорт? Юноша бредит, дайте ему пирамидону. В твоей столице не плодилось летающих войск. Пижон португальский.

- Посмотрим, кто снимет кассу на этот раз.

- Ты добеги до нее сначала, коротышка.

- Вы не выше, вы длиннее, причем ровно на голову.

- На пол-головы, и в той же пропорции мудрее.
Мне досталась дрянная позиция - в чистом поле, вдалеке от остальных замков, почти посредине карты стояла моя столица. Удалось, правда схватить несколько весьма полезных сувениров: увеличивающих мощь моего рыцаря в нападении и обороне, а самое главное - сапоги-скороходы! В два раза быстрей других я помчался по городам и весям, мечом и огнем расширяя границы владений. Сом спускался с севера на подмогу, его боевые слоны застревая в ущельях карабкались через горы. В этот роковой момент Дока захватил неприметный городок, гнездо драконов, самых сильных и беспощадных воинов. Мои грифоны и пегасы сразу поблекли и стушевались. Паша, к тому моменту основательно мной прижатый, вздохнул свободнее. Даже рискнул вывести передовые отряды через мосты в мои бескрайние тучные, вполне кочубеевские поля.
- Пожалейте людей, Павел! Атаковать копейщиками отряды отборных собак, свиней и конницы - безумство.

- Ничего, три моих на один твой. Положу всех, а победу вырву. Тем более, что юго-западные замки по праву мои. Отдай их мне и подпишем сепаратный мир.

- Чтобы ты его нарушил тут же. Дудки. Трать свою живую силу и технику, пока я выравниваю линию фронта и отхожу на заранее подготовленные позиции.

- Парни, парни. Советоваться надо со мной. - уточнил Дока - Пока драконов только шесть, но скоро будет больше.

- Так ты и на меня пойдешь войной? Хорош союзничек. - Паша возмущенно закурил - Не жана она мне боле! Не жана!

- Все постепенно должно происходить, по порядку. Сначала Витек, потом Сом наконец до нас доползет, чтобы погибнуть, потом посмотрим.

- Нет уж, давай сейчас, чего тянуть, как раз мы рядом. Далеко бежать не надо.

- Не горячись, побью ведь. В пух и прах. Ты, если хочешь знать, уже полуисчезнувший этруск. Финикиец.

- История нас рассудит.
Оказалось, что уже без пятнадцати двенадцать. Я засобирался. Сом тоже засопел носом.
- Так, противник спешно ретируется. Дока, что будем делать? Позволим им уйти?

- Попробуй встать между мной и всепоглощающим чувством. Поймешь вкус жизни. Сом, заряди мой винчестер.

- Соглашайтесь на проигрыш и свободны.

- По-моему, Паша, ты перегрелся у батареи, здесь крепкая шахматная ничья.

- Запиши эту игру и завтра доиграем - пошел на компромисс Сом.

- Морген, морген, ниф нур хойте...


От Ново-Садовой я пробежался до Ленина буераками и дворами, ветер дул в спину и слегка запахнутую куртку, по первому впечатлению, можно было не застегивать. Под мышкой нежилась папка с эпохальным полотном для Маши. Дальше следовало пройтись по Осипенко почти до архива. Немного уже замерзнув, в арке Машкиного дома я налетел на пьянющего парня:

- Пардон, если это поможет, если не поможет, то не пардон.

- Эт-та, слышь, брат? Заку-урить дай мне пжалс-та.

- Да на - я вытащил пачку сигарет и протянул, ежась. Курточка не супер оказалась, хотя продавец клялся, что это часть инвентаря экспедиции на Северный полюс. Парень взял сигарету, подержал в руке, потом выронил ее и, наверное собрав все оставшиеся силы, с размаху ударил меня в бровь. Я машинально выкинул колено вперед и попал ему между ног. Он свалился, как подкошенный. Так складывается перочинный ножик. С чувством глубокого изумления и не шибко приятным звуком в голове, я побрел внутрь двора, держась за кровоточащую бровь и приговаривая: Вот дурак-то! Пришлось приложить горсть снега, и даже немного съесть для унятия злобно-испуганной дрожи, резко сменившей дрожь от холода. Я почти дошел до нужного подъезда. Сел на сугроб-лавочку и начал ощупывать вместилище мысли на предмет обнаружения точки, из которой исходил вполне приличный колокольный перезвон. Оказалось, что я не упал от удара исключительно по причине того, что стоял, почти прислонившись спиной к стене арки. В связи с этим обстоятельством, на макушке, абсолютно симметрично относительно первой травмы красовалась вторая, по масштабу примерно такая же, что и на лице. Капюшон не помог. Надо купить мягкую шапку и носить ее, носить, занашивать. Два - один в его пользу. Вот результат человеколюбия в чистом виде. Постой, а где папка? Выходит, я выронил ее возле этого придурка...

Когда я вернулся в арку, там никого не было. Уполз мой противник. Папка, однако, была тут. Ну никого мой талант не интересует. Хоть каждый день в подворотнях по морде получай. Я кое-как стряхнул с нее снег, сунул под мышку и, наконец, направил свои стопы к заветной цели.
Чуть позже двенадцати я грустно позвонил в дверь. Предвкушал раздрай за поздний приход и был готов представить в качестве контраргумента свое разбитое табло и бумажку с виршами. Правда была на моей стороне однозначно. По крайней мере, я так считал. Дверь тут же распахнулась, и в коридор вылетели клубы удушливого, какого-то зеленоватого дыма. Я шагнул в квартиру, под ногами предательско хлюпнуло. Полы были обильно залиты водой. Маша стояла в прихожей между кухней и гостиной босиком, в ярко-красном спортивном костюме и с тряпкой в руке. Под ногами у нее валялось опрокинутое ведро, удавообразные черные кольца хозяйственного шланга:

- Заходи, у нас тут как раз пожар.

- Отлично, открой все окна. Пластик горит, задохнемся на фиг.

- Боже, что у тебя с головой?

- Она трясется?

- Нет. Она разбита. Сотрясения нет?

- Откуда я знаю.

- Аптечка на кухне.

- Дорогая, она горит, твоя кухня.

- Она догорает. Пошли тушить.

В проеме показались Машины гости...
2.

Телефон захлебнулся от возмущения. В два часа ночи звонят только мне. Надо встать и пойти. Взять трубку и говорить. Поставить аппарат в родительской комнате, по-моему плохая идея. Хоть я здесь и наездами, но бывают же конфидециальные звонки с ненужными подробностями. Ночью такие звонки и происходят как правило. И кто звонит я не то чтобы догадываюсь...

- Алле.

- Витенька.

- Машуль. Ночь глухая на дворе. Тут полным-полно людей и они недовольны нарушением их биоциклов.

- Они все ушли. Нет ни гостей, никого. Я одна-одинешенька. Лежу в постельке пьяненькая и голенькая и хочу тебя непрерывно. Приедешь?

- С днем рождения тебя, Маш...

- Я тебя не прячу. Просто ты скучный в такой компании.

- В какой?

- Ну, с деловыми людьми, там, нужными, заслужеными, застуженными. Приедешь?

- Ты цветы получила?

- Мальчик такой застенчивый принес, из сервиса, да?

- Мальчика зовут Камаз. Он работает посыльным в конторе.

- Спасибо за цветы и мальчика. Приедешь?

- Через час.

- Я усну. Через пол-часа.

- Моторы плохо ловятся. Мне придется чапать пешком, это час легкого бега через весь город.

- У тебя денег нет?

-....!?

- Я не усну. Иди.


Одеться было делом пары минут. Я потрогал бровь на счастье. Трус. Стараясь не шибко шуршать, юркнул в прихожую. Тут и загорелся свет:

- Мам, ты не волнуйся, ложись спать, все нормально.

- Привет передавай.

- Передам. Спасибо.

- Осторожно ночью ходи.

- Езди, мам, езди, а не ходи.

- Вот тебе десятка.

- Верну.

- С первой пенсии. Да, я тут собрала вам. Пирог и варенье.

- Не надо, налегке сподобнее.

- Ничего, ничего, довезешь как-нибудь.

- Ну все, пока.

- Я закрою.
Предновогодние настроения носились по Московскому шоссе в виде резвых девяносто девятых модных цветов, глухо бухающих выкрученными до отказа бортовыми “Пионерами” и “Сонями”. Спать расхотелось напрочь. Наконец мне удалось затормозить полумертвого “Москвича” с погасшей фарой. Водитель был закутан во всякие вязаные вещи до глаз. Позывов говорить с ним не было. Ночной город вовсю сиял никому не нужной иллюминацией. Горело все, что втыкалось в розетку. Пир во время чумы какой-то. Мне посчастливилось объяснить моему вознице кратчайший путь к подъезду. Уже в лифте я начал расстегивать куртку...
- Ты знаешь?..

- Что?


- Ты спишь уже?

- М-м. Нет.

- Давай жить вместе.

- А твой муж?

- Там же, где и твоя жена.

- Она прекрасный человек. У нее все есть - семья, дом, ребенок. Несмотря, на то,что я ей всю жизнь поломал.

- Она так сказала?

- Да.


- Значит, поломал. Подонки вы все все-таки.

- Не обобщай. Я подонок, это да. Твой муж - наверное, раз ты так считаешь. Я не знаю, но я тебе верю. У меня есть все основания полагать, что ты со мной искренна. Но ты до сих пор любишь его?

- Скотина. Убирайся отсюда. Пошел вон.

- Прости. Я не знал, что эта тема теперь под запретом.

- Уходи.

- Маш...

- Оставь меня.

Она дрожала от злости и беззвучно плакала. Я начал вяло собираться, как в дешевой драме “постепенно понимая, что если сейчас уйти, вернуться будет ну никак нельзя”. Однако никаких, отменяющих предыдущий, приказов я не получал. Пришлось выйти из комнаты и направиться к двери. Побитая собака круче и солидней. Дверь захлопывается на английский замок, никаких засовов, ей не придется вставать...


- Что так поздно? Куролесишь, Нельсон? - Паша явно спал: зевал, потягивался, и, что удивительно, был ни в одном глазу.

- Пока достучишься до вас, в Амундсена сыграешь. Умерли, что ли все тут?

- Ну, давай, выкладывай, что там, на фронте? Выгнала?

- Вот тебе ответ - я достал из кармана бутылку “Столичной” - сменял на перчатки. Песни петь будем.

- Выгнала. А хочешь, поедем на Поляну Фрунзе, к Диману? Завтра, а? Пива попьем, полабаем.

- Хочу. Вот с Диманом я сыграю, а с тобой - нет.

- Хамишь, значит. Старшим хамишь. Ладно. Хами. Сегодня у тебя настрой тот. Давай, выпусти пар.

- А может подеремся? На кулачках. На улице, при морозце.

- Витя, мы в разных весовых категориях. Ты против меня продержишься три минуты, ну, пьяный, может быть, пять. Потом реанимация и куча денег на лекарства. Зачем такие проблемы перед всенародным праздником?

- Хорошо. Открывай. Я пойду искать закуску.

- Там на окне, капуста и хлеб. Больше ничего нет. Воды в самовар налей.
Спустя пол-часа мы пели песню про черного ворона, который почему-то все время вьется над моею головой и шумно чокались, произнося диковинные тосты и целуя друг друга в заросшие щетиной щеки. Дело в том, что у Паши был запас, тот запас-то нас и доконал...
- Вить, Паш. Ну, Вить, Паш. Вставайте, а? Сейчас заказчики придут, а вы спите тут. Витька вообще храпит. Вставайте.

- Гоша. Ты лучше всех на свете. Но если ты не дашь мне спать, клянусь, я тебя убью. Что самое противное, это то, что убив тебя, я снова лягу спать.

- Я не знаю, что тут у вас произошло, но закрою к вам двери и настоятельно рекомендую не показываться в приемной до двенадцати ноль-ноль. У нас будет крутой клиент. Это в ваших же интересах.

- Что! - заревел Паша - да я до двенадцати обоссусь тут!


Пришлось нам проснуться. Победа, как всегда, прискакал ровно в десять и проскользнул в нашу дизайнерскую. Мы пили чай и делились впечатлениями от ночи, когда он вошел, всем своим видом демонстрируя интеллектуальное превосходство. И в одежде тоже. Дипломат и поэт. Винциус де Мораэс. Отец-основатель всего. Родоначальник рода.

- Буэнос ночес! Хомбре, что за сейф сидит нынче напротив Игоря Селиверстыча?

- Привет, привет. Так сказать, аве. Кожа, черная, дорогая, белый свитер, черные джинсы, без перстней и цепей. По моему диагнозу, какой-нибудь строитель. Ты закончил полосы? Я напоминаю тебе, что сегодня вторник.

- Распечатки у тебя на столе, файлы у меня в компьютере в папке WORK\GAZETA. Так, значит, строитель. Ага, это хорошо. Давно я ничего не строил. Уже лет двадцать семь будет.

- То есть - никогда. А в чем полосы делал?

- Как в чем? В Пагемакере, конечно.

- Молодчик. Тогда я все собираю и улетучиваюсь в типографию. Ну, хоп.

- До завтра.

- А что сегодня? Вихри враждебные?

- Мы с Пашей уедем, и, возможно, на весь день.

- Много не пейте. Адью.
Были сборы недолги, от Кубани до Волги. Мы тронулись, выклянчив у Гоши аванс под строителя, оказавшегося управляющим страховой компании. Двадцать пятый трамвай шел долго и мучительно. Кривые рельсы, изобилие стыков, явная некруглость колес и гнусный голос усталой царевны-лягушки: “Вновь вошедшие, оплатите за проезд”. Паша, глумясь, высказал предположение, что процедура такова: пассажиры выходят на каждой остановке, и снова входят, становясь вновь вошедшими, после чего “оплачивают за проезд” и трамвай движется дальше. Таким образом, стоимость одного талона-билета соответствует проезду одной остановки, нам же нужно преодолеть никак не меньше пятнадцати. А значит, мы мухлюем самым бессовестным образом, заплатив один раз и никуда не выходя. Я высказываю предположение, что выход необходим в санитарных целях - для проветривания помещения. Чтобы пассажиры не дышали вредным спертым воздухом. А кто же его спер? - возмущается Паша. Меня мутит и на душе повидло. Тут я вижу подозрительно знакомый силуэт.

- Видишь, кто там едет?

- Ба, Варейкис, да еще и с дамой. Бедная курочка, завтра он сварит из нее кошерный бульон.

- Надо открыть ей глаза на жизнь.

- Ты считаешь?

- Жизнь - дерьмо.

- Импортные фильмы цитировать запрещено царской охранкой и лично Бенкендорфом.

- Ты тонтон-макут литературы и макулатуры, идем спасать заблудшую овечку.

- Но учти, что мы испортим праздник горячему юноше. О, боюсь моя отрыжка им обоим все объяснит.

- Пьянство - добровольное сумасшествие?

- Аристотель. Хотя, может быть, это был Сенека? Или Платон? Или Сократ...

- На Руси дурачок - как святой, все едино. Мы неприкосновенны. И блаженны. Нам все можно, нам все простят.

- Вот это ты скажешь дяденьке милиционеру в вытрезвителе. А он тебя дубинкой по чайнику.

- И будет прав. Граф Толстой сказал:...


Диман лежал на лоскутном одеяле, чесал голое пузо, смотрел на выпуклый потрескавшийся потолок, перечеркнутый лопнувшими, торчащими дранками и время от времени подливал из чайника в прибор отопления - ржавую трубу со спиралью от ведерного кипятильника. Перед ним на покосившемся табурете сидел Вася и ныл про свою несостоявшуюся жизнь, судя по сцене и тексту часа полтора. Диман молчал. На столе лежала засохший ломоть ржаного, две полугнилых морковки, такая же свеколка и горстка соли на бумажке. Три сиротливых “Примки” были заботливо разрезаны пополам на подольше. Я как можно небрежнее бросил на стол две пачки “Кемела”. Паша сгрузил выпивку и снедь. Мы присели на высокий порожек за отсутствием мебели. Вася почувствовал в нас поддержку, но повторившись про невыплату зарплаты в НИИ и про тетку, которая следит за каждым шагом, замолчал. Диман, окинув нас с Гошей задумчивым взглядом, изрек: “Ну, кайф!”.

Немая сцена. Вася, оценив мысли друга о другом, но будучи, не смотря ни на что, безутешным, поспешно простился со всеми и ушел. Я так и не понял, поздоровался он со мной или попрощался, или и то, и другое одновременно? Нам было неловко прерывать его тираду, поэтому, войдя мы пожали руку только Диману...


Трудно определить, сколько времени прошло, но мои часы остановились. Значит не менее суток. Паша повез остатки денег в семью. По большому счету, он соскучился по Пал Палычу. Купил ему танк-трансформер. В прошлом году, когда Пал Палыч хотел стать рок-звездой, Паша делал ему маленькую гитару, точную копию “Телекастера”. Потом, на Новогодний утренник, он изготовил для своего чада лошадку на колесиках из папье-маше. Лошадка вышла натуралистическая, вся в нервных жилках и напряженных мускулах, ахалтекинец эдакий. У Паши со скульптурой всегда было намного лучше, чем у меня. Теперь он задался целью собрать всю “Легу”, она, мол, развивает. Короче, с ума сошел мужик. Дай бог нам всем такими же стать...
Мы с Диманом отыгрывали смачный кусок со смещенными дольками, ритмом с девятками и слэповым щелканьем на басу. Жара стояла ужасная. Я тоже разделся до пояса и обильно потел на его гитару работы отрадненских мастеров, которых, по слухам, умолял изготовить ему инструмент сам Стив Вэй, но они отказались потому, что он им не понравился, как гитарист и человек. Водку, видите ли, он не пьет, мяса не ест. Благополучный гражданин. С тех пор поползла молва, что “фирму” они копируют из рук вон плохо. Но это, конечно, происки завистника Стива и других агентов империалистических разведок. Инструмент чудесный, выглядит в ноль как “Фендер”, только писклявый и звякающий. Никакого мяса нет. Но для дела пойдет и швабра, как недавно объяснил мне Борода. Кстати, прошло, наверное, больше недели. Где моя вещь? М-м?

- Выпьем.

- Наливай.

- Хорошо.

- Кайф, кайф. Ты сам придумал, или украл где?

- Обижаешь. Творческое переосмысление Сонни Роллинза. Неделя, как записал.

- И не принес. Молодец. А я тут стараюсь врасти, понять, нет, дал бы послушать, но ты, жадюга, как всегда, лучшее оставляешь себе, только себе. Эгоист.

- Дома кассета. Понимаешь, дома. А я не из дома. Из другого... места. Там нет ее, кассеты, нету. Да и на чем ты слушал бы? К уху прикладывал бы разве.

- У соседа бы взял. Родителей бы навестил. В кабаке поставил бы.

- Тебя убьют за такую музыку в твоем кабаке.

- Да ладно. Позавчера один джек целый час выл “смок он зе вотер”, здоровый такой лосина, весь в цепях и амулетах. Что характерно, кроме этой фразы, пес ничего больше не пел. Забыл, наверное.

- На Безымянке все еще туго с английским. Компьютерный десант все исправит.

- А сейчас на русском программы все, какие надо. Выходит, не угадал ты. Юзер и хакер.

- Я не хакер. А пользователь. Все на русском - работает плохо, на английском - хорошо. Я не знаю, в чем причина, но думаю, что в Москве.

- Глобально? Ну и правильно, к черту Москву. Она на всю страну пахнет своим телевидением.

- Да у тебя и телевизора-то нет. Тебе-то что с того?

- Видел. Знаю. Душегубы и садомазохисты. Исскусство захлебнулось собственной блевотиной.

- Ты с каких пор в панки подался? Или тебя вывел из себя алкоголь? Или я?

- И то, и другое. Сидишь тут, назидательный, мудрый такой, все приходят, слова говорят разные. Ты тоже вот от бабы своей ко мне сбежал. Потворить, а потом раз, и в норку. Бюргеры вы все. Коллаборационисты. Зиновьев и Каменев. Я все время на посту. Никуда не бегаю. Нет у меня метаний. И терзаний нет. Есть бас. Я его грызу. А ты. Ты даже не музыкант. Творец вообще. Тебе же по фигу, рисовать или слова писать. Ты еще непрошибаемей меня. Потому, что газообразен. Заполняешь весь предоставленный объем. Но только тот, который предоставят. А я жидкий, если меня сжать попытаться, я все порву, а не сожмусь. Бог с ним, выговорился я маленько, и то легче.

- Я хороший дизайнер, неплохой текстовик, посредственный гитарист и прочее. Везде понемногу, а ты великий басист. Будь доволен.

- Великий - Пятитуччи, я - хороший. Выпьем мы наконец или нет!
Медленно, как бы осторожно, распахнулась знаменитая Диманова дверь, вся в выцветших перевитых шнурах и свисающих лохмотьях ваты пополам с кожзамом. Из-за нее показался Гоша собственной персоной. На лице его блуждала улыбка. Диман молча налил ему, Гоша сел на кровать, выпил, крякнув, закусил болгарским огурчиком и пожал нам руки.

- Четыре дня тебя нигде нет. - начал он повествование. - родные волнуются, им кто только не звонил.

- Четыре дня? А какое сегодня число?

- Тридцатое, мой дорогой, тридцатое декабря.

- Да-а-а. А у меня тут часы остановились, у Димана, ты знаешь, их и не было никогда. Задумались мы немного.

- Не держу часов в дому, это правда. Ты мне скажи, Гоша, зачем ты музыку предал, стал каким-то склизняком, зачем вам эта гнусь?

- Тише, тише, Диман, не обижай его. Он мой непосредственный начальник.

- Да пошел он к херу, твой начальник. Почему Гоша не играет музыку? Ведь он умеет это делать. Душу вложить. Потому, что предатель. Ренегат Кауцкий. Как и ты.

- Собирайся, Витя, поехали. Надо представить тебя народу. Что ты жив и в прорубь не упал. У меня в конторе революция, все ищут тебя.

- Ну, Диман, определенно, до свидания. Мне и так пора. Засиделся я. Мне чувство меры изменило, давно я друга не видал. Сознательность моя проснулась, и я пошел, и вышел весь.

- Как знаешь. Полторы банки еще осталось. До вечера бы хватило.

- В окно посмотрите, чучела. Уже поздний вечер давно. Будь здоров, Дима.

- А, кстати, парни, Ришат ко мне заходил и мы славно музицировали. Бас и сакс. Камерная музыка...
Пока мы ехали в такси, Гоша был невероятно разговорчив:

- Ну ты задал делов. Сначала я звонил Паше. Так мне его жена ответила такое, что страшно это подумать, не то, что повторить. Потом тебе домой. Всех переполошил, естественно. Потом пришла эта полоумная и уселась у тебя за столом. Ни с кем не говорит, не ест, не пьет, курит в неположенном месте без остановки. Всю контору нам зачадила. Ты знаешь, как это тяжело для меня, видит бог, я десятый раз бросаю курить. Купил леденцов от кашля и жевачек. Жду, она говорит. Тебя. Но почему именно здесь? Потому, что ты живешь на работе. И Дока, и Паша, и Сом, и Победа. Выгоню я всех вас, вот увидишь. И новых наберу. На световой рабочий день. Ты слушаешь? И, наконец, я собрал всю волю в кулак и снова позвонил Паше. Он уже был дома и описал, как тебя найти. Удивлялся вашей выносливости между прочим. Его рекорд - семь суток. Ваш - четверо. Вплотную подобрались к чемпионам бытового алкоголизма. Так держать. Только учтите - конторе на ваше здоровье наплевать, думайте о нем сами. А что Диман там делает, в этой халупе, неужели живет? Там же сносят дома вовсю. Вот проломят ему башку строительной гирей, и улетучатся все гениальные идеи. В космос уйдут. Не живется человеку спокойно. Других еще баламутит.


Когда я вошел в наш дизайнерский цех, она сидела в моем креслице без подлокотников и смотрела в окно. Я подошел и тронул ее за руку, которой она подпирала подбородок. Маша медленно повернулась на стуле. Она опять плакала, но теперь еще и кусала распухшие губы. Я буквально спиной почувствовал, как все потихоньку выходят из комнаты и прикрывают двери.

- Ты извини меня, пожалуйста. (не стоило этого говорить, только хуже)

- Я немножко понервничала. Я вообще нервная. Ты не заметил?

- Заметил.

- Не обращай внимания, ладно?

- Ладно.

- Где ты был? Твоя мать волновалась.

- Задержался в гостях у друга.

- Друга?

- Я вас познакомлю, если хочешь. Успокойся, все хорошо.

- Да, да. Я не истеричка. Не надо меня успокаивать. Я уже беру себя в руки.

- Ну-ка, а где ты отхватила такой замечательный фингал?

- Я ездила к твоей жене.

- И как ты ее нашла?

- Красивая, даже слишком.

- Не поняла ты меня. Как ты ее разыскала?

- По справочнику. И люди добрые помогли.

- Ты думала, что после нашего разговора я пойду к ней?

- Почему бы нет?

- Извини, конечно, но ты дура. И вы подрались.

- Нет. Я спросила, нет ли у нее тебя. А она ответила, что уже давно нет. А потом она захлопнула дверь. Все.

- Это от двери?

- Не похоже?

- Похоже, похоже. Очень похоже. Что ты пьешь?

- Баралгин.

- Не рано ли?

- В самый раз. Пойдем ко мне. Домой.

- Я пил четыре дня. Шансов на успех нет.

- И не надо, и не надо. Просто пойдем.

- Только вытри сопли, косметичка есть у тебя с собой?

- Конечно. Сейчас все будет.

- Готовься пройти сковзь строй. Общественное мнение трактует наши поступки причудливо. Теперь я законченный негодяй, алкаш и распутник, а ты - падшая из-за меня женщина. Вперед, на абордаж общественного мнения!


По телевизору кого-то спасали деявтьсот одиннадцатые герои. Маша сидела в кресле и пила минералку. Я расположился на паласе перед ней, положив голову на сиденье ее кресла, так, чтобы выпускать дым вертикально вверх. Опоры для спины не хватало, а в целом, комфортно. Маша легонько сжимала коленями мою забубенную голову.

- Хочешь, я подарю тебе крутую гитару? Только скажи, какую.

- У меня есть “Игуана”.

- Она - хорошая?

- Для меня - лучше всех.

- А я?


- Ты бешеная. Я тебя боюсь.

- Можно подумать, ты не псих. Чего ты ушел?

- Ты меня выгнала.

- Я тебя не выгоняла. Ты хотел уйти, и я это почувствовала.

- И повод подходящий подвернулся.

- Не надо начинать снова. Я устала.

- Ночь все расставит по своим местам.

- Для тебя все так просто. С кем спишь, того и любишь.

- Я не обманываю себя. И не кривлю душой.

- Значит, это я, по-твоему, шлюха?

- Ты - современная женщина.

- То есть, еще и стерва вдобавок. Спасибо.

- Хорошо, что мы оба успокоились. Можно не торопясь поговорить.

- Иди сюда...


Автобус весь хрустит от мороза. Отогреемся в метро. Там весенняя капель и отвалившиеся мраморные плитки. Нужно как-то мягко спустить, на тормозах. Надеюсь, дома поймут, что это не моя прихоть. Никого обидеть не хочу. Достаточно. Наобижал. Но как я попался. Как пацан. Крайнего нашли. Молодого. Наш Гоша самых честных правил, он лучше выдумать не мог. Черт бы подрал всю эту контору с ее вшивыми графиками дежурств. Хотя, мы сами этого хотели. Нарывались. Вот и отдувайся, дружочек. Не пищи. Ну уж дулю вам всем. Я сам себе устрою праздник. Жратвы наберу, шаманского. Да, только шампанское. Никаких ромов и висок. Баста. Здоровый образ жизни, чистые мозги и руки. Чистить зубы каждый день. Надо взять свечечек, ветку елки, шары. Пластиковые, небьющиеся. Стеклянные я не довезу, раскокаю. Телевизор есть, стол, стул найдем, гитара есть, что еще нужно человеку, чтобы встретить старость? Абдулла прав. Верещагин, уходи с баркаса. Немедленно. War is over.

Еще бокал хрустальный непременно и настоящую серебряную вилку - праздничный набор. Тарелки любые пойдут. Салат построгаю. Зимний, с зеленым горошком и яблоком. Никакой колбасы - обязательно ветчина. Майонез. Один у меня в жизни друг - майонез. Из всех молочных продуктов - самый любимый, особенно если учесть, что в его состав молоко не входит. И встретим Новый Год в гордом одиночестве, на боевом посту. Если не я, то кто же?

Можно текстик набросать будет спокойно. Никто не станет докучать. Но сначала объясниться, “проздравить”, собраться и ...
От очередной Гошиной аферы вся контора в провинциально-канцелярских фанерных стульях. Оптовые спекуляции в крови у этого человека. Поскольку елочной ветки нет, можно попробовать соорудить урбанистический новогодний лес из стульев. Погасить свет и пробросить гирлянды по “деревьям”. А что? Это та же древесина, только слегка обработанная. Родство и преемственность налицо. Все законно. Картина вышла мистическая. Теперь займемся столом. Маринованные помидоры, аналогичные огурцы, курица, запеченная в фольге, малый джентельменский набор для создания атмосферы. Ку-ку, Пэр Нэль, где ты прячешься? Выходи, пора.

В одиннадцать в двери внизу отчетливо постучали. Санта Клаус, наверное. Остальные в кругу семьи ждут момента. Спустившись, разбираюсь с замками, фомками и задвижками. С пурги входит Победа в своем роскошном монгольском тулупе. Я становлюсь похож на свежепойманного карася.

- Ну, что, пойдем. Дома скучновато. А тут, и тебе компанию составлю, и свой комфорт обеспечу. Хватит курить в коридоре, хочу курить за праздничным столом. Да, тут балык и бастурма, Мозельская долина пяти лет и мандарины. Берешь в долю?

- Беру, конечно. Я бадью салата нарубил сгоряча. Ты будешь его есть.

- Твой салат - комбикорм. Лучше бы ты целиком продукты клал, они мельче были бы, чем твоя нарезка.

- Еще бы, еще бы! - я неожиданно проникся такими теплыми чувствами к этому хитрому поганцу, поразившему себя в правах ради справедливости. Не успели мы вывалить уже порезанные блюда на тарелки, как зазвонил телефон:

- Витя, открой свою дурацкую дверь. Я замерзла до сердца.

- Сейчас, сейчас. А как же гости, нужные?

- Они отлично погуляют без меня. Ты меня заморозить решил?

- Уже иду.

Маша принесла-таки бутылку “Ольмеки”, лимоны и великолепный рулет, придушенный в оловянном горшке. Горячие клятвы не пить крепкого забылись, как запах цветущих яблонь во время первой любви.
- Эй, я что-то не понял, вы весь Новый Год будете там целоваться? Не стоило мне навещать этого неблагодарного мошенника. Лестрейду досталась слава, драгоценности не достались никому, вам, Ватсон досталась женщина, а что остается мне, Холмсу? Ампула с кокаином. Трубка с никотином. Эй! Сволочи, вылазьте за стол!

- Извини, Победа. Это Маша. Маша, это Победа.

- Очень хорошая Маша. Садись.

- Мерси. Победа - редкое имя.

- Я накупил петард. Зная твою манию, можно организовать карнавал на крыше.

- Бразильский? Минус двадцать девять. И семь. Только после текилы.

Позвонил Костя из первопрестольной. Связь была убитая, сквозь первозданный хаос, он орал поздравления и упоминал нас поименно. Благодарил его Победоносцев. Я не смог подобрать нужных слов. В дверь снова забарабанили, я пошел открыть. Все-таки это мое дежурство! Основательно усыпанный снегом, ввалился Сом, таща за собой подозрительно миниатюрное существо. Я просто снял вязаную менингитку а ля “Полет над гнездом кукушки” с его круглой русой головы и бросил ее в ближайший открытый шкафчик. Удивляться поздно и не модно. Мы все были представлены, э-э, Юле, а она нам. Праздник получался не таким, каким я его видел сквозь романтическую радугу черной скуки два часа назад. Буря и натиск. Озерная школа. Круглый стол. Как только я подумал об этом, внизу заколотили. Это был Антон из “РекРута” и тоже с девочкой. Можно устраивать танцы. Дверь я не стал закрывать, все равно с лестницы ничего не упрешь, кроме ржавых перил и мертвого огнетушителя.

Когда Паша переступил порог, его встретил дружный рев всех наших глоток. Он был потрясен основательно, будучи уверенным, что идет проведать одного меня. С женой и сыном он уже отметил, и, также, как все, описав ситуацию с моим дежурством, был отпущен на все четыре стороны во имя благородного дружеского порыва. Последним пришел Дока. Около двух. Но как эффектно! Они наконец-то выбрались вместе с Иркой из дома, впервые оставив дите бабушкам.

- Многоликие вы мои! - Победа осмыслил очередной тост - Я предлагаю выпить за одного морального инвалида, благодаря которому мы все сейчас здесь. Витек, не зазнавайся, ты всего лишь катализатор. А критическая масса сама по себе. Но тем не менее за тебя, будь ты проклят.

- Талантище, матерый человечище - ехидно подпел Сом и вскочил - Мно-о-огая лета!

- Спокойно, спокойно. Давайте уж за здравие всей честной компании пить. В конце концов, это не мой день рождения, а Новый Год.

- А я выпью за тебя - глубоким тихим голосом произнесла Маша. Не шепотом, но и не стараясь, чтобы все услышали. А так, в лицо. Между прочим. Умеет бархату в тембр добавить, когда захочет.

- Витя, поем. Все тихо. Шас искусство будет. Классическое. Двухголосье - тенор-баритон и бас-баритон. Тональность свободная. Подхватывает, кто умеет.

- Паш, не сейчас. Давайте поболтаем еще, посидим. У нас песни под занавес идут.

- Фейерверк, фейерверк! Совсем забыл! Все на крышу!

- Победа с ума сошел, какой фейерверк?

- Да он тут разных ракет баллистических накупил. Всю зарплату в небо жахнул, говорит.

Уже основательно пьяные, мы поднимались по пожарной лестнице на крышу. Последней пришлось карабкаться девушке Антона - она единственная была в юбке и настаивала на соблюдении приличий. Нам уже было откровенно все равно. Паша и Победа приладили в промятые в снегу на парапете лунки целую батарею пиротехники и начали ее всю поджигать. Первые снаряды взлетели выше домов и лопнули скромно, но все равно красиво. Следующие полетели на крышу соседней девятиэтажки, на навесы мини-рынка на Челюскинцев, во двор соседней школы. Две пронзительных свистульки застряли в ветвях дерева прямо напротив нас. Одна погасла и перестала свистеть, вторая же бабахнула золотыми брызгами в разные стороны так близко, что мы все на секунду совершенно ослепли, а после, обалдев, хором заорали: “Ура!”. Тут очередная ракета неудачно упала на бетонную дорожку, идущую в плотной тени заснеженных насаждений и высветила шарахнувшуюся фигуру. Фигура была в синтепоново-болоньевом длиннющем плаще и вызывающих размеров собачьей шапке.

- Ну вы, придурки! Убьете директора, кто вам будет денюжки платить?

Мы заорали снова. Пришел, и ты пришел! Гоша полез наверх. Одна многозарядная штука нам очень понравилась разноцветьем огней, через неравные промежутки вылетающие так, будто следующий стремился догнать предыдущий, но в процессе погони один огонек гас, другой долетал до осыпающегося пепла, а за ним уже гнался следующий. Вот она, жизнь-то. Мы назвали этот эффект “Катюша”, и принялись искать в Побединой коробке именно такие, но все это было уже не то. Важно было, чтобы огни были разных цветов и вылетали в какой-то странной прогрессии, чтобы добиться нужного эффекта. Она была одна. Победа развел руками и пустился в объяснения, что, мол, их в ручную кустари делают, не нормируя и не дозируя, по наитию. Образчик кустарного вдохновения был исчерпан, мы немного примерзли, алкоголь выветрился и захотелось в уют.

- Я пойду домой. Надо все-таки присмотреть за гостями. Ты можешь придти, когда захочешь.

- Через часок-другой, идет?

- Ну что ты делаешь? Нас видят же.

- Это я от радости.

- Скорей от похоти.

- Точней, по прихоти.

- Все, все. Увидимся.

- До побаченья.

Спустя двадцать минут пришел Диман. Его встретили, как родного. Он принес две бутылки “Русской” и плавленые сырки с черствым хлебом. Пошло на “ура”. Учитывая таланты Димана по части противоположного пола, я не особенно горевал, что его знакомство с Машей на этот раз не состоялось. Легкость дружеских флиртов я всегда воспринимал тяжело, по-отелловски. Гоша, убедившись, что все хорошо, созвонился с банкиром и умчался к нему в санаторную баню, отмечать наши деловые отношения и будущие взаиморасчеты. Бизнес. Танцы уничтожили часть моего стульчатого леса, иначе “места для драки” не выкроить. Я не стал танцевать. С кем? Разве можно испытать это с какой-то другой теткой? Вряд ли. Тут в секс должно вплетаться родство душ, хотя бы кажущееся, да и когда мы не живем во власти иллюзий. Весь мир представляется нам таким, каким мы хотим его видеть. Субъективизм губит субъекта. Я не спортсмен и факиром на час быть не хочу. Устраивать танцы напитков в глотке, подобно героям Ремарка хотелось не шибко. Не для этого Самарский полк сражался на Шипке. А местные монашки вышивали им стяг. А Алабин башлял за всю эту солидарность. Не станем позорить патриотических настроений потерей обличья. Мне еще кралю спать укладывать. Гей, славяне!

Расход был предопределен. Все расползались бесформенно, как дрожжевое тесто. Я сел за свою многострадальную старушку и вытащив на экран пол-фаса Джима Мориссона, начал дописывать вторую половину лица:

Трамвай на рельсах.

Лучше целься.

Твои глаза -

Точнее цейса.

В такое время

Нужен цельсий

Или джин.
Не надо думать.

Долой заботы.

Мой голос желтый

От креозота.

Немного пота.

Глотни азота

Из жил.
Измято небо,

Сгорело нёбо,

Остатки хлеба,

Ошметки стёба.

В Аддис-Абебу -

Не надо, ибо

Там жар.
Больная тема

Стучит в там-там.

Одна проблема

Осталась там.

Моя богема

Паяет клеммы...

Вот дар.
Смешно до колик:

Ты алкоголик,

Я грустный комик.

Какой-то гомик

Ворует тоник,

Но он покойник!

Гуд лак.
Опять повисли

Обрывки мысли.

Часы прокисли

И стрелки грызли.

Мой запах - “гризли”

Читает Пристли.

Вот так.

У меня хватило духу прилепить распечатку на стену. Намотав на шею свой любимый длиннющий ярко-красный шарф, я пошел по послепраздничному бардаку за своей капюшонистой “паркой”. Нужно будет завести тапки, невыносимо круглые сутки париться в зимней обуви не покидая теплых помещений. Бред - норма жизни. Сегодня уже первое января между тем. Тысяча девятьсот девяносто четвертого, тьфу, пятого года. Было бы неплохо начать заново учиться рисовать. Ватман, пористый, карандашный, воздушный, легкий и ослепительно белый. И мягкий карандаш всей плоскостью, чтобы фактура бумаги стала угольно-конкретной. И тоненькие штришки нюансов. Отправных точек. Точно. Надо Машку нарисовать. Впрочем, арбатский кич проще. Летом прогуляться по Ленинградской, отдать четвертной билет и будет тебе сухая кисть с бличками белил. Гризайль. Никаких конструктивных рисунков по Станиславу Федорову. Дюреру и не снилось. Ваш портрет за пол-часа или с фото, которое непременно верну. Кто-то из наших и в этой области подвизался. Не мудрено. Куда столько зодчих штамповать каждый год? Солить их что ли? Как грибы. Сейчас маслят бы. Сопливеньких.


Я зашел, не маскируясь под случайного соседа за солью. Дверь была открыта нараспашку. В гостиной вовсю шли танцы, в коридоре стоял дым столбом, на кухне сплетничали какие-то тетки. Маша спала, растянувшись во весь рост на диване, как была, в белой рубашке и серых брюках, служа фоном для танцующих и жующих. Я как мог, осторожно, взял ее на руки, она не проснулась. Значит, смертельно пьяна. Пошел в спальню немного боком, для таких процедур коридор узковат. Уже в спальне, перегнувшись через спинку кровати, я бухнул ее поперек ложа и присел передохнуть. В жизни ничего тяжелей медиатора в руках не держал. А она довольно тяжелый человек. И в отношениях, и вообще. Правда, не скучно. Поболе пятидесяти кило точно, и наверное, под шестьдесят. Рубашка - это не проблема, там пуговиц полно, вот с рукавами придется повозиться, это точно. Как крепко спит. Пушкой не разбудишь. Не, штаны оказалось легче отработать. Раз и все. Тут главное резко сдернуть их, расстегнув. Фу. Тяжела ты, шашка мономаха. Теперь одеялку, голову на подушку у нас обычно кладут. Подоткнем под подбородок, брыкаться не надо, и ворчать бессмысленно. Спокойного утра. Завтра на работу не идти. Счастье, это когда о тебе не вспоминают.

- Ты давно здесь?

- Достаточно, чтобы заметить, чем ты занимаешься.

- Оно без сахара невкусное.

- Это шампанское. К тому же “брют”.

- Ну и что? А я Мария, к тому же не “просто”.

- Это твой выбор. Сделай и мне тоже. Если толстеть вместе, то не так обидно.

- Я что, по-твоему, толстая?

- Ты фигуристая. Но не пышных форм. Умеренная.

- До среднего? Пельменей хочешь?

- Второй день ознаменуется визитами?

- Не знаю. Вкусно, правда?

- Замечательно. Особенно с утра. Мы аристократы или дегенераты?

- Я - первое. Ты - второе. Поэтому и вместе.

- Не смешно. Так ты смотрела эту шнягу?

- “Просто Марию”? Конечно. Это про меня. Такую несчастную дурочку.

- Искусно маскирующуюся под кандидата исторических наук.

- Тебя это мучает? Мог бы остаться на своей кафедре и всю жизнь получать госпремии за ваши тупые ящики. Пока тебе не надоела бы эта пыль в голове. И нищета.

- Нищета мне уже надоела.

- Торгуй.

- Я художник, у меня призвание.

- Лентяй ты.

- И негодяй, точнее, подлец.

- Какое горе, я терплю рядом подлеца!

- В дверь звонят, иди оденься...
3.

- Ты знаешь новость? - Жизнерадостный Борода по инерции промчался мимо меня по комнате, поднимая в воздух вороха бракованных распечаток.

- Меньше лавы, Везувий. Ты меня пеплом измажешь.

- Смотрите, какой фон-барон! Не буду рассказывать, томись в неизвестности.

- Да, вот такой. Если хочешь знать, настоящий джентльмен бреется каждый день даже на необитаемом острове.

- Моя борода в смысле благородства дворянских корней гораздо глубже твоей бритвы. К Рюриковичам восходит. Третьего дня ты небрит был, как мразь последняя. Был?

- Замнем для ясности. Так что случилось?

- Вася с ума сошел.

- Это не новость, это печальный факт рождения.

- Да серьезно тебе говорю. Лежит в дурильнике на Нагорной.

- От армии косит, может быть?

- Какая армия? Ты что, кто его туда возьмет, с такими очками? Он же не то, что стрельнуть в цель, в бабу не попадет без микроскопа.

- Давай без леденящих душу подробностей. Пожалуйста, я тебя прошу.

- Говорят, накрыло его. Поехал с родней на дачу семейный праздник отметить. У них же дом там солидный - с печью. На даче начал зеленых чертей ловить. Саданул свою тетку (ты про нее слышал наверняка) черенком граблей. Вызвали неотложку - та его крутила два часа впятером. Насилу справились, еще и фельдшера за руку укусить умудрился. Диагноз - белая горячка плюс прогрессирующий тяжелый психоз. Но я думаю, по всему, к буйной парень катится. Медленно, но верно.

- У него атмосфера средневековая дома, чего удивляться-то?

- Квасить надо умеренней. Или вовсе завязать. А то в гости к нему все поедем. Тебя тоже касается.

- Я слишком заторможен, чтобы граблями начать махать. Меня в тихую поместят, если что. Буду смотреть на солнце под ладошку и смеяться. А ты остаток жизни проведешь в смирительной рубашке.

- Не, у меня в генах гуманизм прошит, не могу живую тварь ударить.

- А цветочки срываешь? Губишь природу? - я исказил голос и позу.

- На кой они мне сдались?

- Чтобы нюхать. В вазу ставить. С водой. Для красоты. - с окончательным трагедийным надрывом, я распластался на столе.

- Ты, часом, не заболел, тоже?



- Здоров, как бегемот. Дуркую просто. Не бойся, я кусаться не буду...
Я ждал прихода Лелика. Лелик - это его прозвище. В миру он Петька Болев. Тихий анархист, с которым мы просидели за тщательным изучением исцарапанных парт пять лет. На разных утомительных лекциях по формированию нас, как созидателей монументальных памятников архитектуры. Изобретатель глубокомысленного и абсолютно абстрактного, но очень смешного учения “Общая теория всего”. Мы с ним еще с института имели обыкновение сообща работать над глобальными архитектурными проектами. По стягиванию ныне существующих материков обратно, в праматерик Гондвану, изготовлению ночного колпака для Земли, одеваемого при помощи сорока трех космических кораблей и устройству общепланетарной автостоянки путем закатывания всей Северной Америки в асфальт. Все равно, мол, у них истории нет и человечество от этого только выиграет. Оформленные в виде курсовых, наши милые шутки заставляли вскипать от возмущения самых уравновешенных академиков. Аэропорт “Самара-Москва” со взлетно-посадочной полосой от пунка А до пункта Б и экологически чистыми электросамолетами, летящими под эстакадой, подающей на них напряжение по типу троллейбуса. Особенный успех имел опус о пяти жилых домах, на миллиард жителей каждый - “Европа”, “Азия” и так далее. Когда Лелик вычерчивал заданьице на тему “Общественный центр” один из кураторов осведомился, какова форма будущего здания (автор к тому времени основательно испещрил ватман и понять, что изображено, было решительно невозможно). Глазом не моргнув, Лелик ответил: башня до неба! Но, позвольте, молодой человек, это нонсенс! До неба никакая башня не достанет... Не дав собеседнику пуститься в банальности объяснений, мой отважный товарищ сообщил: да, я знаю, что это очень высоко. Но мы применим технологии будущего. Суперконстркуции, например. Поняв, что над ним издеваются, возмущенный преподаватель отчалил в деканат. Он был очень образован и знал, что другой вариант прочтения слова “архитектор” звучит, как суперконструктор. Не путать с детским конструктором. Важен масштаб. На этот раз мы решили потрясти основы публично. Какие-то люди сами напросились, затеяв конкурс “Городские часы” и допустив важную ошибку в терминах. Они заявили документально, что конкурс концептуальный, условиями и вводными, напротив, давая будущим участникам понять реальность исполнения проектов в полном соответствии с газетным штампом - “в стекле и бетоне”. Даже мировые светила порой путаются в собственных определениях, чего ждать от довольно простых людей оргкомитета. Некоторое время мы потеряли на разглагольствования по поводу, какую из наших блестящих задумок, мы возьмем за основу. Как всегда решение было гениальным - основы не будет, даем все подряд. Леликова мысль облечена в следующее: архитектурная идея (или попросту “архидея”) строит и проектирует сама себя, для этого достаточно ее выдвинуть. Окончательно должен получиться устрашающий цветок орхидеи высотой в полтора километра и фундаментом два на два сантиметра. Местом приложения выбран пустырь на улице Дыбенко - репер-отметка самой высокой точки рельефа. Раньше я желал возвести на этом месте точную копию “Хрустального дворца” Пэкстона, в силу каких-то причин уничтоженного там, в Англии. Контраст изящного, воздушного здания и убогой свалки, окружающей склад строительного щебня несомненно великолепен! Но ради такого дела, как конкурс, я согласен на любые уступки. Лозунг “Цветок над городом” симпатичен - тем более еще никто не изготавливал солнечных часов такого размера. Моя идея еще проще и, вдобавок, социальней. Заказать на ЗИМе полтора миллиона наручных часов с надписью на циферблате “Городские” и раздать всем жителям Самары. Тем самым обеспечив работой кучу народа. Кто будет платить? Тот, кто придумал конкурс - это справедливо. Самая экономичная идея принадлежала нашему вечно занятому размышлениями о тщете земного величия и всего сущего приятелю. Он не пожелал, чтобы мы использовали его блестящую находку без его участия, но сам так и не появился. Жаль. Объявить в средствах массовой информации, что с девяти до двенадцати, например, - городские часы, ровно три часа. Здорово и дешево. Во всяком случае, проще, чем куранты воздвигать...

Можно что-нибудь почерпнуть из проекта Лелика “Завод по производству всего”. Все делается из ничего. Ничего поступает по “ничегопроводу” из Калькутты, ведь всем известно, что в Калькутте ничего нет. Надо порыться в бумажках дома, может найду что? Задерживается наш идейный борец за пропаганду идиотизма в профессиональной элите...

Меня позвали к телефону, я метнулся, чуть не свалив компьютер со стола. “Эй, ты, Ромео, полегче” - гаркнул мне Паша вдогонку. Не стоило так рвать с места, это оказался случайный знакомый, с которым я не виделся года четыре, не меньше:

- Вить, привет!

- Здорово. Чего звонишь, неужели соскучился?

- Да, и это... еще, мне надо тут помочь немного. Попечатать кой-чо. Поможешь?

- А конкретней?

- Э-э, нужны кружочки, овальчики такие, на них цифирки - двадцать, пятьдесят, сто, понимаешь?

- Серо-зеленым? На мутной такой бумажечке, да?

- Да. И много надо. Тысячи штук. Бумагу я привезу. Только напечатать.

- На резиновом клею разоритесь. Я думаю, что это вряд ли возможно. Надеюсь, ты понимаешь, почему?

- Жалко, жалко. Ты мог бы себе машину заработать... За неделю.

- Или в зону загреметь на несколько лет - тоже вариант. Благодарю покорно.

- Как хочешь. Кто не рискует, тот не пьет... Этот разговор между нами, йес?

- Так и быть. Можешь не волноваться, стучать не побегу. Только не предлагай мне афер больше.

- Все понятно. Аривидэрчи.

- Гуд найт.
Лелик припер здоровую пачку аккуратно нарезанного полукартона. И как я это в принтер совать буду, он же развалится совсем! Все уже готово. Напечатать, наклеить на планшеты и ажур. Можно идти сдаваться в мемориал Ленина, где пройдет это глумливое шоу по осмотру региональных талантов. Из Москвы и Питера компетентные заседатели приглашены. Ничего, пусть поломают башку. В столицах, их, знать, не часто мордой тыкают. А тут наш пасквиль сразу все объяснит - кто пришел, зачем пришел...

Я попытался почитать вслух нашу пояснительную записку к проекту, но дойдя до “звеньев цепи устройства мира”, понял, что сам потихоньку съезжаю с катушек. А дальше еще и мои рассуждения, после Леликовых фраз: “Что такое для города часы? Это все. Важно понять - каков механизм?”. Я усугубил: “Поскольку, основным инструментом является пространство, а основной темой - время, нужно рассмотреть как одно, так и другое, и отследить взаимосвязи. Совершенно ясно, что находясь в рамках пространства-времени основные проблемы не решить. Таким образом, необходим выход за пределы. Пути выхода наметились.” Вычитав из нашего гнусного пасквиля, что “нужен общий пересмотр времени”, и, что “натуральные сутки содержат 86459, 299931 секунд или 1440,9883 минуты” я уже не мог удержаться от истерических всхлипов. Когда же дело дошло до “пространственного анализа объекта, в котором происходит материализация времени”, заржал и Лелик. Мы изобрели замечательную фразу: “инвариантность времени, как она нам дана”, и судорожно искали, куда ее воткнуть. Весь текст оказался такой “цепью плотно упакованных силлогизмов”, что места для выражения не находилось...



Распечатали ворох бумажек, решили, что склеим одну сегодня, остальные с утра - выпьем шампанского за успех и понесем. Когда окинули взглядами первый из четырех ожидаемых планшетиков - прыснули непроизвольно. Все более, чем серьезно - “анализ прототипов”, - и фотографии Биг Бена, венецианской колокольни, Спасской башни. Да уж...
Однако сегодня вечером в мои планы не входило торчать в конторе. Случился внеплановый выход в мир музыкального подполья города, в едином ностальгическом порыве мы решили уделить событию внимание в полном составе - Гоша, Паша, Дока, Сом и я. Победа никогда ни на чем не играл, хотя знает хорошую музыку, и имеет очень своеобразный выборочный вкус. Он умчался с середины дня домой помогать семье готовиться к приему - приехал какой-то редкий гость, да еще и Шевчука с собой привез, выступать во Дворце Спорта. К семи вечера я распрощался с Леликом, накинул “куртец” и побежал в ДК “Звезда” догонять своих. По моим прикидкам, первый час слушать необязательно - пока операторы разберутся с ручками, музыканты сойдутся во мнениях по поводу местонахождения “ля” первой октавы и ее соответствия 440 герцам частоты а публика накачается разной дрянью, проходит поболе часа. На площади перед зданием - толпа тинейджеров резвится. Денег нет - гормоны есть. Им бы это более полезно посмотреть, уж интересней во всяком случае, чем мне. В стеклянных дверях налетаю на кордон омоновцев. Ага, вот, в чем дело! Покупать что-либо отказываюсь наотрез. Меня отправляют вон. У заклепанного навсегда служебного входа курит Борода, я забираю в щелку между стеклами его пригласительный и попадаю внутрь. Так проще, не искать же в этой толчее организаторов ради выписки мне такой же бумажки. В кафе за сдвинутыми столами сидит наша кодла и чинно попивает пивко. Диман тут, как тут, знакомит меня с фотографом у которого есть фляжка с коньяком. Диман только что вдрыск поругался со своей Олей, она ушла напиваться ко всем чертям и плакать на зимних улицах. Это не способствует смягчению кожи лица. О себе умолчим, ибо все покрыто мраком. “Шо дальше дядько Степан с моей жинкой делали, Грицко?” “Не бачив, воны свет погасили.” “Опять нэйзвэстность!” Мои размышления прерываются взрывом богатырского ха-ха навстречу расказанному Антоном из “Рекрута” анекдоту. Удивительный человек - каждый визит, каждая встреча - по анекдоту. Ну и память! В зал заходить нет смысла, все, что там творится слышно отсюда - рев и грохот каких-то “первопроходцев”. Сумбур невероятный в голове у ребят - такая каша из всего самого тяжелого с одной стороны, и самого панковского - с другой. Коньяк и пиво делают окружающую среду дружелюбней, мы идем курить к выходу, по пути споря о достоинствах и недостатках сигарет “Довгань”, брошенных с барского плеча мне заказчиком. “Их еще не продают даже” - формально отбиваюсь я. “Не в этом дело, вкус не нравится, вообще никак” - Диман кроет по делу и от души. На нас наскакивают две девочки в рекламной униформе табачной фирмы, предлагают поменять наши початые пачки на полные “LM” - мы соглашаемся, мне тоже надоело рафинированное отборное курево. Следом подскакивает фотограф, его пачка уже почти пустая, он хочет получить полную на халяву, но не повезло парню, “Мальборо” - их продукция, а “свое на свое” менять нет смысла. В придачу они дарят нам пакетик спичек и зажигалку - и то и другое с фирменной символикой, приговаривая при этом, что они могли бы и зажигалку полупустую обменять. Я радостно достаю “Зиппо-классик”, фотограф - “Ронсон” не из последних, разговор не клеится. Фотограф, опечаленный несостоявшимся “чейнджем” злорадно сообщает девочкам вслед: “Новинка сезона, новый Тик-так. Теперь ваше дыхание будет свежим не только на вдохе, но и на выдохе!” Мы допиваем коньяк и возвращаемся к коллективу. Коллектива на месте нет - видимо пошли слушать в зал. В гримерках щедро наливают, и, как умеют готовятся к выступлениям. В сплошном угаре вываливаемся в зал. Садимся в центре третьего ряда. Мы знали, зачем шли - играет команда Седого, и ответственно так шпарит, уверенно. Дергающаяся молодежь бьется о край сцены и раскачивает ряды. Омон невозмутимо прогуливается в проходах, помахивая истосковавшимися без настоящего дела дубинками. Взгляд незамутнен лишней информацией. Диман без предупреждения закуривает, я ожидаю, что нас выведут под белы руки (как вьелась театральная культура-то), однако не те времена, всем “по барабану”. Сильно пьяных сносят к выходу и в туалет, пытаются оформлять. Дикость обоюдоострая. Выступает всем нам знакомая девочка под рояль. Боюсь, это будет единственным светлым пятном концерта, петь она умеет, как немногие, “фортепьяны” звучат сносно, материал собственного сочинения специально расчитан на то, чтобы раскрыть широту диапазона и владение формами. Формы у нее тоже дай бог каждой. Когда на сцену гуськом выходят тощие кожаные парни в платках с пиратскими черепами, мы опасливо выходим из зала - музыка имеет свойство заканчиваться. По пути в боковое фойе, Диман падает, не справившись с лестницей, и съезжает по ней на копчике. Понимая, что товарищу больно, ничего не можем с собой поделать - смешно очень. Бросаемся ему помогать, заберут еще беднягу. Возвращается Оля, начинает демонстративно мириться с Диманом, мы с фотографом ретируемся в киоск через дорогу без всякой надежды пробиться обратно. Купив тяжелого, красного вина и окончательно махнув рукой на свое будущее, бежим обратно. У входа нас ждет Оля с тремя пропусками участников в руке - мы теперь называемся “Палубная авиация”, так написал пьяный Диман. Снова усевшись за столик, пытаемся выяснить, чем вызвано решение назвать наш мифический отряд столь образно? “Понимаешь, морские летчики, по сути - звери. Их учат только взлетать, садиться им некуда, вокруг океан. И мы такие же - люди без будущего, камикадзе.” - поясняет Диман, зевая и клюя носом. Борода исчез бесследно, почуял, бестия, что я хочу спросить его про гитару. Пренеприятнейший знакомец из организаторов привязался, как банный лист:

- Чем занимаешься?

- Работаю над вопросом совмещения актов дефекации и дефлорации.

- Начинаешь карьеру извращенца? Я тебя правильно понял?

- Нет, неправильно. Это будет всероссийский проект. Зашивать будем поголовно всех. Знаешь, есть такая хирургическая операция?

- Знаю. С кого начать планируете?

- С тебя.

Поняв мои настроения, испарился жучила. Не знаю, почему не терплю некоторых людей, нет оснований объективных. Не нравятся они мне, и все тут. Как сказал некий старикашка из вестерна: “разве можно доверять человеку, у которого так близко посажены глаза?” Шум закончился, из зала повалили толпы. В суматохе я столкнулся с нашим благодетелем и халдеем - Ришатом. Он в спешке успел сказать только, что с клубом распрощался, ездил на гастроли с оркестром и советовал зайти к нему домой, он записал Петруччиани на видео - гениального пианиста-карлика. Со Стенли Кларком и Вэйном Шортером играет. “Манхеттен Проджект” называется. Про пианиста он сказал для пикантности. Про Кларка для Димана - ревнивого басиста, про - саксафониста отметил для себя. Народ подпер и нас разлучили. Отдышавшись на улице, я дождался замешкавшихся внутри своих собутыльников и мы побрели в контору...

В двенадцать пришел Седой со своей девицей. Принес кассету с “Калигулой” и они уселись смотреть. Терпеть не могу фильмов, демонстрирующих, “как было на самом деле”. Тошно от таких “честных” типа “Дорз” и “Апокалипсис сегодня”. Документалисты, те так просто охотники за трупами. Ненавижу любителей выворачивать напоказ смердящую грязь жизни и смерти. Попробовали бы вы поэтизировать весь этот соус, поднять, а не опуститься до его булькающей поверхности. Как в Соломоновой “Песне песней”. Или в португальской средневековой балладе. И среди костров инквизиции можно оставаться человеком, как и среди сплошного парового отопления можно быть ошерстеневшим приматом. И кто мы такие? Дорогие мои, понимающие с полуслова и пьющие, как извозчики, цитирующие на память целые страницы Зощенко и Вольтера и дерущиеся со своими любимыми каждый день. Теряющие на пустынных улицах последние зубы и трехмиллионную накипь с чужой сделки, ворующие пирожки с лотков и заказывающие полную дискографию Стенли Джордана в “штатах”, играющие Манчини в пустых коридорах общаг и завороженные звуками волшебной скрипки Стефана Грапелли в сопровождении Леграновского оркестра...

Мы, как ищейки по свежим следам, занялись бренчанием. Пришел Эдик - славный парень и атомный гитарист. Видимо, его привлек звук, да и до Новокуйбышевска в такой час не доберешься. Однажды Диман про него сказал: “кто-то играет триолями, кто-то пентолями, а этот красавец - Меолами”. Пулеметная скорострельность и у Эдика и у Меолы несколько сближает их духовно, но никак не влияет на материальные сближения. Один в Лос Анджелосе своем, в зените славы - другой в безвестном Поплюйске, сырьевом пригороде крупного промышленного центра быстро худеющей империи. А так, класс один и тот же. По технике, по мозгам - для меня разницы нет. Лишний гвоздь в руку - не помеха. Некоторые помнят и другую, менее печатную формулировку широко известной мысли. Играем в четыре инструмента, воодушевленно и неслаженно. Пожалуй, для наших ламповых старушек нагрузка великовата. Помехи уже есть, звук немного искажается, подплывает, но аппарат, если его можно так назвать, держится на высоте. Отчасти я испытываю злорадное удовольствие оттого, что мы своей лажей мешаем Седому смотреть, как кривые, до блеска отточенные, длинные лезвия, вращаясь, сносят с закопанных по шею рабов головы - под гиканье и улюлюканье бешеного плебса, развлекающегося киданием камней в тех, кто сейчас погибнет у них на глазах. А мы его поверх медленной расхлябанной сантановской темкой - хлобысь. Пусть подергается, мучимый столкновением высокого и низкого, посидит на стене - как спел однажды Борис Борисыч. Неблагодарное это дело - на обе половины-то свешиваться. Надо упасть куда-нибудь, выбрать, да и жить, не тужить. Вот и сказке конец, а кто слушал, тот уснул.

Я вскочил в пять ночи, ничего не понимая, добрел до санузла и только потом проснулся в достаточной степени, чтобы понять, что все давно разбрелись и я, видимо, дежурю. Пошел вниз проверить замок, так и есть, не заперто. Заходи, кто хошь, бери, что хошь! Только укупорил, стучат. Вернулись Паша с Эдиком, оказывается, бегали за пойлом и едой. Еды не нашли, конечно. Впрочем, огурчики и сосисочки еще есть - попытался заинтриговать меня Паша, уверенный, что порок чревоугодия стоит для меня на первом месте. Сначала я принял их гостеприимное предложение и лихо хлопнул стопарик, но под неторопливый рассказ Паши о том, какой я мелодист и гармонист (просто первый парень на деревне), медленно, как торпедированный линкор “Тирпиц”, накренился и вырубился окончательно. Сквозь терпкую воду кораблекрушения пробились последние возгласы братцев - разделся бы, лег по-людски, отдохнул. Но они мгновенно стихли и воцарилась бездна сна.

Утром, часов в девять, мне приснились ощипанные и выпотрошенные безголовые куры, шагающие на меня на четырех ногах, что меня несколько удивляло. Я точно помнил, там, во сне, что у кур две ноги. Потом надо мной завис в виде плоского проволочного портрета тонкий Хармс и что-то спросил у меня, но я не расслышал, потому, что смотрел в диковинный калейдоскоп. В калейдоскопе каждый кусочек цветного стекла имел свой собственный звук, поворачивая его я получал одновременно и новый узор и новую музычку. Затем трубка лопнула, возможно я перестарался, перекрутил ее как не положено было, не знаю, во сне инструкции не было. Цветные полосы, треугольники, ромбы и трапеции начали плавно кружить сами по себе, то выскакивая из поля зрения, то вновь влетая в темные окуляры, постепенно набирали скорость и вот уже все завертелось с такой скоростью, что слилось в один бурый фон. Он оказался эффектом редким, но для нас уже привычным. Откровенное зимнее солнце лупило в окно сквозь чудом необлетевшее дерево в свернувшихся жухлых листьях, которые подкрашивали свет. Я открыл глаза, посмотрел на часы - двенадцать, и по тому, что меня никто не разбудил, вспомнил - сегодня воскресенье.

Побрел принимать душ в нашу просторную, но донельзя неудобную “баньку”, и как они тут детей купали? Умом нерастяжимо! После водных процедур намного лучше...

Победа испытывал терпение машины, терзал программку “Корел” на предмет обуздания. Наезднику попалась кобылка с норовом.

- Вить, как тут изменить параметры по умолчанию? Ни меню нет, ни настроек таких нигде не предусмотрено...

- Для успешного освоения программ, мой друг, нужно две вещи. Никуда не торопиться и быстро соображать. Сделай так, чтобы ничего из того, что ты уже накидал на чистый лист, не было отмечено.

- Каким инструментом?

- Любым. Не отмечено же!

- А дальше? Да проснись ты, увалень!

- Потом назначай все, что хочешь - цвет, заливку, обводку. Что попало.

- Ага. Вот появились вопросы.

- Ну и отвечай ни них. Что ты хочешь покрасить - текст или графику? Или и то и другое? Тыкай.

- А теперь, все, что я заново создам – будет, например, желтым.

- Так точно, герр гауптман. Натюрлих.

- Ищ бин признателен тебе за консалтинг!

- Как два пальца в мощный пресс.

- А параметры будущего текста? Размер, шрифт?

- Также, как и всегда. Контрол-Тэ... Чаще тыкай в разные места...


Маша только что приехала от своей родни. Она читала детектив из серии “на газетной бумаге” и ела оливки, вывалив их в блюдце. Розовый махровый халат для такой воскресной расслабухи очень подходит. Но это лишь на мой отстраненный взгляд – и обрисовывает призывно, и приоткрывает кое-что...

- Ты любишь оливки?

- Не помню. Я их ел один раз в детстве.

- Налегай, а то их уничтожу я.

- Ты их обожаешь, значит?

- Так быстро все произошло...

- Что мы еще не успели изучить нынешние привычки и вкусы друг друга?

- Да. И предпочтения. Но кое-что я про тебя уже знаю.

- И что же?

- Ты любишь майонез без памяти. Хорошо поесть. Выпить. Вскакиваешь ночью, чтобы нацарапать десять слов на бумажке. Мы с тобой курим одни и те же сигареты.

- А ты купаешься два раза в день. Пьешь шампанское с сахаром. И спишь при включенном телевизоре.

- Пожара боишься? Как насчет теории, что два снаряда в одну воронку не падают?

- Вкусные штучки. Где берешь? В ларьках я их не видел.

- В валютке. Только без косточек у них кончились. Пришлось взять эти, с костями.

- Тоже неплохо.

- Ах, дорогой, хуже, намного хуже. Мусору больше выбрасывать.

- Это оливки или маслины?

- По-моему, одно и то же. Разница в способе приготовления. Или в сорте. Не помню. Если надумаешь купить, знай - только черные, соленые. Зеленые не ем.

- Соленые... интересно. Соленые, понятно.

- Если ты об этом, то пусть тебя не волнуют мои проблемы.

- Я думал, что некоторые проблемы - наши общие...

- У тебя хобби такое, забивать голову тем, чего нет?

- А ты спишь на телефонной трубе. Это проблема. И теряешь вещи по дороге на работу. Перчатки в такси разбрасываешь.

- Вот я тебя подушкой сейчас.

- И читаешь глупые детективы. И смотришь идиотские фильмы.

- Н-на! - от подушки я увернулся, но равновесие потерял и полетел с кровати на пол. Падая, успел ухватиться за полу халата и утащил с собой и ее. Машка упала на меня, на нас скатилась маленькая подушка, которой она хотела врезать мне по голове.

- Хорошая подушка, дает повод для...

- Я вспомнила еще кое-что про тебя. Ты так это делаешь, как загипнотизированный кролик. Но действуешь, как удав.

- Серьезно? Ты преувеличиваешь, по-моему.

- А еще ты храпишь, как... как, кит.

- Киты не храпят. Они под водой.

- Зато они большие. И когда выныривают, храпят.

- Что это? - мне на лицо капнуло с покрывала.

- Оливки! Сок разлился! Все из-за тебя. - Маша подхватила опрокинувшуюся банку и блюдце - тащи тряпку из ванной.

- Сними с кровати это. Его стирать придется. Наверное.

- Посмотрим. Брось здесь, пусть впитает.

- Давай съездим к моим вместе?

- Не хочется из дома выходить. Не сегодня, потом как-нибудь...


Мы переместились в зал - начинался заранее изрекламленый “голливуд”. Я нашел в шкафу прихожей пачку древних журналов и листал их без любопытства. Завтра надо забацать хотя бы одну страницу. Купили мы себе по диктофону. Сом и я взяли по “Панасонику” - практичные штуки, в них можно и музыку зарядить, кассета стандартная. Победа выпендрился микроскопической шпионского вида “Сонюшкой” с выносным микрофоном-петличкой - фирма считается более крутой, хотя “с какого перца”, как говорит Дока. Машка вся в телевизоре. И в оливках. В змеино-кошачьей позе. Стекает с кресла как статуэтка богемского стекла. Динамичная неподвижность. Пожалуй, надо принести из холодильника “Швепс”. Впервые целительное свойство горького тоника прочищать мозги я ощутил на себе в Таллине. В том феврале мы с Бородой маханули по стране неслабо. Было так - он пришел ко мне в первый день каникул, когда я еще не остыл от сессии:

- Поехали в Москву?

- Что, прямо сейчас?

- Почему сейчас, вечером.



К моему собственному удивлению, я согласился. Через день мы запивали бутерброды с бумажной колбасой “Пепси-колой” на восемьдесят процентов состоящей из анилинового красителя. В ЦУМе. Уже были куплены билеты на паровоз в Таллинн. Начали с атаки на Вышгород и закончили взятием “Норда”. Я был очарован возможностью курить в любом месте - вытяжка под матерчатым фальшпотолком шпарила без остановки, улетучивая все, что можно. Бородатый швейцар, в расшитой позументами форме, казался персонажем нильсовского подводного города. Мы практиковали метод “ночь в поезде” и не горевали сильно, если не удавалось устроиться на ночлег в городе. За полторы недели облетели все(как нам казалось) прибалтийские достопримечательности и осели в Вильнюсе передохнуть. Гостиница была заурядной, зато недорогой. Каждое утро начиналось одним и тем же - мы ехали пробовать пиццу, всякий раз в новое место. Пицца с грибами и ветчиной, зеленым салатом и рублеными охотничьими сосисками, курицей и креветками, свежей семгой и винным соусом “Пале-Рояль”, тмином и сельдью, с кетчупом “чили” и зеленым горошком. К традиционному утреннему блюду брался ледяной горький тоник. Лучший помошник в обуздании похмельного синдрома. В “Литературных встречах” на углу улицы, выходящей прямо к площади от которой было рукой подать до башни Гедемина, мы любовались супербарменшей - усталой фотомоделью. Красная гостиная - красный рояль, прибалты всегда знали толк в стиле, убранстве. В Каунас мы махнули просто прогуляться по Лайсес-аллее и осесть в музее-ресторане “Гильдия”. Огромные резные кресла, рюмка зеленой терпкой “ментовки” перед карбонатом. Тихий джазок фончиком. На десятые сутки нас так одолела вся эта Европа, что схватив такси, мы махнули в Тракай, там нас добило посещение замка - в итоге, затарившись тремя квадратными бутылками двадцатитрехградусного “литовского мидуса”, мы уселись прямо в снег у озера и начали хлестать по-русски. Таксист, человек бывалый, смотрел на наши экзерсисы философски. Два дня после этого мы отмокали в номере новейшей Вильнюсской бани на другом берегу реки. Из квадратного сводчатого пластикового зенитного фонаря свисал мутный столб света, точно по форме бассейника под ним. Вода мерцала таинственно, мы, завернувшись в простыни, как в тоги, потягивали крепкое местное пиво и глубокомудрствовали бесцельно, обалдев от сухого пара. Как, например, не прерывая путешествия отдохнуть и набраться сил для дальнейшего безобразия? И очень просто, сесть в поезд, идущий долго, и выспаться. Так мы поехали во Львов. И даже устроились там на ночлег. В театрально-богемную общагу-пятиэтажку за цирком, в коридорах которой по ночам гуляли задумчивые макаки и слышались отзвуки пьяных драм на почве гастрольных романов, коротких, как щелчок бича, взметающего опилки на арене, и безнадежных, как постановка “Князя Игоря” на провинциальной сцене. В оперный театр решили не ходить, хватит с нас банной античности, ограничились несколькими фото снаружи. У Бороды бытовала милая присказка: “А это улица Ленина - он здесь жил”. Всякий раз оказываясь на центральном проспекте, вне зависимости от города, можно было быть не сомневаться в точности первой половины высказывания моего насмешливого приятеля, хотя во многих местах, где мы побывали, Ильич ни разу не бывал. Но разве это мешает идеологам? И в нашем родном мегаполисе свежеотстроена улица, смахивающая по масштабам на взлетно-посадочную полосу. И торжественно названа именем вождя и учителя. Что смешно, творение какого-нибудь “Автодорстроя”(или как их там зовут – СМУ-хрен-знает-сколько) ничем не начинается и заканчивается опять-таки ничем. Тупик полнейший. Там, во Львове захотелось простых, бесхитростных радостей, и мы направили свои стопы в “синему”. Попали на неделю польского фильма, смотрели картину про шулеров, это самые любимые поляками герои, после оптовых торговцев краплеными карточными колодами и мудрых взломщиков сейфов. Страсть ко всякому риску у народа в крови. Кино шло по-польски, в проходе сидел “чоловик”, дающий украинский перевод, перемежая свою речь восклицаниями по-молдавански, наш сосед, оказавшийся румыном, немного знал белорусский и самоотверженно пытался держать нас в курсе дел. А то, чего доброго, выпадем из контекста! Вышли, ошеломленные, величием славян. Ох-хо-хо. Ресторан “Пид Лявом” произвел впечатление стеклянными, решечатыми потолками, зимним садом с пальмами и сталинскими фресками на массивных колоннах. Мясо было значительно грубей вильнюсского, не балуют скотинку здесь, в строгости держат...

После, во время львовской живописной практики, я на правах старожила, пытался организовать досуг, но времени хватало только на порисовать памятники да хлопнуть вечером “Зубровки”. Местная публика предпочитала кислое до оскомины вино. Привыкшие к изобилию воды у себя, на Волге, мы все время опаздывали к заветным часам, по которым из кранов текло хоть что-то жидкое. Приятно было прогуляться по местам, где Боярский сотоварищи крушили гвардейцев кардинала, наводя приличный шухер в смиренных рядах статистов-монашек. Я, ради шутки, изображал слепого и просил милостыню на площади Рынок. Рисовать нам мешали бесцеремонные и докучливые зеваки из местных, воды было не найти, и мы мыли кисти в бутылках с пивом. Узкие улочки, узкоколейный трамвай, замки, крепости и прочие прелести древности. Как-то раз, собравшись пообедать, зашли в кафе “Пид Вежею”, что означает “Под башней”. Драники из тертой картошки оказались намного более утомительными, чем самарские, мы едва ушли, пошатываясь и недоев. Мой сокурсник удачно пошутил, что если подняться на гору, там будет такое! Целый час всей компанией карабкались к легендарному месту основания города чтобы увидеть покосившийся ржавый крест на плешине верхушки, да панораму, сквозь дымку безразличного тумана...

- О чем задумался, детина? - окликнула меня Маша.

- О фантастическом рассказе, который скоро напишу.

- О чем?

- Он будет от лица такого простого мужичка. Он работает на престижной передвижной ассенизационной плавбазе. Живет в Балтиморе и удивляется, что раньше столица Севряндии называлась по имени какого-то немца - Питера.

- Ага, Петербург. Интересно. А дальше?

- Он сидит за столом на кухне и выпивает со своими соседями. А под выпивку рассказывает о своей работе. Как их громадное судно собирает по всему региону отходы и плывет к экватору, чтобы свалить все собранное в трубы, торчащие из воды. Трубы идут к центру Земли. Так, что отходы становятся топливом, подогревающим изнутри.

- А почему к экватору?

- Это места неприспособленные для жизни. Очень жарко. До восьмидесяти градусов. Только свалить мусор и назад. Раньше, за много лет до нашего героя, можно было свободно проплыть к антиподам в Австралию, а теперь - нет. Потому, что Землю крутнуло в обратную сторону и внизу все вращается по инерции, а вверху - наоборот.

- Так не может быть, конечно. Но придумано веселенько.

- Слушай дальше. Он рассказывает, как он решил припрятать от боцмана свирипеловки самую малость и положил ее под семпленовый коврик в виде сухой пластины. Потом воды добавил и пей.

- Семплен - это такой пластик будет?

- А вот и нет. Семпленовыми ковриками они гасят жесткие излучения от силовой установки. Это тяжеленные пластины из специального сплава ртути с...

- Морковным соком.

- Возможно. Если только в вакууме и присутствии заряженных лазером частиц. А рассказ его о том, что его потрясло. Когда они уже подошли к трубе на экваторе, вдоль которого вода движется в противоположные стороны, боцман его засек. И начал все коврики поднимать. Естественно, наш герой побежал свою контрабанду перепрятывать, не удержался на стреле и бац - за борт!

- Какой стреле?

- Выносной. Он хотел в спасательную шлюпку сунуть, а она на стреле висела над морем-окияном. Слушай дальше. Упал он вниз башкой и по пояс погрузился. Но, как будто наоборот, верхняя половина у него торчит из воды. Тут крики, человек за бортом! Ему руки тянут с лесенки. А он не поймет никак, падал вниз головой, а волосы сухие. Он нырнуть, а там опять только верхняя половина тела. Где ноги, где вода, не понятно. Будто сквозь тонкую пленку он проскакивает и все. Но в этой прослоечке немало таится. Он все языком простым излагает, как привык. С характерными для того времени словечками.

- Вытащили его?

- Разумеется. Он же рассказывает, вернувшись. И дивятся его дружки, и не верят.

- Я тоже не верю. С обратной стороны воды днище было у корабля?

- Нет. С обоих сторон палуба, и матросы со спасательными кругами. И теперь он начинает понимать, что не все так просто. И может быть внутри Земли есть еще один шар, намного больше наружного...

- Из Швейка лепишь. Иссякло воображение?

- Ничуть. Я хотел сказать о важности борьбы за экологию, но воздержался от лозунгов.

- Ты говоришь, они выпивали...

- На кухне.

- А чем закусывали?

- Кукушовым хряком.

- Чем-чем? Ха-ха-ха!

- Такая рыба водится возле Балтиморы. Подбрасывает свою икру другим рыбам в нерест, за это и зовется кукушовой. А хряк - потому, что мясо ее похоже на нежную свинину.

- Тогда уж не хряк а порося!

- Звучит хуже. Как тебе побасенки?

- Спасибо, развеселил...
Дока вошел в контору, заговорщицки подмигнул мне, и, стягивая макинтош, обратился к нам:

- Что я видел только что! На углу Масленникова и Мичурина новенькая спортивная “Тойота” рванула со светофора и тут ее дедушка на развалюхе в борт - шарах! Сразу толпа, гаишник прибежал. Из иномарки вываливается маленький, толстенький дядька и начинает рыдать! Падает на колени, заламывает руки. Театр по полной программе. “Вы видели? - кричит - видели?” “Он меня ударил, ударил! За что вы все нас так ненавидите? За что вы нас бьете? Что мы вам сделали?”. Дед в кромсах, гаишник на измене, публика ржет, скандал!

- Он что, нетрезв был, этот новоросс?

- В гавно!

- Тогда понятно...

- Вить, ты отчаливаешь с концами?

- У меня, ребят, ответственное дело. День рождения Димана. Завтра буду...
День рождения Диман отмечал в своем бунгало над обрывом. Борька привез из Тольятти патефон и шаманил над ним, чтобы послушать “Рио-риту”. Я подарил имениннику струны для баса, чем растопил несколько снежинок на поверхности этого айсберга. Застолья, как такового, не предполагалось. Виновника торжества переклинило и он сделал ведро пюре и отварил бездну яиц вкрутую. Родители прислали ему солений и салатик в кастрюльке. Оля принесла из дома пару ломтей буженины. Вечный поклонник “Столичной” запасся ей нескромно, верно, есть хорошие деньки и в ресторане, прибыльные. Сидящие над первым тостом, мы были застигнуты “Звездовцами”, которые сразу оживили обстановку, внеся в нее первозданный хаос, свойственный людям, находящимся на легком взводе. Последним в избушку просунулся Ришат. Нет, не так. Сначала появились рыжие усы, потом добродушные морщинки, после сквозь них проявилась ухмыляющаяся физиономия, и, в довершение, тулуп, сакс в черном ящике и шальная морда его пса. Диман пересадил Олю ближе к себе, нас с Борькой, на пол, как завсегдатаев, расположились тесно, но если поднимать рюмки одновременно, праздновать можно. Ришат запутался с поздравлением, и, подытожив сам себя, выдохнул: “Ну, будь здоров, Дима”. Диман кивнул, с видом человека, знающего цену напутствиям и согласился с оратором: “Буду.”

Дальше решили поехать в Загородный парк и бродить на природе, среди сурового зимне-снежного безмолвия, периодически принимая жидкость без цвета, вкуса и почти без запаха. Трамвай по случаю вечера был пуст, в направлении центра ездили утром, а сейчас весь народ мчал нам навстречу, в спальные кварталы новостроек Солнечного и прочих престижных буераков на отшибе. Пес свободно разгуливал по салону, клянчя какие-нибудь вкусноты у случайных попутчиков. От него шарахались, и не мудрено. Гигантских размеров овчарка-переросток с разверстой пастью и внимательными, настороженными глазами тычется мокрым носом почти в лицо. Никакого этикета не соблюдает, цыканье и шиканье Ришата игнорирует. “Совсем от рук отбился!” - сокрушается Ришат. “Взрослый стал” - отмечает Диман. “Ты тоже вырос” - намекаю я на событие. Выгружаемся со звоном. Борька кокнул о ступеньки одну бутылку. Пес пробует лужу на вкус и начинает брезгливо плеваться. Мы снисходительно ржем и удаляемся с остановки в парк...

Среди черных деревьев на белой поляне стоит Ришат и дует в свою серебряную змею, вокруг, как камни Стоунхенджа, стоим мы и подпеваем - “Квает найтс оф квает старз...”. Вокруг носится волкодав Ришата, играющий с Олей в поддавки. Стряхнуть сигарету, добыть из холодных глубин сумки пластмассовые стаканчики...
Ближе к ночи я зашел в контору просто покурить, поболтать, может быть сразиться с парой монстров, но уж никак не работать. Антон позвонил по поводу нашего совместного творчества на почве упаковочной продукции и сразу все планы рухнули. Мне в последнее время все меньше хотелось что-либо делать для этих уродов, считающих себя истиной в последней инстанции, но путающих Колизей с козлетоном. Я уже не говорю про Стравинского с Огинским. Этих людей не боясь можно спрашивать: “Что сказал Пушкин о Толстом?”, беда же заключается в том, что они спрашивают тебя: “Почему именно синим? Мне кажется лучше будет зеленым”. Объяснить им невозможность и бредовость их предложений? Либо не врубятся, либо сделают вид. До чего люди мало потрудившиеся над собой любят принимать участие в творческом процессе! Да еще и мнят себя в главной роли. Впрочем, чем ограниченней рассудок, тем меньше нервов тратится, тем проще кажется любое дело. У нас есть один институтский товарищ, про которого Лелик сказал: “Он так мудр, что любое его творение сразу потянет на Нобелевку, не меньше. Но вся штука в том, что избыток ума не позволяет ему что-нибудь сделать. И он не делает ничего...”. Это другая сторона медали. Антон взял с места в карьер:

- Витек! Бумажки для большой шоколадки будет две - так решила директриса. Одна “мужская”, другая “женская”, велено подкрепить идею дизайном...

- Меньшинства на этот раз трогать не будем? А то еще и шоколад для гомиков можно сделать, будет спрос. Вопрос, что изображать на упаковке. Может, задницу огромного размера?

- Смех смехом, а делать надо. Придумай что-нибудь.

- Шоколад какой? “Дорожный”, да, в дороге разница между полами ощущается как-то особенно остро...

- Да хватит тебе зубы скалить. Сказано к завтрему выдать первый вариант и снесть на поклон. На фабрику.

- Ладно, не бойся никого. Гению чхать на деньги, но погубить вкус любимого лакомства россиян бездарной оберткой он не в состоянии. Как бы ни тужился. Талант не пробухаешь!

- Ты пьешь опять? Тогда понятно, какая тут работа.

- Я же сказал - завтра утром заберешь нашу честную халяву. Две бумажки, между прочим, это уже шестьсот будет. Все в курсе?

- Конечно! Триста и триста, по заранее оговоренным ценам. За твой талант.

- Не капай мне на самолюбие, у меня его нет. И достоинства тоже, а то бы платить господам процент с тиража, понял?

- Пожеланий директрисе я не передаю, скажешь сам при встрече. У меня, если хочешь знать, тоже накипело, но я держусь изо всех сил.

- Тебе деваться некуда, у тебя семья, ее кормить надо. А они на этом играют.

- До завтра...


Я достал заранее заготовленный шаблончик - прямоугольник размеров шоколадки с расходящимися во все стороны пунктирами сгибов и рамкой обрезки листа. Опять “мышью” махать заставили, тьфу. В качестве отправной мысли у меня уже был нарисован саквояж с брошенными подле него зонтом, перчатками и котелком. Артистизм начала века. Если дать такие лекгие цвета побежалости, будто выцветшая бумага - желтый, бежевый, серо-коричневый, горчичный - будет в духе Конан-Дойля бейкерстритовщина поствикторианская. Пёрселл, Дашкевич и Ливанов, револьверы “велодог” для велосипедистов, чтобы отстреливаться от собак, норовящих куснуть за спицы, газовые фонари на туманных улицах Лондона, Джек-потрошитель, леденящие душу крики обитателей Бедлама, унылые пейзажи за окнами ярко-красного экспресса “Дувр-Эдинбург”. Лоснящиеся цилиндры и фраки в Сити, трубка из рога тибетского яка, буклевое пальто, овсянка, сэр...

Не так все просто. Высокий штиль, равно как и умелые стилизации под благородный девятнадцатый век, отметаются - я вспомнил о тупом требовании непременно делать упаковку “яркой, запоминающейся, бросающейся в глаза” и заволновался за судьбу своей блеклой картинки. Лучше я ее сам изуродую, чем следовать советам неспециалистов. В чем они безусловно мастера, так это в “срубании бешеных бобов” с доверчивых заказчиков. Непременное стремление директрисы равномерно забить всю предоставленную площадь должно найти отклик - это проще, чем объяснять, для чего нужны поля. Навернем пару-тройку вычурных рамок, затем в рамки плюхнем карандашный рисунок городка с кирхой в центре и холмами на заднем плане. Это будет континентальная Европа, точнее, Германия. Вюртембург, туды-сюды. Пасторальный мостик на переднем плане я слишком выгнул, прямо японский мостик вышел. Ну и фиг с ним, в дороге все мелькает очень быстро - Лондон, Карлсбад - Киото - какая разница? Недурной я рисовальщик. Был. Яркого теперь вальнуть? Щас, в глазах защемит от солнца, нет, не вышло, красно-коричневая гамма все же сохранила мою благоговейную дрожь перед пастельными размытостями. Вообще-то, на фоне других попугаистых оберток эта, скромная и непестрая, будет выделяться вполне заметно в любом киоске. Как мне кажется. Или довести до абсурда? Да, верно. Была раньше конфетка про балет с черным фоном, там оранжевая балерина просто перла навязчиво в поле зрения. Сделаем черный фон, нарушим веселенькую традицию. Это будет траурный шоколад. Который Евгений Онегин взял в “комке” на дорожку, когда ехал хоронить дядюшку в деревню. Все сходится. Боже! Мне еще и для дам надо расстараться. Не будем отчаиваться - все оставим как есть. Зонт нарисуем раскрытым, шляпу с лентами дернем откуда-нибудь, сак переделаем в сумочку а перчатки потоньше, потоньше. Пейзаж в рамке, как за окном поезда, выраженной половой принадлежности не имеет за исключением фаллического символа колокольни. Но ничего страшного, умный промолчит, дурак не догадается...

Я выложил в верхний яшик своего стола свежерожденное чудо и, с невероятным наслаждением, закурил не торопясь смотреть на часы. Итак ясно, что больше двух. Надо поспать, понедельник, как известно - день хреновый, работа правая, работа левая, день рождения... - а хочется пойти ко всем чертям в самом начале недели, закрыться с Машкой в квартире, ничего не есть, не пить, только дышать во всю дурь холодным воздухом из распахнутой настежь двери лоджии, курить и гладить ее, спящую, по голове. И слушать попсодисковую, но поразительно вкусную французскую группу “Белль Эпок”. Прекрасная эпоха закончилась в тот момент, когда я напечатал кощунственную пародию на нее - бумажку, в которую планировалось заворачивать вафли “Ручеек”. Две недели назад. Все, больше никакого модерна, “Сецессиона”, “Ар нуво”, “Югенд стиля”. Как там его еще называли? Растительный романтизм обошелся мне в неоплаченные ночные бдения на почве улучшения потребительских свойств советских вафель путем заворачивания старого дерьма в новую бумажку. Циничен и оскорбителен наш труд, продажен и проститутен - искусство и ремесло. Одно и то же. В одну из дипломных ночевок в институте, когда мы “косили” по восемь квадратных метров ватмана, мелким бесом исходя над мельчайшими деталями чертежей, Лелик сказал забавную вещь. “Роль архитектора-дизайнера - заявил он - это не искусство вообще. А попытки полезную вещь сделать красивой статуэткой. Но польза в духе унитаза или холодильника часто уничтожает красоту вещи. Или делает ее бессмысленной. Многие штуки могут быть только полезными. Статуэтка бесполезна, но красива...” Мы еще долго пытались вытянуть друг друга из сонливости беседами. Нынче и бесполезное в плане естественных нужд и рефлексов искусство не обязано быть красивым, и каждая дешевка с барахолки на Ленинградской по-своему красива. Магнитофон “Кансай” за полтинник красив, потому, что его надо продать. Через два дня он сломается, но продать его надо. Реклама, упаковка, дизайн - последнее прибежище красоты, как средства одурачить “совка”. Терпеть не могу шевелений мозга на эти темы. Упадничество. По большому счету, что тебе Виктор Вениаминович, надо? Пожрать, выпить и тэ дэ. Вся та же жвачка, как у всех. Кроме одного...

А, кстати! Пусть поздно, в баню все и всех!

Я набрал машкин номер. После долгого невнятного шумения позывной запищал раз, два, три, четыре. Потом щелкнул лентопротяжный механизм и с глухим фоном много раз перезаписанной кассеты в ухо вплыл голос:

- Здравствуйте. Я не могу сейчас подойти к телефону. Оставьте, пожалуйста, свое сообщение после длинного гудка.

Гудок не замедлил себя ждать. Она большой мастак в деле придумывания расплывчатых формулировок. Не могу подойти! То ли дома спит, то ли умчала куда...

- Не хочу я с тобой в записи разговаривать!

В сердцах с размаху хряснул трубку на место. От нее отскочил кусочек твердого пластика и запрыгал по линолеуму.

- Разобьешь аппарат - вычтем из зарплаты - лукаво-грозно нахмурился Дока. Я молча кивнул и пошел доигрывать своими рыцарями из турнира, начавшегося на прошлой неделе...


Около десяти утра я прогуливался вдоль забора “Пироговки”, затейливо выполненного из ржавого уголка и кроватных панцирей - очень символично для городской больницы. Кто-то говорил мне, что между корпусами есть подземный переход для сообщения. Интересно, зачем подземный-то? Дешевле, что-ли? Или опять конспирация от американских спутников? Очередной казус эпохи...

- Ну, как ты?

- Все отлично.

- Пойдем домой?

- Тебе на работу пора, Вить.

- Не могу же я тебя бросить в таком состоянии!

- Можешь, еще как можешь. Иди.

- А ты?


- Я на больничном отлежусь. Не впервой. Топай, не бойся.

- Позвоню тебе через час. Раз уж гонишь прочь.

- Через час я спать буду. Снотворное приму. Мне надо побыть одной, не обижайся.

- Ты знаешь, где меня найти, если что...


Ноги свешивались с миниатюрной раскладушки аж до икр. При каждой попытке повернуться начинался скрежет ложа. Голова упиралась в складку одеяла на дюралевой дуге - это вместо подушки. Комната покачивалась и трансформировалась от слишком удлиненного рабочего дня и водки. Сом по ту сторону столов воевал с Костиным раскладным креслом, по легенде, с этого кресла началась фирма. Костя в девяностом году принес в офис из дома то, что меньше всего было пригодно к использованию. В этом он весь. Паша сдвинул десяток стульев, и лежа на них, курил, выпуская дым в потолок и наблюдая за клубами. Победа использовал единственный полноценный матрас, положив его на пол к батареям. Разговор таял на языке.

- Женщина устроена из выпуклостей и впадин. В выпуклостях скапливается добродетель, а во впадинах - порок.

- Не думаю. Скорей наоборот. Ты, Паша, поверхностно судишь.

- Сужу о поверхностях. И каких! Это божественно, но нестерпимо.

- Ты хочешь сказать - поэтому мы все здесь?

- Мы здесь для того, чтобы понять, что без женщин жизнь скучна, а с ними невозможна. Приятная банальность.

- Форма - это еще не все. Хоть и многое.

- Про содержание не надо. Все равно о сути никто ничего не знает. Даже сами женщины.

- Цвет - другое дело! Вить, ты хотел бы негритянку?

- Это моя мечта. Толстую такую, жирную, потную.

- Почему потную, извращенец?

- Какой вопрос, такой ответ. А потную потому, что в Африке жарко.

- Не обязательно ехать в Африку, чтобы...

- Тогда это не стильно.

- Витек прав. Все должно быть органично.

- Вы уснете, эстеты? Осталось дрыхнуть три часа до прихода бесноватых замухрышек.

- Тема затягивает. Сам понимаешь, все, что делается в мире, только ради...

- Но лучшие на свете женщины, - это японки.

- Сом, ты это давно решил? И почему, интересно?

- Так говорят. Вон Витька наверное знает, почему. Он книжки читал.

- Вить, а Вить, почему японки лучшие женщины?

- У них не вдоль, а поперек....

После паузы расхохотались и заскрипели остеохондрозами, отходя ко сну.
4.

Я лично открыл дверь, желая произвести эффект. Сом с Пашей прыснули:

- Герой Полтавы.

- Голова повязана, кровь на рукаве. А где костыли?

- Какие костыли, хватит палочки. У меня же трещина а не перелом.

- А с башкой что опять? Бодался?

- Об асфальт приземлился.

- Так, в общем, ничего отделался, дуракам везет. Ссадины и синяки не считаются, так Сом?

- Теперь ты настоящий мужчина, украшенный шрамами.

- Ах вот как? Только теперь? Мне частенько говорили о том, что я настоящий мужчина намного раньше. Правда, только женщины.

- Хватит кичиться и лгать. Ты нас впустишь? Или место для встреч с посетителями будет на лестнице?

- Приемный покой, Паша, это называется приемный покой.

Разоблачившись, парни проследовали в мою келью. Я продемонстрировал, как в силу малых размеров помещения, я до всего дотягиваюсь своей клюкой. До выключателя, до стеллажа с книгами, до центра, до видака. Предложил им вывезти с работы мой компьютер. Работать я могу, передвигаюсь с трудом, а остальное - без проблем.

- Ну, давай, делись впечатлениями.

- Особо нечего рассказывать. Сам виноват. Пострадал за лень свою. Вышел от телевизионщиков, думаю поехать в контору - время пять часов, лучше домой, к папе с мамой, повидаю их, там то да се. Поменяю носки. И если бы в офис поехал, сразу сел бы на “двойку” и все. А домой надо в другую сторону, дорогу переходить. Так я еще и “спиной по ходу движения”, как пишут гаишники в рапортах, саданул. По диагонали. А парень из-за угла вылетел - ему зеленый. Неудобно получилось. Я ему фару коленом выбил, и лобовое стекло треснуло от локтя. А когда перелетел через машину, лечу и думаю: “хорошо, что меня зимой сбили, упаду во всем мягком на снежок”. И тут с меня шапка слетает и я кумполом о дорогу - бац. Лежу, не двигаюсь на всякий случай. Мало ли что. Вдруг убили. Подбегает водила, глаза - круглые блюдечки. “Ты жив?” - говорит. Я говорю: “Жив”. Он меня домой и отвез. На следующий день участкового пригласили, потом хирурга. Дома обрадовались видочку, естественно. Там соль с песком на дороге, тает. Я весь в этой массе. Нога вывернута, с головы капает. Красота. Я еще в шоке на своих двоих от машины до дому дошел, только в квартире рухнул. Ну не к Машке же ехать в таком виде. Тем более, что мне по прописке надо в поликлинику сдаваться, а не почему-то еще. Я сразу об этом подумал. Все.

- Малаца. Ай, малаца. Хорошая мысля приходит опосля, да? Умненькие они. Ты бы членовредительством просто занялся и не впутывал никого. Сам ломаю, сам чиню, сам пью, сам гуляю. Хорошо, жив остался.

- Ты, Витек, правда, каждый следующий раз круче предыдущего. Растешь. Прошлый раз ты со второго этажа выпадал, а тут вот еще хлеще.

- Я не стремлюсь особенно. Звезды так встали. Зато телефон под боком теперь. Звони, не хочу. А вообще я хожу по квартире. Немножко.

- Лежи, инвалид. Не хочу с тобой разговаривать. Примитивный организм. Моллюск. Все там волнуются, а он через машины сигает. Лечись теперь до опупения.

- Да, мы закрыли твои полосы, можешь не беспокоиться. И Паша пишет, и Дока. И Гоша даже. Тираж растет. Сорок тыщ. Читатели спрашивают, куда ты делся. Ты пока в отпуске. Извини, что сразу не пришли, а только через три недели, сам понимаешь, запарка полная идет. Победа не смог придти, повез пленки. Мы теперь в Тольятти печатаем. Дорога дальняя, казенный дом. Но дешевле. И по качеству лучше.

- Бурлит котелок, значит. Это недурственно. А сразу и не надо было приходить. Я, как дружок в овраге - неживой лежал. (И Машка ко мне не приехала...)

- Костя приехал из столицы. Литературу привез, ерунду всякую. Да, ты же не знаешь! Мы принтер купили чинный.

- Ну! Шестьсот?

- Держи! Тыщу двести. Формат А-три. Больше не только склеивать из половин не надо, но и переснимать. Сразу на пленку шарашим.

- Ну, положим в “Книжнике” давным-давно такие аппараты стоят.

- То концерн, а то сервис-бюро. Сравнил. Для “Книжника” такие апппараты - пол-процента дохода, а для нас пятьдесят. Это шаг.

- Пусть так. Что с машиной?

- Докупили все, что собирались... Как ты в бумажке написал, так и сделали.

- Стой, Сом, не части. Главное, вот. Дока справляет день рождения в конторе и хочет видеть тебя. Готовься пятого марта (это через четыре дня) прокатиться с ветерком. Я лично прослежу за филейчиками.

- Арчибальд Арчибальдович, где твой фрак и крахмальная манишка?

- В душе пирата.

- Пашу тут собака укусила за руку. Но он сам пьяный был.

- Клевета. Я был в полном порядке. Две пива и сто грамм. Овчарка тупая, и хозяин мудак. Надо было грохнуть их обоих. Теперь от бешенства колоться надо.

- Собаки пьяных не любят, Паша. Все это знают. Это ты меня распекаешь, а сам колобродишь по всему городу. Кто подрался в гостинице “Волга” с болельщиками “Спартака”? Кто с разбитым рылом месяц ходил? Старший товарищ.

- Они сказали, что “Крылья Советов” на поле ветром носит, как глистов. Кто’ж стерпит? Особенно в состоянии близком к. Кстати, мы тебе принесли. Будешь? - Паша сноровисто потянулся к своей сумке.

- Ребятки, мне нельзя. У меня сотрясение еще не прошло. Нихт. Это не есть возможно. - я соврал, пить не хотелось, предлог хороший выдумал для отказа. Они явно не поверили, что сотрясение может месяц не проходить. Но сделали вид. И сам не знаю, сколько оно длится... Надо у Бороды спросить. По степеням тяжести, очевидно, различается...

Мы еще немного посидели. Гости засобирались. Я дал им на дорожку пару яблок, все равно их не ем, пропадают только зря.

- Диману привет, если зайдет.

Мне, как заядлому титулярному советнику, хотелось поехать “в присутствие” вместе с ними. Попозже. Все отложим и займемся разбором полетов. Вот бумажечка хорошая. Вот ручка. Любимые синие чернила. Он сказал: “Поехали!”, он взмахнул рукой.
В одном из очагов цивилизации,

Испытывая рвотные реакции,

Сижу, срываю жидкие овации

И сетую на холод очага

Хожу поесть-попить на презентации,

Смотрю на номинации и нации,

На кухне по утрам вещает рация:

Сентенции про друга и врага.


Издохли бы и Яго, и Горацио,

Попав в Самары-мамы декорации.

Остатками гражданской авиации

Торговцы прикрываются от бурь.

Скользят по льду резиной лысой “грации”.

Я вспоминаю вовремя о “рацио”,

Но если надо, то чечетку сбацаю.

Мне нравится безудержная дурь!


Когда-то я ходил на демонстрации,

Почитывал про разные “палаццио”.

Ничто не может вечно продолжаться...

Мой мир непрочен, как складной стульчак.

Не будешь сыт, ни пасхою, ни мацею...

От сквозняков себя за шею мацаю,

И вот уже как волк, зубами клацаю -

Ну почему’ж так холоден очаг?


Дату и подпись ставить не будем, это пижонство. Па-па-пам, па-па-пам. Пять восьмых. Босса-нова. Где моя “Игуана”? Иди сюда. Оба-на! Струночки-самогуды. Лежа играть неудобно, но человек ко всему привыкает. Даже к виселице. Сначала подергается, подрыгается, а потом привыкнет и висит спокойно. О-о. О, гранд амор... Хороший человек Антонио Карлос Жобим. Плохой бы так не сочинил, не сыграл бы. Душа должна быть чистой, как отборный деревенский самогон, как слеза. И чета Жилбертов тоже хорошие люди. Но лучше всех - великая Элис Реджина. Я ее люблю. И не только я. Жаль, умерла от наркотиков, говорят. Энергетика шаманская, техника джазовой суперзвезды, обаяние милой подружки и откровенность желаний помешанной секс-бомбы. Очень русский вариант. Не случайно Дольский написал свою “Я глуп и потому” в изжареном тропическим солнцем ритме, сухом и дробном. Жестокость индейских жертвоприношений, танцы негров с тушкой петуха, истреблялово российское. Культ колумбийского чая “мате” там, культ водки здесь. Прямая параллель. I‘m crazy, but he - is more crazy. Хорошо Жобим сказал про своего друга Жоао. Во всяком случае честно. Или переквалифицироваться в управдомы, или добраться до Рио. Чтобы там что? Тут березки, тут масса профессий и шансов твоих в любом случае не дадут подохнуть с голоду. Хоть и коробит первобытная рефлекторность некоторых персонажей, встречающихся на жизненном пути. Вы не подскажете, отчего загнулась цивилизация инков? От Гонсало Писарро? Фигу. От собственной денежной единицы - листьев коки. Два часа на плантации фрукты пособирал, получил почасовые, сел в кустики, жуешь двое суток и балдеешь.

Как кстати прервал мои размышления Борода, встречать которого я не пошел. Он и сам куда хочешь пролезет.

- Лежишь?

- Резвлюсь в ветвях молодого дуба.

- Шути, шути. Способствует заживлению рваных ран.

- Почему именно рваных?

- А почему моряки не пьют холодный чай?

- Теперь вы всю жизнь будете доставать меня этим? Не знаю. Написал, и все тут. Кстати, вполне возможно, что некоторые пьют. Ты лучше скажи мне, что это?

- Где?

- Не придуривайся. Вот это.



- А-а. Царапина. Она была.

- Не было ее. Хоть что делай. Не было. Я еще в своем уме. И со зрением все в порядке.

- Тут не смотреть, тут щупать надо.

- Наощупь в нее упасть можно. И кого ты так моим инструментом дубасил?

- Понимаешь, приятель с крытого рынка, пошил “Молниям” кольчуги. Из фартуков, которые рубщики мяса надевают. Они в этом выступали отпадно. Все сверкает. Сказочные доспехи. А я шел мимо и задел за броню.

- Чего’ж ты там мотался с гитарой. Взял, сыграл, положил. Все. Так просто. Бухой небось был?

- Слеганца если только. Да я на сцену шел мимо них.

- В кофре надо было нести. Как все приличные люди.

- Не круто. Надо было подключиться в кулисах, заиграть и выскочить. Для куражу. Девки висли на нас пачками по сорок штук. Лафа. Пива было море. Облака зеленые летали повсюду.

- Никак вас менты не свинтят за курение. Но подожди, еще посидишь в КПЗ. Если не хуже. Диман был?

- Был. С какой-то девицей.

- Хорошо, не с двумя.

- Завидуешь?

- Я моногам. Однолюб.

- Латынь переводить не надо. Мужик по природе своей не может быть однолюбом. Он, это, генетически нацелен на максимум... вариантов сочетаний хромосом. А женщина, наоборот. Щас, вспомню. Предназначена для сохранения удачной комбинации. Из-за этого и беды все в животном мире.

- Слушай, а ты хорошо учился?

- Да так себе. А что?

- Был бы ты, Борода, сейчас сельским врачом. Тащил бы из болота бегемота. Спасал бы председателеву дочку от прыщей.

- Не. Терапевтом я был бы. В Похвистнево. Проявлял бы повседневный героизм, прививал себе насморк. А чего ты вспомнил-то предания давно минувших дней?

- У меня вот тут чешется.

- А, это? Трихопол колоть в мякоть, нистатин в таблетках, слабенькой марганцовкой локально там на пять минут ванночки два раза в день, что еще...

- Да пошутил я. Ишь, раскочегарился. Хочу спросить тебя, ты ведь хотел стать врачом? Когда-то?

- Наивный ты, Вить. Хоть и умный. В армию я не хотел, а предки меня в “мед” просунули, потому, что работают там. Вот тебе и бронь, и новая гармонь.

- А кем ты хочешь стать. В итоге?

- Космонавтом.

- Нет, серьезно. Я тоже в детстве хотел стать солдатом, мое желание исполнилось и теперь я ничего не хочу. Ну все-таки?

- Севой Новгородцевым. И плевать дальше всех. И лучшим гитаристом года. Как Эрнест у Кузьмина на конкурсе. Чтобы всегда было полно пива. И девок. Чтобы можно было курить траву в открытую. Как в Голландии. Кожаный прикид и “Харлей Давидсон”. Или уехать в Сан-Франциско и там всю жизнь проиграть на гитаре в кабаке “Эль Мокамбо”. Знаешь, где Воган играл? Гитаристом, конечно, гитаристом. Это такой кайф!

- А я, похоже, не знаю, кем хотел бы быть.

- Кем бы ни хотел, ты уже есть. И знаешь, кто ты теперь? Жертва дорожно-транспортного происшествия. Ха-ха! Уел я тебя, а?

- Бревно бесчувственное.

- Я твой друг, я правду говорю.

С тех пор, как мы нелегально поставили второй телефонный аппарат, связи стало едва хватать на морзяночный дозвон, но никак не на нормальный полноценный разговор. Аппарат у меня в изголовье закряхтел, имитируя “Умирающего лебедя” Сен-Санса. Я потянулся за трубкой, Борода кивнул мне, понимая, что аудиенция закончена.

- Привет, инвалид!

- Здравствуй.

- Представляешь, я на Полевой покупала сигареты...

- И провалилась в открытый колодец?

- Хуже. Оставила все свои документы, папку с бумагами, кошелек и ключи от квартиры на прилавке у окошка.

- Торопилась куда?

- Да нет. Рессеялась просто. Теперь дельце будет. Надо и замок менять и документы восстанавливать. Там и паспорт и все-все... Главное, договора, накладные! Кошмарик!

- А ты пробовала вернуться, поискать, поспрашивать? Может вернет кто? За деньги хотя бы, альтруистов нынче мало.

- Уже ходила. Бесполезно. Да и денег нет теперь.

- Приезжай, переночуешь. Я где-то читал, что утро вечера мудреней.

- К родителям поеду. Возьму у шефа денег и пойду в ЖЭК, потом ломать дверь и в “Хозтовары” за замком. Так что, если надумаешь позвонить, сказать какие-нибудь слова, я буду по тому телефону сегодня.

- Я тебе сейчас скажу, а звонить не буду.

- Говори. Я слушаю.

- Маша-растеряша. Больше так не делай, веди разумный образ жизни, слушайся папу и маму. И поменьше пей-гуляй.

- Все? Нет, чтобы утешить, он мне нотации читает, истукан. В такой момент, когда мне так нужны именно твои теплые слова поддержки и участия!

- Я шучу же! Тебе просто не повезло, с каждым могло случиться, не горюй. Теперь довольна?

- Я тоже шучу. Но все равно, теперь довольна. Целуй меня.

- Целую...


Такси забибикало под окнами. Я был уже готов - в шубе внакидку, со свежими бинтами и подарочком в коробке. Гоша услужливо распахнул заднюю дверцу. Ах, ах. Какой сервис. Ну еще бы. Человек получил на работе вместо грыжи производственные травмы несколько иного, непривычного порядка. Хорошо, пролежней не поимел - месяц груши-то окучивать дома. У парней наверное уже профессиональная болезнь водителей авто из-за моих отпусков - гемморой на попках. Ничего, через две недели, самое позднее - я вопьюсь в эту контору как энцефалитный клещ, заработаю все, что она мне по больничному недодала. Шеф, все пропало, все пропало, гипс снимают, клиент уезжает...
- О, кто пришел! Смотрите - Сильвер!

- Моряк на деревяшке. Джонатан Смолл.

- А вот и андаманец с ним рядом!

- В последнее время мальчик сильно рос.

- Смейтесь, бродяги...

Мы с Гошей перевалили через пороги фирмы. Стол ломился от пельменей, налепленых Пашей за три дня до того. Видимо, тогда же он начал отмечать день рождения Дока. Сом отобрал мою клюшку и начал ходить с ней вокруг сдвинутых столов, имитируя походку подагрического пенсионера. Дамы рукоплескали. Я вручил имениннику подарок - мышку сделанную из остатков старого песцового воротника, бильярдного шарика и настоящего мышиного провода с разъемом вместо хвостика. Хохот стоял неимоверный.

- Что у тебя под бинтами? Золото - брильянты?

- Ты должен пойти и сам во всем признаться!

- Его пытали, как я сразу не догадалась!

- Иди сюда, хочу пощупать твой гипс. Теперь в твоем теле появилось хоть что-то твердое!

- Где ты увидел гипс, дурила? Между прочим, быть мягкотелым толстяком не так уж просто. И не так уж плохо. Одна моя знакомая говорит: лучше качаться на волнах, чем биться о камни...

- Вы смотрите, каков упрямец. Постоянно хочет нас убедить в том, что он и есть Казанова. Но нас не проведешь. Ты застенчивый и тупой счастливчик. Влюбленный сродни идиоту, он преломляет действительность сквозь призму своей болезни.

- Судя по речам, ты, Паша, суток трое не выходишь из жестокого штопора. Даже морщины на лысине разгладились.

- Кто ты такой, чтобы меня судить? Две вещи, которых не смеет касаться никто, это моя борода и моя лысина. Ты нарушил табу и будешь отлучен от компьютера во веки веков. Только таким античным мудрецам типа меня удается заставить волосы кочевать по поверхности головы, как монголов по земному шару.

- Монголы кончили игом и последующим разгромом. Подумай об истории в развитии, не выхватывая отдельных фактов.

- Есть два честных способа ведения спора - софизм и эклектика. Поскольку я выбрал одно, ты приспособился к другому, но ни один из нас не ближе от этого к истине.

- Если ты считаешь, что ты прав, то это главная ошибка?

- Приятно поговорить с товарищем об одном и том же, используя разную терминологию. Не будем цитировать Лао Цзы, пожалеем Дока.

- Жалость недостойна гения, только прижизненное признание поставит точку в его муторном творчестве.

- Это тебя твоя историчка так подковала? Доморощеный философ. Налейте ему штрафное ведро, чтобы он заткнулся и сказал тост.

Мне налили приличный стопарь. В обязанность опоздавшего входит заголяться принародно, поскольку все уже под шафе, а он нет. Как бы я не ушел с непривычки от такой единовременной дозы. Кафтан горит. Я исполнил длинную и витиеватую здравицу о том, что вот мы тут все сидим и не подозреваем, какой вулкан страстей бурлит в груди великого художника, находящегося среди нас. Внешне он бесстрастен, умеет управлять собой, и лишь хоровод красок, линий, пятен, бурдамага творений выплескивают наружу недюжинный темперамент этой глыбы. Глыба всем понравилась, в Доке поболе двух метров росту. Закончить мне не дали, начали чокаться и орать, и правильно - я потерял темп и бессовестно затянул свое выступление. Горячий пельмешек после такого количества судорожных глотков оказался как нельзя кстати. Разговор вошел в привычное русло пересмешничанья, обсуждения рабочих проблем вперемешку с музыкой, литературой и кино. Мытье костей конкурентам будет позже.

- Ты не понимаешь. “Со дансо самба” тебе только кажется перепевом Грузии, из-за предлога “Вай”. Это гораздо глубже.

- Грузия, Грузия. “Джорджия олвейс ин май майнд”. Не грузи. Грузины хором петь умеют, а твои бразильцы только блеют.

- Ах, блеют? Попробуй подержать пол-минуты ноту без своего козлиного вибрато. Поймешь, что такое техника пенья.

- Пения, дружок. Не жаргонизируй без меры. К тому же полушепот ваш интимный хорош в салоне Анны Павловны Шерер. Куртуазные педофилы, тьфу.

- Ты так и подохнешь на баррикадах, продукт прокоммунистической эры. И вся-то наша жизнь есть борьба? Не умеешь ты спокойно жить и радоваться небу и солнцу.

- Язычник. Нехристь, небось библию не читал, а туда же - жизни учит. Вот иди и читай. Там все написано.

- Зачем же до сих пор что-то пишется еще? Нет, писать надо. Стен Гетс до сих пор пишется. И имеет успех.

- Вот Леше Романову уже ничего писать не надо. После “Дело - дрянь”. Все, человек выполнил свое предназначение.

- Пойди и скажи ему об этом. Мол, копец, парень, ложись и помирай. Сделал дело, гуляй смело. Твое хобби - от большой любви лишать людей жизни.

- Ой, ой, ой. Скажите на милость. Ты мне прямо диагноз поставил. Пей, давай. А то жрешь только. Зря закусь переводишь. Молчать. Шляпу надел. Интиллегент паршивый.

- Тошно уже. Цитата в начале - цитата в конце. Пролог, завязка, развитие, развязка, эпилог. Со свиданьицем и здоровье Дока.

- За всеобщее неуклонное прцветание.

- Парни, Кристоф Ламберт с Изабель Аджани - это я вам скажу. Такая пара. Вы смотрели “Подземку” Люка Бессона?

- Сомушка, киноман у нас - ты, мы - меломаны. В кины не ходим, видики не смотрим, телевизор презираем. Питаемся подножным кормом.

- Мните свой мел, пожалуйста. А кто “Перекресток” вот тут двадцать раз смотрел? Спать мне не давали, черти - дуэль на гитарах, там, и прочая хрень доисторическая. “Блюз, это когда хорошему человеку плохо”, “Блюз, это не музыка а состояние души”, “Поговори с поездом на его языке”. Фетишисты. “Полис” - это музыка, “Б-52” - тоже музыка. Старьевщики.

- Стинга не трогай, он “Дезафинадо” поет. Да и кто спорит, все по-своему хорошо.

- Нет, Вить, надо дать ему коленом, зазнался паренек. Селедкой в морду тычет. “Лед зеппелин” не любит. Порву я его когда-нибудь под настроение. “Кроссроудз” ему не нравится.

- Ты больше на себе тельняшки рвешь. Одну за другой. “Умру за рокенролл”. Где он? Рокенролл-то? В попе.

- А Осборн? А Кавердейл? Сам ты в попе мира со свими выходцами из стран третьего мира. Там коровы в метро пасутся.

- Ох-хо-хо. Коровы? В метро? Ай, не могу, уморил. Если хочешь знать, в Буэнос-Айресе в пятьдесят восьмом году было сто с хвостиком маршрутов трамваев. А в твоем и моем родном Мухосранске до сих пор не больше тридцати. Это так, деталь. Не говоря о просторных и ухоженных авенидах, да что я с тобой говорю тут. Ты в жизни нигде, дальше Сызрани не бывал.

- А ты совершил кругосветное путешествие на трехколесном велосипеде? Ты же пирамиды в Гизе даже на картинках не видел, за это тебе Яковенко влепила три балла по истории искусства.

- Я много где бывал. Всю Прибалтику изъездил.

- Поэтому там так русских не любят.

- А я не русский.

- Знаю, знаю, ты хохлятский мордвин с китайскими корнями. Твой паспорт честней, чем ты. И где еще был наш Колумб?

- В Таджикистане, в Казахстане, в Закарпатье, на Украине, на Валдае, на Урале, в Башкирии, в Татарии, хватит?

- Вот интересно. Форма какая эротичная, то “на”, то “в”... И ни разу “под”...

- Ты хочешь, чтобы я сменил ориентацию? Только честно. Ради тебя я готов на все!

- Да пошел ты... Клоун.

Торжество, как водится пошло вразнос. Целительное свойство алкоголя отозвалось на организме, нога оставила меня в покое и я блаженствовал, обожравшись пашиных пельменей как суслик. Гоша запряг свеженанятого водителя, я погрузился, из окна что-то кричали вдогон, я сделал ручкой и мы тронулись. По дороге я даже задремал. “Волёдя”. “Карашо сидим”. “Место, где я ночевал, називается трезвивател?”. Я узнал много новых слов, подобно импортному лингвисту из, кажется, Данелиевкого фильма. Пора баиньки.

Волшебным образом перенесся я в восемьдесят восьмой год и тепленьким сентябрьским вечерком уселся с приятелем на ступеньки Цирка. Курточка нараспашку, дивный хайр хлещет по плечам, черный “Ливайс” и блюзовые ботиночки с пряжками. Времени полно, бутылка терпимо теплой “Баварии” и мятая “Бондина” в углу рта. Подошел Вежа с ослепительно рыжей и веснушчатой девочкой. На боку его неловко болталась корреспондентская кожаная коробушка с каким-нибудь “Репортером” внутри:

- Привет.

- Привет.

- Как дела?

- Ни два, ни полтора.

- То есть, один, шестьдесят семь?

- Округленно.

- Что поделываешь?

- Рублю дрова.

- Ага, понятно. На концерт идешь. И что там?

- Не знаю. Хорошего не жду. По-моему “Рок чистой воды” - предлог полабать.

- А идея? Экология?

- Собирание бобов. Для снобов. Для бонз, короче. Хорошо еще, если музыканты, как дети, не догадываются, или делают вид. Не могут же все на свете быть продажными...

- Я так мрачно не думаю. А на фиг ты тогда идешь, деньги платишь?

- Какие деньги? Смеешься? Деньги платят в Филармонии, а тут по пригласительным надо ходить. Мы немножко причастны к процессу, самую малость, ты как думаешь? - толкнул я в бок своего дружка. Он согласно кивнул.

- Ну если тебе все так не нравится, чего ты пошел?

- Тут будут стоящие люди. Настоящие музыканты.

- Интересно услышать, кто?

- “СВ”, там Голутвин - красавец, Романов опять же, да и остальные под стать. Я на них еще во Дворец Спорта маленьким ходил. “Группа под управлением Ованеса Мелик-Пашаева” это называлось. “Воскресенье” не произносилось как-то. Посмотришь на первые ряды и сразу не произносится. Еще “Аукцион” будет, Федоров - умный человек. Остальное так, до кучи.

Доселе молчавшая, и, с мягкой улыбкой понимания разговорной игры, слушавшая нас девушка взорвалась - Вот возьми и запиши это все. Такой кайф, прямо для эфира, живое общение!

- Да, да - засуетился Вежа - сейчас повторим. Он достал микрофон, включил свою шарманку, но нельзя войти в одну и ту же ванну, каждый раз крича: “Эврика!”. Ничего не вышло, естественно. На концерте мы себя вели непростительно глупо, до сих пор стыдно. Чего стоит только выходка, задуманная и осуществленная моим приятелем - не взять автограф, а дать! Да еще и на носовом платке. Правда, Гаркуша был изрядно пьян и это нас отчасти извинило. Бессмысленно все это сотрясание несметных гранитных монолитов в спичечном коробке. Буря в стакане. Самоутверждение юнцов оправданней, чем стеб провинциалов, мнящих себя интеллектуалами в самом-самом смысле этого слова. Пакость какая.

Зато потом в “Четверке” мы оторвались невежливо. От души. С кладовщиком у меня была большая дружба. Он сильно смахивал на Ипполит Матвеичева дворника - “По мне хоть сто лет живи, раз человек хороший!”. Я ему водку - он мне ключи. Сколько там было инструментов! Два оркестра Поля Мориа и один похоронный духовой квартет. Клавиш разных до потолка. Ерунда, что половина не работает. До сих пор жалею, что под списание не попали две коллекционных гитары. Две роскошных “нейлоновых” классики - одна работы вишневских мастеров, другая - от Андрея Битова. А мы, твари, их сверлили, чтобы вставить пьезодатчики и писать не с микрофона. Датчики нам поставлял друг, работавший по части установки систем сигнализации. Маленькие кругленькие штучки реагировали на звук разрезаемого стекла. Один товарищ уверял нас, что самый лучший вариант - это выковырять такой же прибор из импортных часов с будильником или из поющей открытки. Настолько в дебри электричества мы никогда залезали. Вот приколотить барабаны к полу гвоздями, чтобы не елозили от ударов - это пожалуйста. Дури-то хоть отбавляй. Тогда же мы и с Диманом познакомились. Я пришел в клуб строителей, в гости к местной супергруппе. Дока там паял хитрые приборы. “Блоки постановки помех” - их называют в армейской радиотехнике. Исказители и вращатели для гитар. В огромном коридоре на бетонном полу стояла сиротливая колонка, на ней - коматозный усилитель. Диман и Гоша стояли друг напротив друга и, раскачиваясь, играли бесконечный квадрат примитивного какого-то восьмитактного блюза. Пока один отдыхал на аккордно-риффовом фоновом бряцании, другой нещадно взвывал на все лады и решетил пулеметными стакаттами гриф, сыпал “фиксами” направо и налево, вконец расстраивая инструмент специально придуманным для этого рычагом “машинки”. Нахлебавшись строжайшего академизма в своем комсомольском “ансамбле политической песни”, я был в восторге от их бескомпромиссной игры... Что ни говори, а кретинами мы были порядочными. И, как говорит Маша: почему были?

Просыпаемся, немедленно. Уже двор, уже дом, двери, прочь, прочь от этого времени. Карету мне, карету!


Хороший псевдоним - Армю Туттора! Всю жизнь бы им подписывался. Такой невозмутимый финн - доктор семантики и любитель-эномолог, член Лондонского Королевского общества изучения формы черепа жука-оленя. Узкий специалист в двух областях. Два флюса, по Пруткову. Вспомнил Козьму Пруткова и тут же пожалел о безвременной потере. Кто-то зажилил книжку Жемчужникова, крестного папы любимого персонажа. Зачитал в труху. Кто - не помню. Записывать надо. Гоша начиная со ста видеокассет завел картотеку в табличном редакторе “Эксел”. Его компьютер все равно пустует - делопроизводство много места не занимает. Это мы бьемся за каждый мегабайт - одна картинка может убить все свободное место, нужно только сделать ее достаточного размера.

Посмотрел я в монитор -

Не тверез я был, не хвор...

Там какая-то фигня



Посмотрела на меня!

Грустновато и тревожно чувствует себя дизайнер, волею случая лишенный ЭВМ-ной иглы. Легкая радиоактивность, вызвавшая деление клеток и мутацию, всякие там изменения в структуре ДНК, и, в каком-то смысле повлиявшая на появление нас, смертных - обычное излучение. Такое же, как и магнитные плюс низкочастотные волны, по которым я так скучаю и которые я так люблю. Новая форма маниакально-патологического синдрома - компьютерная зависимость. То ли еще будет, как поет одна из любимых народом певиц, которых я так терпеть не могу. Ой-ой-ой. Задрожите все, когда начнется компьютерная независимость, вот это пострашней будет. Загвоздка только в наличии эмоций, так сказать, чуйств, которые вложить в арифмометр в принципе нельзя... “Еще стрелу из колчана...” Благородно звучат Иващенко и Васильев в стенах ба-алшого концертного зала ДК “Звезда”. И запись приличная. Из всех бардов это наиболее терпимые, поскольку не глупы и музыкально грамотны. Туда же можно отнести дуэт Никитиных и этим ограничиться. Остальное невыразительное скуление про палатки и вертолеты над сопками, закаты сквозь сосны и ночные бдения у таежного костра пусть будоражат воображение обитателей мегаполиса в границах Московской кольцевой автодороги. Нам в этом смысле проще, махнул на ту сторону и ты посреди совершенно дикой природы, изредка нарушаемой Подгорами, Выползовым и Рождественым. Вдохновляйся, корми мошкару. Русская Швейцария, вот она. На всей планете ровно семь выходов в шамбалу, и шесть из них - в Жигулях. Так утверждает общество тихих уфологов и хиромантов по руке, на поруки отпущенных из шизухи на Ново-Вокзальной. В Самаре у них гнездо. Они даже встречаются в Сокских карьерах с духом генерала Вашингтона. Их предводитель довел до сведения широкой общественности, что на форуме незримо присутствовали: И.Христос, Будда, пророк Муххамед. То-то я внезапно почувствовал, что силы небесные отвернулись от нас, людишек. Конечно! Как я сразу не догадался? Все их внимание было приковано к незабываемой встрече сумасшедших посреди полузаброшенных промышленных разработок. Интересно, как эту всю муру в прессе терпят наши конфессии? Своя жизнь у людей идет тем не менее бурно - раскол издания для контактеров с внеземными цивилизациями - “Водолей” и “Новый водолей”, официально признанные кем-то учения и оппозиция. Серьезная заявка. Недавно маман принесла мне в качестве лекарства от скуки еще один шедевр - “За гранью разума”! Это уже выше моих сил, открытым текстом шпарят. Печатный орган сорванных башен и поехавших крыш. Профсоюз шизофреников. Партия параноиков. Последнее, впрочем, не так уж далеко от реальности. А сам-то ты кто? Позвольте вас спросить! Дитя эпохи. Злобный обыватель? Или переучка-недоросль, вооружившийся лупой и курсором мыши? Отрывающий лапки у стрекозы, чтобы посмотреть, как она обойдется без них. Стрекозе больно, она говорит: Витя, скажи мне слово ласковое, обними меня, не отпускай меня. Нет уж, полетай, попой все лето. А осенью, я, праведный муравей, тебе нотацию прочту. И заупокойную заодно...

Мне нравится камерный миниатюрный бульвар Революционной. Трогательная аллейка посередине. Выгуливание собак. Кинотеатр “Старт” в нише расступившихся домов. Там мы смотрели Рязановский “Гараж” всей семьей и плакали навзрыд. Чумовая комедия на вечную тему - “их испортил квартирный вопрос”. Итальянский, может, немецкий, типовой “Универсам” - стеклища витрин, море огней, холодная антигуманная чистота, все белое и даже кассирши, наверное, стерилизованы для верности. Пересечение с Гагарина. Пельмешка на углу в, пожалуй, единственной в городе шестиэтажной хрущовке. Летняя веранда в зарослях - ровно пять столиков - излюбленное место ночевок алкашей. Пыльные тополя. Ближе к Московскому шоссе приличная улица превращается в прямую кишку заборов и промсооружений вплоть до “Тканей”. Дальше, за девятиэтажкой “Детской одежды” тянутся жалкие потуги на асфальт и гаснут, упершись в Овраг Подпольщиков.


- Что тебе приготовить на вечер?

- Веревку и мыло.

- Что ты такое говоришь! Совсем обезумел от безделья. К тебе, как к человеку, обращаются, а ты в душу гадишь.

- Я пошутил, не обижайся. Тебе вовсе не нужно беспокоиться. Сварить сосиску я в состоянии, а больше мне ничего не надо. Приляг, отдохни лучше.

- Вся семья считает меня старухой только из-за того, что я ушла на пенсию. Но время летит не только для меня. Мы все еще в состоянии что-нибудь делать. Пойду гулять с собакой. - я получил легкий щелбан в макушку.

- Мам. Огромная просьба!

- Куплю. Гони деньги.

- Вот. С меня червонец. Желтая такая пачка, с верблюдиком одногорбым.

- Да помню, помню.
Иногда хорошо поиметь отпуск по болезни. Можно перечитать “Романтиков” Паустовского. Можно навести порядок в архивах. Разложить работы по времени создания. Упорядочить фонотеку. Осмыслить текущий момент времени. Поковыряться в мозгах в поисках подходящих слов. Написать настоящий черный блюзец. Чем Волга не Мисиссипи. Чем Самара не Атланта, там дельта и здесь дельта, там Новый Орлеан - здесь Астрахань. Разница только в форме. Чем дальше на юг, тем больше хлопка, лотоса, фламинго и негров.
Три бутылки пива,

Старые долги.

Усмехнулся криво -

Зубы береги.

Смешно.

Это смешно...

Вчера ты чего-то хотел, а теперь - все равно.
Время ближе к часу,

А тебя все нет!

В кабаке напротив

Погасили свет.

Смешно.

Это смешно...

Вчера ты чего-то хотел, а теперь - все равно.
Три закрытых двери...

Новая звезда.

Я тебе не верю,

Но иди, иди, иди сюда!

Смешно.

Это смешно...

Вчера ты чего-то хотел, а теперь - все равно.
Ветер дует с Волги,

Из окна сквозняк,

Затекают ноги,

В комнате - бардак.

Смешно.

Это смешно...

Вчера ты чего-то хотел, а теперь - все равно.
Три моих зарплаты -

Новые штаны.

Старые заплаты.

Жажда тишины.

Смешно.

Это смешно...

Вчера ты чего-то хотел, а теперь - все равно.
Десять тысяч книжек,

Миллион идей...

Алкоголь уносит

Всех твоих друзей.

Смешно.

Это смешно...

Вчера ты чего-то хотел, а теперь - все равно...
Похоже, это перл. Красноватые, полированные бока моей красавицы скромно отливают матовым. Никакого мебельного сверкающего великолепия. Только тончайший и нежнейший “восковой” лак. Бразильский палисандр - единственная на свете достойная древесина. Кроме передней деки, разумеется, еще Амати и Страдивари делали переднюю деку из елки. Тут елка, остальное - палисандр. Какую зазубрину оставил Борода, дать бы ему в морду, нечестивцу. Соль мажор, размашистый и открытый, звук гаснет минуту - не меньше. И это только акустический сустэйн, датчики добавят возбуждения струнам и чувствительней снимают звук, чем резонатор. Ого-го! По местам стоять! С якорей сниматься! Джанго Рейнхард, великий сын цыганского народа, думается, не отказался бы сыграть на такой балалаечке. Да и сам Жак Дувалян не побрезговал бы. Совместим несовместимое - тупую трехнотную основу рок-блюза играть в технике фор-бит - четыре удара на такт, по аккорду на каждую долю. И даже в два раза чаще можно. Аппликатура и вовсе должна быть простой - два шага налево, два шага направо, сплошные замены основного соль-до. Это называется запутать следы. И побыстрей, в темпе, в темпе, чтобы никто ничего не понял. А уж голосом поверх такой простой вещи можно накрутить каких угодно отклонений. Жаль я по младости лет патефон дружку продал - сейчас послушал бы “Тико-тико” в Дуваляновском испонении. Гавайская гитара и камерный ансамбль семиструнных россиян из Парижского ресторана “Калинка”. Увы, мне увы. Придется раскопатькучу компактов и выудить оттуда “Розенберг трио”. Сойдут и они. Послушаем разные болеро и пасодобли...

Время капает с потолка, скапливается в углах комнаты в виде сумерек, давит на нервы, даже если ты с головой поглощен делом. Формулировка интересная, но где-то я это уже читал. Плевать, постмодернисту любые средства по плечу, хоть Дженкинс еще в семидесятых написал в своем программном манифесте “The postmodern is die”. Умер - так умер, может и Дженкинс-то крякнул за это время. Поймал себя на плагиате - объяви об авторской отсылке к другим памятникам изящной словесности. Красивая реприза - не боле.

Помнится, я сгоряча обругал всех бардов скопом. Но Визбор - не бард. И Дольский не бард. И Высоцкий. Это такие каменные памятники культуры. Как “Капитанская дочка” и Медный всадник. Больше не хочу думать об этом. А то дойду до того, что начну ощущать себя и всех вокруг мармеладными желеобразными марионетками. Сладенькими и бестелесными. Человек-невидимка. Герберт Уэллс. Детские бредни и вступление искусствоведа “Кремлевский мечтатель” про незабываемую встречу фантаста с Ильичом. Один другому не поверил. Эка невидаль. Так часто бывает. Даже слишком часто. Орсон Уэллс гораздо интересней. Один “Мистер Аркадин” чего стоит. Я читал роман-сценарий всю ночь. К счастью, умное кино начали показывать и по нашему TV. Поздно ночью, для терпеливых. “А вы, Штирлиц, останьтесь.” Многозначительно. Первый фильм, где фрицы не такие уж идиоты. Крушение идеологии началось давно. Было бы здорово реализовать давнишнюю идею моих приятелей - повторить успех сногсшибательной радиопостановки тридцать девятого по “Войне миров”. Точно так же, с репортажами корреспондентов с места событий и с такими же результатами. Чтобы народ ломанулся из самарской области, как от чумы. Такого можно добиться только в обстановке строжайшей нервозности всего населения. Как это было тогда в Штатах. Подгадали же, выйти в эфир сразу после выступления президента о положении в Европе, то бишь про Вторую Мировую. Тут сидишь как на иголках, ждешь всего плохого, а тебя - бац по башке инсценировкой, без объявления причин - во что угодно поверишь. Орсон Уэллс определенно великий человек.
В кои-то веки нашу квартиру почтил своим присутствием Диман. Он был раздрызган более обычного.

- Представляешь, иду по набережной после шикарной пьянки в Университете. А навстречу какой-то урод шатается. Возле фонтана мы встречаемся, ну, ты знаешь где это, мы там еще играли на День города, помнишь? Так вот. Ни слова не говоря, начинаем бить друг другу морду. Конкретно. С падениями на газончик и размазыванием кровей по морде.

- Это на вас, сударь, похоже.

- Самое смешное не в этом. Он говорит: “Ты кто?”, я отвечаю: “Музыкант!”, а он мне: “Я тоже.” Оказывается, классный парень, гитарист. Ну не смех ли?

- Очень смешно. До слез. Что было дальше?

- Дальше я не очень помню. Пили, играли в общаговском клубике каком-то. Братались, как водится. Здорово?

- Не понимаю. А без драки можно было обойтись? Видел бы ты себя - тебя будто трактор переехал.

- Колорит не тот был бы. Не самарский.

- Самарский колорит - жареные семечки. А еще пофигизм абсолютный. Тут ты прав наверное.

- Я машину купил. Накопил и приобрел. Сейчас правила зубрю. В Тольяттти поедем, по трассе далеко куда-нибудь. К Борьке в гости. Движение - жизнь!

- Вот это новость. Что за аппарат? Я надеюсь - ”Порше”, не меньше?

- Ага, “Кадиллак”. Продукция волжского автогиганта. Седьмые руки. Копейка, баня, помойка. Но зато своя. Я мигом привык к ней, как к родине.

- Уже пилотировал свой болид, Шумахер?

- А то! Двориками, закоулками баловался. Прав нет еще - на улицу выезжать нескромно. Там гаишники и вообще, много машин. Ездить мешают.

- Ну и как ваши впечатления?

- Страшно, аж жуть. С непривычки. Дальше будет супер - увидишь. Я уже сейчас чувствую, что родился с рулем в руках.

- А как же бас? Измена налицо.

- Одно другому не мешает. Не путай кислое с пресным, и все будет хорошо.

- Теперь у тебя будет два состояния - с басом и за рулем...

- Третье забыл.

- Это само собой. “Без женщин жить нельзя на свете, нет...”

Я был очень признателен ему. Диман оказался единственным человеком, который не расспрашивал меня: “ах, как же это получилось, ай, ай”, не причитал, вовсе не говорил со мной о моем состоянии. Редкое качество - принимать человека таким, как он есть в данный момент. Он привык к органичному состоянию типа “как есть, так и надо”. Иногда кажется, что у него нет памяти, настолько он спокойно реагирует на все вокруг. Если бы у меня вырос бы буратиновский нос, он, похоже, не только не удивился бы, но и счел бы, что так было всегда. В чем причина такого растениеобразного мироощущения? В философии, в железной воле, в инстинктивном самоограничении? Не знаю...


5.

Что-то мне везет на пожары в этом году. Мы сидели молча, каждый перед своим экраном, и безнадежно работали. Такое миленькое состояние - никуда не торопясь, задумчиво и размеренно пыхтишь своим призванием, перекидываешься парой слов с такими же счастливцами, перекуривая, и снова к плугам. Пашня в разгаре. Внезапно стена треснула пополам злобным белесым огнем - это загорелась проводка. И сразу завоняло паленой изоляцией. Экраны умерли мгновенно. Мы молча метнулись к розеткам, спасая технику. Зараза распространилась далее. Полыхнула гирлянда удлинителей. Паша взял ее за горячие провода и выбросил в центр комнаты. Сом вытащил из туалета швабру и накрыл этот гордиев узел мокрой тряпкой.

- Ну ты догадался! Щас током долбанет через ручку, тебя еще откачивать.

- Она сухая!

- Убери к чертовой матери. Не видишь, не горит уже ничего...

- Потому и не горит.

- Парни, а кто догадался все хозяйство от одной розетки запитать?

- Есть выбор? Другие розетки молчат навеки.

- В кухне включали что-нибудь?

В соседней комнате, в кухне-нише был включен кофейник. Со всеми мыслимыми предосторожностями, Дока обесточил его. После взял за ручку и переставил в сторону. Донышко осталось на месте. Не стоило и говорить, что кофейнику - хана, слишком все наглядно. Спираль превратилась в раскаленный блин, который прожег в пластике стола удушливую ровную дыру. Вода в кофейнике выкипела давно.

- Вот это номер...

- Что будем делать? Электричества нет - сегодня еще три полосы на среду верстать.

- Первый вариант, пассивный - ждем Гошу и ставим его в известность. Если он сегодня придет.

- Давайте сразу ко второму перейдем. Мужики, у кого сколько денег есть. Я пойду куплю длинную переноску и запитаемся с первого этажа.

- С чего ты взял, что там все в порядке?

- Снизу до сих пор никто не прибежал, значит у них ток есть.

- Не довод. Они могли не знать, что это из-за нас. К подстанции бегают...

- Делать нечего. Пошли разбираться...


...Мы почти дошли до самого дальнего забора автостоянки. Диман резко повернулся и махнул мне рукой. Подлый мартовский снежок, таявший весь день начало подмораживать и машина вся сверкала жуткой наледью. Вооружившись жесткой щеткой и топориком, Диман начал выскребать свое чудо из плена. Колеса примерзли уже основательно. Топорик пригодился. Остатки зимы не слишком способствовали обзору, но хозяина это не смущало. Подергавшись вволю, двигатель завелся. Внутри было еще холоднее, чем снаружи. Я уже три раза пожалел, что согласился на эту аферу. Бр-р. Ненавижу холода. Терпеть не могу зиму. Туды ее в качель. Диман, прогрев мотор, включил долгожданную печку. Надежды на тепло вселили малую толику оптимизма. Тронулись. Миновали ворота. Полный вперед. От винта.

На бензоколонках случилась пересменка. А может прием и учет горючки, кто их разберет. Причем, везде одновременно. Сидим, курим, ждем. Я пытаюсь объяснить, что в этом плане общественный транспорт удобнее - ты не заботишься о запчастях и прочем, это просто тебя не касается. Купил билет и поехал. Говно твоя машина, короче. Раз она не едет. Диман обещает мне спарринг в среднем весе, три раунда и немедленно. Но я не боксер, я поэт. Художник слова и художник вообще. Руки марать не стану. Если это дуэль, то только на гусиных перьях. На меньшее я не согласен. Время скоротали, бак залили по-Димановски. Он по плеску вычислил, что осталось на донышке и заказал полный бак. Разумеется, пол-литра бензина хлестануло из горловины моему незадачливому другу прямо на штаны. Со мной случился припадок садистского восторга. Бастер Китон этого трюка не делал. В машине запахло дальними странствиями. Мне по душе густой раллийный запах бензина и пыли усталой колымаги. Настоящий автомобиль должен быть как выдержаный коньяк - с легендой. “Пиздить - не мешки ворочать” - напоминает мне раздосадованный Диман - его ноги стынут от процесса испарения, и настроение на нуле, и кофе “Якобс” не поможет.

Аппарат явно норовит свалиться в жестокий штопор. Но мы уже проехали памятник самолету на кольце Кирова и Московского. Назад дороги нет - нас ждет Тольятти. Сыр, колбаса, хлеб и шнапс болтаются в авоське на заднем сиденье - лобовое стекло оттаяло настолько, что скоро можно будет различить номера встречных машин. Наша жар-птица хлопает ржавыми крыльями и гремит огнетушителем в багажнике. Летим над миром в поисках новых мелодий. Диман нахлопывает по рулю и бормочет себе под нос в унисон с магнитофоном. Кассета воспроизводит песенку “Стили Дэн” про одинокого саксофониста, который попиливает проституток, пьет свой двойной дринк после работы, забывает пиджак с правами на спинке стула в клубе, а, когда его арестовывает полиция “до установления личности” вешается на подтяжках в камере участка. Сюжет в моем пересказе может быть несколько искажен, я до сих пор не силен в английском, да и домыслить обожаю при случае. Музыка рафинированная до пределов эстетства - ничего лишнего, каждый звук на своем месте. С головой у ребят все в порядке.

Мы не заметили, как ушли назад последние огни и на дорогу навалились темные пятна леса с обоих сторон. Если мы едем по ходу вращения Земли, значит мы убегаем от времени, а если против, то навстречу грядущему. Для тех, кто движется будущее становится настоящим на долю секунды раньше остальных, или на долю секунды позже - зависит от направления. А если по меридиану ехать, под прямым углом ко времени - озадачивает меня Диман. Тогда не знаю. Скорее всего это ничего не даст. Как будто ты стоишь на месте. Разглагольствования сделали свое грязное дело, мы расслабились и слишком поздно заметили, что у нас из-под капота валит пар. Слетел ремень привода водяного насоса. Вода перестала циркулировать, как следствие, охлаждаться, не выдержала и закипела. Мы медленно съехали на усыпанную щебенкой обочину. Учитывая врожденные способности Димана к поправе любых конструкций и полное отсутствие конкретных знаний об устройстве моторов, нам биться никак не меньше трех часов. Сумерки сгущаются и градус понижается неуклонно. Диману согреваться алкоголем нельзя - впереди еще два поста, я солидарен с ним. Десятый закон Джонса для сложных механизмов гласит...

Нам повезло. Встречный грузовичок затормозил и, нарушая все на свете, пересек сплошную, подъехал к нам, сидящим на капоте машины и собирающихся встретить смерть от холода не то чтобы достойно, а хоть как-нибудь. Примерно через десять минут мы ехали на буксире домой...
Зима - злая княжна!

Пониженная нужна,

Эй, лошадиная сила!

Ну куда подевалась она?

Вперед!

Дорога в гору идет.

И остается только ждать

Пока не растает лед.


От города до города -

Добрая сотня верст.

Прошлогодние шутки

Ветер назад принес.

Пурга.

Щеки, как два утюга.



И остается только ждать

Милости от врага.


Мы лежали по горло в тепленькой воде и пене роскошной Машкиной ванны, дрыгали ногами и пили шампанское. На табуретке - пепельница, зажигалка, сигареты. Комфорт трех часов ночи. Тьма египетская и не мудрено - ночник на полу. Боюсь, что мы его зальем и убьемся за компанию. Красиво. Заметка в желтой газетке “Пост-Елька”: Двоих любовников насмерть шарахнуло током в ванне. Сварились. Читатели хотят знать - был у них секс перед смертью или после? Или во время? Паталогоанотомическая экспертиза показала, что и до, и...
- О чем ты думаешь?

- Как красивее обставить свою смерть...

- Зачем ты меня пугаешь опять? Тебе это доставляет удовольствие?

- Отчасти. Давай ночник уберем. У меня мания начинается.

- Мне так хорошо, не хочу вылазить.

- Рано или поздно придется - вода имеет свойство остывать. А сейчас, конечно, недурственно. Бог с ним, с ночником. Пусть стоит.

- Надо успеть порадоваться пока все не прошло. А тебя кроет здорово. Пора бросать пить.

- Милая, я живу в сухую уже неделю. Даже немного больше.

- А это что у тебя в руке?

- Так, компотик. Сама же говорила... А тебе не пора завязать с выпивкой?

- На меня она так не действует. Мне можно.

- Посмотри на себя - круги под глазами вот такие. Сама орешь во сне.

- Это мне кошмары снятся. Будто ты от меня ушел.

- Шуточки. Подлей мне.

- Фигу тебе. Попробуй без..

- Дай бутылку-то, что ты как маленькая...

- Попробуй, достань. - Маша вытянулась вверх и поставила остатки шампанского на полку со щетками-шампунями. Я полюбовался ее роскошной грудью, вынырнувшей из пены. Афродита, чтоб мне развалиться. Ослепнуть запросто можно.

- Лучше я тебя достану. Со дна. Хочешь?

- Скользко, не получится.

- Меня не пугают трудности...


Утром мы вышли из дома вместе.На днях грянула жара, неожиданная для ранней весны. Наверняка, ненадолго. Накануне я был в гостях у приятеля. Ему исполнилось двадцать пять, но он еле стоял на ногах, совсем как немощный старец. Алкоголь уничтожал его страх перед часами, которые злобно тикают на руке, намекая на вполне логичный для всех конец. Конец одного - начало другого. Таково наше никчемное время, проживаемое небрежно, но очень вкусно. И какое поколение не может сказать этого про себя? Жизнь вообще - довольно приятная штука. За такие мысли меня ошибочно считают оптимистом, на самом деле это перманентная истерика. В связи с визитом на день рождения я облек себя в единственный приличный костюм. Темно-дымчатый, почти черный в тонкую серую полоску. Босс да и только. Без дела. Все еще на удивление белая рубашка. Галстук, разумеется. Я пришел, кстати, не так и поздно - не было и часа. Маша надела свой темно-синий костюм - узкий, короткий пиджачок и стильные, колышистые брюки. Снежное жабо. Мы шли сосредоточенно, думая каждый о своем, и не сразу обратили внимание на нездоровый интерес встречных прохожих к нашему виду. Поскольку это был чуть-ли не первый совместный променад без определенных целей, времени было навалом, мы остановились у витрин, желая рассмотреть свой внешний вид и найти причину повышенного внимания публики. Оба начали смеяться сразу и одновременно, не сговариваясь. С пяти метров это зрелище выглядело торжественно, до комичного - то, что представляли из себя мы - сумасшедшая пара то ли новобрачных, то ли вышедших с похорон, одетых совершенно идентично. И мрачно, и возвышенно. Плюс слегка помятые лица после неслабой ночки, да что там, просто раздербаненые тела с неуверенно шаткой, пританцовывающей походкой, засунуты в отутюженные и заточенные под испанских грандов шмотки. Позвольте пригласить вас на тур па-де-спань, сеньора! Сочту за любезность исполнить с вами этот изящный танец, благородный дон!

В агентстве произошли забавные и давно ожидаемые изменения. Гоша счел невозможным приходить к клиентам пешком, это, мол теперь ниже достоинства главы фирмы. В связи с этим изменением коры головного мозга шефа открыта охота на свободных водителей с личным автотранспортом. Охотиться можно в газетах, на улицах и площадях. Не успели мы освоиться с мыслью, что нашим трудом будет оплачен еще один член данного странного рекламного общества, как Сом откопал и представил нам своего приятеля. Он брал мало, был явно компанейским парнем и устраивал всех нас, кроме Гоши. По веской причине - он был счастливым обладателем “Запорожца”. Взрывы хохота не могли заглушить негодующего голоса директора. Однако, вняв голосу разума и совету согласиться, “а то вообще ничего не будет”, Гоша поник и удалился домой переживать крушение иллюзий.

Варейкис, крутившийся у всех под ногами и вынюхивающий неизвестно, что, решил ухмыльнуться:

- Представляю, как ваш султан подкатывает к нашему подъезду на этом броневике!

- Так, посторонних попрошу очистить помещение. - Паша грозно нахмурился, всем своим видом демонстрируя возмущение - это внутреннее дело, понял?

- Правда, тебе отдали все твои объявления, и на завтра, и на послезавтра. Что ты ждешь, что фирма развалится у тебя на глазах? Раньше дуба дашь. И обсуждай своего директора, если наглости хватит.

- Вить, он не даст дуба, он тщедушный. Про него скажут - гигнулся Варейкис.

- Я гробовщик по твоему? - Варейкис немного обиделся, но не настолько, чтобы уйти. - в театре билет покупать надо, а вы тут бесплатно каждый день комедии устраиваете...

- Ты могильщик коммунизма, смекалистый и пронырливый юноша. Вот что нужно стране, семимильными шагами идущей к рынку.

- Троицкому или Крытому?



- Крытому. Здесь до него ближе.

Выпроводив Славу, мы решили во-первых дать нашему водиле впечатляющее прозвище, во-вторых разъехаться на его швейной машинке по домам. С шиком. Поскольку автомобиль оказался оранжево-красного цвета, долго думать не пришлось. Водитель машины, выкрашеной в цвета итальянских спортивных “формул” может носить только одно прозвище - “Феррари”. Разъезд также состоялся успешно, хоть и немного медленно, в силу неуклюжести аппарата и немощности мотора. По дороге мы развлекались, придумывая надпись на бортах этого, достойного во всех отношениях, прибора. “Призрак ночного шоссе” - прямая цитата, посему отметено. “Тень твоей улыбки” - по одноименной песне. “Кладбище надежд” - слишком обреченно. “Король скорости” - из Дип Перпл. Забойная вещица. Остановились на повелевающем лозунге: “Все к обочине!” Это были не самые приятные минуты для водителя. Впрочем, он не только не протестовал, но и придумывал наиболее забористые кличи. Похоже, наш человек, без комплексов. Когда в машине остались только мы с Сомом, у меня, как всегда, с некоторым опозданием, созрел дикий план. Стара-Загора причудливо виляла, изо всех сил оттягивая встречу с могучим проспектом Кирова. Уж больно вечер был хорош. В связи с этим я предложил отметить вступление в когорту “Бешеных” нового легионера. Идея понравилась, развилась и закрепилась двумя бутылками полыни “Букет Молдавии”. Еще одна удача - в киоске я купил кассету Мерайи Керри. Давно ей пора занять место в моем “гареме”. Между Уитни Хьюстон и Шаде. За пол-года я собрал всех мало-мальски виртуозных и привлекательных “бабочек” - от Сэмми Браун до Энни Леннокс. Особняком стояли только Элла Фитцджеральд, Барбара Стрейзанд и Билли Холидей. Они не какие-нибудь растрепайки на два сезона моды. Основательные гении. Пока я радовался покупке, да совал кассету в плоский рот автомагнитолы, Сом захватил инициативу и потащил нас к своему другу-театралу. Тот мгновенно выставил на кухонный стол стаканы, уселся, благостно улыбаясь. Сразу видно железной закалки революционера. Разговор потек неторопливо, по-восточному. После спокойствия ночной кухни требовалось хлебнуть свежести открытого воздуха. Мы тронулись по направлению к набережной. Водитель не составлял исключения и заставил окончательно оттаять наши обожженные в классовых боях сердца. Как ни странно, гаишники нас в этот вечер помиловали. “Феррари” вырос в наших глазах. Я даже назвал его “братишечкой”, “кровиночкой” и “лебедью белой”. Веселье плескало через край. На берегу оказалось настолько холодно, что наш настрой мгновенно стал философским. Уже крепко усвоив, что в эту неделю в город произошел завоз крупной партии “Букета Молдавии” мы усугубили и без того тяжелое положение. Смореть на звезды здорово, но все на свете кончается. Пустые бутылки полетели на пляж, оттуда глухо выругались, мы снова решили испытать удачу нашего нового приятеля. Тронулись. Тут друг-театрал вспомнил, что его давно ждут на дне рождения. Мы милостиво согласились сопроводить его в качестве свиты. Оказалось, что именины случились у девушки, пришлось спешно ограбить клумбу возле дома. Нас уже не остановить - пройдя в гости мы начали употреблять по-настоящему. Помню, какой-то субтильный юноша рассказывал мне сказку про то, что он служит в братковской бригаде. Я, само собой, верил ему от и до. Вообще, нам было не до того, мы в основном общались между собой. Краткая отлучка за добавкой не прервала хода мысли... А утром-то по делам идти, боже мой, зачем же я так напился? Семен Семенович!
...В субботу рабочий день так себе. Мы собрались по причине настолько трепетной, что никто не остался безучастным. Сегодня распаковываем “посылку из Шанхая”. Точнее, из Сингапура. В дверях показывается торжествующий Костик с гигантской коробкой монитора. Мы бежим по ступенькам вниз, разгружать машину. Наконец-то у нас появится настоящая американская рабочая станция, которой все по плечу. И сканер неслабенький, вдобавок. Профессиональный, а не офисный. Теперь-то уж точно “у нас контора”, как говаривал старикашка Фунт. О, этот пленительный запах невыветрившейся пластмассы. Заботливо упакованные детали и провода - каждый в свой пакетик, перевиты проволочными хвостиками. Масса макулатуры с пояснениями, ценными указаниями и рекламой лучшей в мире бумаги “Хьюлет Паккард”. Шаманский процесс установки, сборки и подключки. Первый пуск. О, чудо - компакты с лицензионными программами, и, в качестве презента, новые игрушки. Радости полные штаны - отметил бескомпромиссный Паша. Пляски вокруг продолжаются. Опыты с новым сканером начинаются с загоняния в компьютер пятидесятитысячной купюры. С целью выяснить окончательно - лежит на елочках снег или нет. Двадцатикратное увеличение весомо доказывает - снег лежит. Ликование достигает апогея. Гонцы на рысях убегают за спрыском “этого дела”. Готовится стол. Костик на радостях дарит своей конторе книгу из личной библиотеки: “Американская реклама, первые 200 лет.” Как это похоже на американцев, они ни чуточки не сомневаются в том, что следующие двести лет обязательно будут. У нас такой уверенности нет. А если послушать “белых братьев”, то и вовсе окажется, что Армагеддон произойдет не позднее следующих выходных. Опять придется воевать, но так не хочется. Как всегда к случаю, подвернулся Варейкис, у парня отличный нюх:

- Вы видели, что творится?

- Борщовис, ты отдышись, сядь, посиди, выпей чаю. Потом расскажешь.

- Опять “Матерь Марию Мира” на наш рекламный щит налепили. А кто полезет отдирать? Опять Варейкис. Не ты, Витя, не Дока, который эскиз щита рисовал, не Победа. Я полезу, и, может быть, из-за поганцев этих сверну себе шею. Я высоты боюсь.

- Оркестр и орудийный салют мы тебе обеспечим. Даже лафет. Только вот с кремлевской стеной проблемы, придется много заплатить. А так сворачивай, отпоем по высшему разряду.

- Ха-ха. Как смешно. Между прочим, сопровождение и обслуживание рекламных носителей входит в оплату. Я просто жалею вас. Накапал бы начальству и гора с плеч. А я покрываю. Потому, что добрый слишком.

- Я представляю, какой ты будешь, став злым. Изувер, да и только.

- А что вы веселые все какие? Налог на рекламу отменили?

- Почти. Иди в дизайнерскую, смотри, что у нас есть...

Всплески ладошек и полунаигранная робость перед диковинным нас не убедила, но понравилась. Жаль, что он не разбирается в технике, а то бы оценил. Ну, нам теперь всех к столу, никого не гоним, двери настежь, гуляй голытьба! Дока освободит нынче же свое место для Паши, я пересяду на пашину машинку, у Сома появится постоянное рабочее место. А Победа имеет в собственности отдельный “газетный” компьютер и его наши перетурбации не коснутся. Да он и не претендует. Долгожданный переход хода состоялся. Костя привез из Сингапурского аэропортовского беспошлинного магазина бутылку “Джонни Уолкера” - всем как раз по стопке. Вручил подарок Гоше - сандаловую буддистскую курильницу с набором пахучих пирамидок(тот бредит Востоком и даже читал памятник японской литературы “Исэ моноготари” - танка там всякие, хокку). Наш простой директор не нашел ничего остроумнее, как немедленно зажечь это паникадило. В конторе завоняло, как в Гималаях. Ну что’ж. Стерпим и это. Решено устроить чинный праздник. Две гитары, зазвенев... Традиционно, мы с Пашей открываем сезон с “Воскресенья”. По очереди. Он поет: “Я птица слабая, мне тяжело лететь”. Я отвечаю на это: “Радуюсь, еще осталось много”. Он: “Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант”. Я: “Случилось что-то в городе моем”. Так продолжается до тех пор, пока репертуар любимой группы не заканчивается хоровым исполнением “По дороге разочарованья”.

- Виктуар! Ты Аверченко читал? “Певцу сумерек от певца яркого солнечного света”.

- Сам волен был выбрать, что петь.

- Эко сказал. Перепел все, потом сказал. Добряк. Но сделали мы славно. Дай пять.

- На. Пока антракт, наляжем. Наши не любят болтать за столом.

- Классно поешь. Парни еще долго про Москву и Сингапур будут носом хлюпать, не волнуйся.

- Ты тоже вроде как вокалист, хоть и в прошлом. Удивляюсь, как Диман тебя тогда не припечатал - ты же музыкой, почитай лет пять не занимаешься?

- Слушай, не надо на мозоль, мне и так ботинки жмут. Ты же знаешь, болванку я и один могу записать так, что всем и не снилось, а работать хочу с конкретными живыми людьми. Только не все из них живы.

- Ну, с Борькой, Диманом, со мной можешь записаться хотя бы?

- Диман - профессионал. А вы - малохольные. Не знаю, чего он с вами возится. Давно бы попер к Файну или к братьям Бертолетовым.

- Там своих полно. Ты его бы еще в “Везе рипорт” сосватал.

- Не знаю такой команды. Латиносы опять твои смурные?

- Темный ты. Как носок валенка. Один “Юрай Хип” знаешь...


Разгула на этот раз не было. Все было по-семейному. Травили анекдоты и пели не вполне застойные песни. Когда же Паша затянул свой конек: “Блэк бёрд флай”, ему кинулся подпевать отец-основатель Костя, считающий себя совершенным знатоком английского. Но этого мало для публичного исполнения песен “Битлз” в пьяненьком виде и на пустой желудок. Никто не заметил как хмырь Варейкис включил Гошин настольный диктофон и пишет сумбур застолья на кассетку. Для истории, должно быть. Славик недавно купил себе вызывающий спортивный костюм из непромокашки и теперь расхаживал по комнате, шурша тканью, с удовольствием потирая руки и радостно взирая на несомненно приятное зрелище - несколько мужиков, орущих и галдящих над разоренной скупой конторской сервировкой. Газетки с нашими объявлениями вместо скатерти, картонные тарелки с остатками консервов и пакетного пюре, магазинные соленья в трехлитровых банках с отвратительной полиграфии этикетками, пластиковые стаканчики “Кока-кола”, столовские алюминиевые вилки. Зато ледяной “Абсолют” и море моего любимого томатного сока. Пришла Варейкисова девушка, разыскала бродягу рекламного. Она, оказалась флейтисткой из училища. Ей было неловко в новом буйном обществе, она ушла на лестницу свистеть в свою косую флейту. Сом с Победой пошли курить в раздевалку, во тьме окон сигналил неугомонный клаксон, судя по звуку, “Волга”. Буквально через пол-минуты Сом просунул веснушчатую физиономию в дверь:

- Вить, там тебя мадам спашивает. Спустись, уйми сомнения, страсти.

- Варейкис, не шурши костюмом ради бога! Что ты говоришь? Да тише вы, слоны сиамские!

- К тебе женщина пришла. Блондинка. Во!

- Не понял. Какая-такая блондинка. - я напрягся, предвкушая встречу с женой. Ничего хорошего эта встреча не сулила. Взаимные упреки или подразумевающаяся обязанность беспрекословно выполнить самое дурацкое и сомнительное поручение. На кой ляд? Все кончено бесповоротно. Я спустился вниз - в дверях стояла явно незнакомая мне дама в черном хромовом плаще. На голову выше меня, терпеть не могу баскетболисток.

- Вы Виктор?

- В некотором смысле, да.

- У меня за спиной стоит такси, там сидит Маша. Она хочет забрать вас отсюда и уехать на край света.

- Вместе?

- Разумеется. Но без меня.

- О’кей. Придется надеть лапсердак, на улице не май месяц, правильно? Пять минут устроит?

- Я передам. Ровно пять. - игриво окинув меня взглядом, худоба двинулась к авто. Я, вернувшись, успел опрокинуть отходную и без объяснения причин отбыл. На заднем сиденье калачиком свернулась Маша. На звук захлопнутой мной двери она развернулась ко мне, обняла и прижалась. Машина тронулась. В темноте ее губы казались самым огромным предметом на свете, как галактика, как вселенная. Хорошо, что от нас обоих несет, как от винной лавки, вот оно, равенство полов. Вроде взрослые люди, а ведем себя все безрассудней. Кстати, я обещал Маше сказку. Мы с Сомом затеяли длинный текст под названием “Жизнь и удивительные приключения храброго кролика Рупрехта и его друзей”. Сом даже изготовил несколько иллюстраций: “Кролик Рупрехт - последний готический герой” - бронзовый памятник на родине кролика, в городе Богота-Богота, “Шестое искушение кролика Рупрехта” - наш персонаж среди полуголых девиц. На канонических свитках, в одной лапке он всегда держит идиотский цветочек, в другой - абордажный обоюдоострый топорик. Это означает лед и пламень стихий в его смятенной душе. По памяти я пытаюсь воспроизвести начало повествования:

“На свете много разных зверей. Их, наверное, даже больше, чем людей. Хотя, людей тоже очень много, но они здесь ни при чем. Потому, что речь пойдет о зверях.

Жил на свете кролик (на самом деле - заяц, правда, считал себя чистокровным кроликом). Кто знает, почему, может быть потому, что умел плавать кролем? Папа и Мама звали его - Рупрехт, так уж вышло - он был типичный Рупрехт, и, как свойственно всем Рупрехтам, он был безумно храбр. Просто отчаянный какой-то, вот, что я вам скажу. Вдобавок ко всему, он был редкого синего окраса, в смысле, шерсть у него была синяя. Рупрехт крепко злился, если цвет указывали неточно (например - голубой). Прямо скажем, в своей богатой событиями жизни, Рупрехт не был одинок. Никогда. То есть - у него были друзья, а друзья, как ты их ни назови, штука полезная. Особенно, в таком деле, как жизнь.

Кролики редко дружат с коровами. Но если это случается, то их и водой не разольешь. Даже поговорка такая есть: “Дружат, как кролик с коровой”. Кролик-герой, само собой разумеется, должен дружить с удивительной коровой. В этом отношении Рупрехт не был исключением из правил. Корова была Пиковая. Она говорила - все это от того, что родители ее очень любили покер. В коровьей колоде всего одна масть - пики. В детстве ее так и звали - Пики. А полное имя - Пикадилья.

Быть храбрым сложно, но еще сложнее быть смелым. У Рупрехта был смелый друг. Звали его Мистер Калимбус. Что еще сказать? Наверное, нечего... Тем более, что и сам Рупрехт толком пронего ничего не знал. Знал только, что зовут Калимбусом и что он очень смелый. Ну и достаточно.

Однажды утром Рупрехт проснулся и решил подышать воздухом. В подходящем месте, естественно. Идти было недалеко, и хотя дорога шла лесом, храбрец шел никуда не торопясь. Тем временем лес становился все гуще, темнее и подозрительные тени шмыгали там и тут. “Подозрительные тени - подумал Рупрехт - шмыгают, видимо у них насморк, значит их здоровье пошло насмарку (интересно, где эта насмарка находится?)”. Он ни капельки не испугался, а задрожал от того, что в лесу вдруг стало темно и сыро. Герой озяб. Как известно, если ты озяб, надо петь (так всегда поступают зяблики, и им это помогает). Рупрехт запел:

Все нипочем, если друг за плечом,

Встретим опасность мы кирпичом,

Дверь отопрем и в избушку войдем!

Коня остановим с другом вдвоем!

Это было откровенное вранье - никакого друга, как назло, с ним не было, однако на тени песенка подействовала, правда, не так, как расчитывал Рупрехт! Что-то большое и шумное приближалось к кролику несколько быстрей, чем ему хотелось. Когда к тебе приближается Большое и Шумное, а ты не знаешь, что это, надо принять меры (так всегда поступают герои). Рупрехт присел за кустиком и зажмурился - на всякий случай. Уши он вытянул вверх, чуть-чуть назад и прислушался. В общем, он остался доволен своей позицией.

“Странно, только что я слышала голос Рупрехта на этом самом месте, а теперь его здесь нет... - услышал кролик - может это был не он?”

“Неон бывает вечером - подумал герой - а сейчас день и даже немножко солнце”.

“Может кто-то утащил у него голос и теперь поет им на весь лес?” Кролику вдруг стало очень жалко себя. “Неужели это правда?” - подумал он. И тут же решил проверить - есть у него голос, или уже нет? Он сказал: “Привет!” (голос был там, где ему быть положено, на этот счет кролик успокоился).

“О!” - сказало Большое и Шумное, и заглянуло за кустик.

“Что ты здесь делаешь, Рупрехт?” - спросила Пиковая Корова, а это была иименно она.

“Да так, ничего особенного, - ответил находчивый кролик - дышу воздухом.”

“А разве для этого нужно сидеть за кустиком?” - спросила Корова и подошла поближе.

“Ну, не обязательно, главное, чтобы место было подходящее.” - ответил Рупрехт (ответ ему понравился).

“А, там, за кустиком - подходящее место?” - поинтересовалась Пики, понюхав кустик.

“Лучше я не нашел.” - сказал кролик и задумчиво покачал ушами.

“И давно ты ищешь?” - спросила Корова жуя (кустик к тому моменту заметно поредел).

“С утра.” - флегматично поведал кролик.

“Давно.” - вздохнула Корова и облизала голые веточки.

“А где твое подходящее место?” - вдруг выпалил кролик.

“Не знаю.” - удивилась Корова.

“Как же ты дышишь воздухом? Неужели тебе негде подышать? Послушай, тебе столько лет, а ты еще ни разу не подышала? Тебе срочно нужно подышать, иначе случится беда, ты даже можешь упасть в обморок!” - скороговоркой пролепетал кролик, хватаясь за сердце.

“Обморок - глубокий?” - спросила Корова, поежившись.

“У всех по-разному, иногда до трех метров” - сурово констатировал Рупрехт.

“Что делать?”

“Не волнуйся, нужно просто выбрать подходящее место и хорошенько подышать, к обеду управимся.” Кролик задумался.”


Я слишком увлекся повествованием. Опомнившись, остановился и прислушался к Маше, положившей голову мне на грудь. Мы проделали большую часть дороги на Сухую Самарку, куда должны были отвезти вызвавшую меня девицу - сослуживицу моей радости. А я и не заметил. Похоже, моя заунывная речь подействовала, она спит.

Маша потерлась шекой о мой свитер. Ага, значит слушала до конца?

- Понятно. Кролик - ты, корова - я. Правильно?

- Не совсем, лишь отчасти. В деталях.

- Так. Детали запомнила. Я, следовательно, большая и шумная? И мне много лет?

- Это кролик сказал. Корове.

- Той корове, которую я на твоем компьютере нарисовала? И в пикушку раскрасила. Ночью, помнишь?

- Тогда я в прострации был.

- Пьяный просто.

- Не, это ты меня на молекулы развалила. Столько чувств сразу. Не под силу простому человеку.

- Ты не простой. Ты художник, музыкант и поэт. Теперь еще и про кроликов пишешь. Про заек.

- Я не художник, а архитектор-недоучка. И вовсе не музыкант, и не поэт. Так, суета. Рекламист вшивый. Дизайнер.

- Кульман для Ватмана? Брось терзаться. Лучше знаешь, что?

- Знаю.


- Ну вот и хорошо...

Когда я в первый раз пришел к Гоше, проситься на работу, он предложил мне покрутиться несколько дней, освоиться, переночевать, поучиться работать мышью и клавиатурой. В ночь удалось остаться сразу. Дока тогда, наверное, про себя зубами скрипел - я его достал своими вопросами. Как квадратик нарисовать, как закрасить, как текстик написать. “Корел Дро” версии нумбер два, да тридцатимегагерцовый тихоход. Однако, считалось крутейшей базой в Самаре! С ума сойти! Тогда я исполнил наглейшую акцию - сочинил афишку со следующим текстом “Поставщик Двора Его Величества. Сукин и сын. Торговые представительства в Осло и во всем мире. Все в жизни меняется, только папиросы “СЭР” были, есть и будут истинно высокого качества. Товарищество Колобов и Бобров. Рекламное агентство Петербург и Мюнхен. Услуги в любой точке.” После такой откровенно желчной пародии, меня приняли на работу. Честный взгляд на вещи ценился, что-ли? Паша сильно весилился вывешенному на двери черно-белому плакатику скромного формата А4. После, даже объявления об общем собрании мы оформляли в подобном виде. Дескать, кинокомпания “Хлам на холме”, продюсерский центр “Жмых” и творческое объединение “Охламон кома” проводят в Самаре по адресу ... слет проводников и полупроводников космических энергий а также конкурс чтецов мыслей. В стоимость входит трехдневная экскурсия по астральному двойнику Земли с заходом в Шамбалу. Ровно в ... в помещении рекламного агентства “Константинополь”...

Когда мы делали “чай”, взяли на пробу всех сортов в разных упаковках. Надо же знать, что изображаешь! Обпивались этим чаем - по два пакетика кидали, изысканные коктейли приготавливали - светлый маслянистый утренний с пахучим терпким ультра-черным. Паша спец по чаям. Он заваривает так: поставит самовар на край стола, откроет крантик и льется тонкая струйка в стоящую на полу трехлитрову банку, на треть полную заварки. Чифирист. Я тогда приписал к рекламке - Чего там только нет: нет чая с морошкой, клюквой, брусникой, ягелем, дягилем и флигелем. Нет чая со зверобоем, чистотелом, резедой, лебедой, крапивой, желудями, подорожником, мать-и-мачехой, щавелем, медуницей, тальком. Нет чая с кофе, какао, молоком, нирваной, женьшенем, 12% натурального сока (слабый кивок в сторону Варейкисова “Дома и офиса” - поставщиков минералок с этой подробностью о составе). Нет, не поймут они нашу душу, туды ее сюды, правильно их в Бостоне шуганули...

Когда еще газета не была такой утомляющей реальностью, мы славно отводили душу над ее пилотными макетами. Писали бредовую статью “Морской закон” - репортаж с единственной в мире атомной подводной лодки с чисто женским экипажем! Моя специальность - анонсы. В таком примерно темпе: “Отдых среди пампасов и лампасов. Рапортует специальный корреспондент из самой гущи событий. Попка кричит “Дурак” там, где никто не знает русской речи. На третьей странице. Генерал дрессирует крыс. Оригинальное хобби бывшего генерала артиллерии Пупрейкина вызывает у него самого слезы умиления. Разворот, шестая-седьмая страницы. Девушка месяца - Наташа. Она любит свою работу продавщицы, ест только диетическую пищу и изо всех сил старается как можно чаще улыбаться. Самара по-прежнему остается родиной самых красивых женщин мира. С десятой до двенадцатой страницы. Только клоун знает, как... Порой тяжело смешить других, узнав, что ты заражен СПИДом, но для сильных духом - все ерунда. Читайте на четырнадцатой странице. Римские каникулы. Отдохнуть дома или в гамаке гораздо приятнее, если сделать это красиво, со вкусом, и вообще, заняться интерьером всерьез. На последней странице”. Во извергнул! Остаточные явления былого стеба в наших серьезных, и потому, публикуемых текстах привлекают нормальных людей, истосковавшихся среди серости безликого самарского периодического чтива. На мой взгляд, только поэтому мы держимся на плаву, а не по причине важности тем, поднимаемых нами. Хотя, как знать? Зануд не меньше. Победа, например, читает только справочники и словари. Чтобы впоследствии обрушить на головы окружающих бездну своей хорошей памяти и аналитического склада ума...


- Давай закажем по телефону шашлыки на дом. И красное вино.

- Нет. В воскресенье - ничего готового. Будем стряпать сами. Хозяйничать. Я истосковался по быту.

- Тогда иди на кухню и чисть картошку. Сделаем ее тушеной с мясом.

- Зачем я разводился? Везде одно и то же.

- Я тебе помогу. Буду искать приправы и следить, чтобы ты не порезался. Ты и картошку-то чистить не умеешь, наверное?

- Обижаешь. Первые пол-года в армии я только тем и занимался.

- Верится с трудом. Вот плошка, вот клубни, вот вода, нож, мусорное ведро. Жрать хочется уже основательно.

- Так дрыхнем до двенадцати. Встали бы, как всегда, в семь - сейчас уже сытые были бы.

- Это выше моих сил. Один день в неделю имею право, тем более я всегда просыпаюсь раньше тебя. А ты еще и засыпаешь раньше. Коала!

- Сумчатый медведь? Образно. Но не отвлекай меня от настоящего мужского дела. Зря я что ли опыт приобретал в рядах СА и ВМФ. Сейчас очарую тебя своими талантами.

- Окончательно. Господи, кто так чистит? Дай сюда, я умру от голода раньше, чем ты проснешься.

- Ну вот, потерял доверие. Буду консервные банки открывать. Что у вас, мисс, в холодильнике? Тэкс, “кальмары обезглавленные” - их маленькой такой гильотиной, чик, и в банку. Печень трески! Люблю. Майонеза у тебя нет?

- Ты и так им пахнешь весь, как одеколоном. Хватит с тебя кальмаров.

- Это разные вещи.

- Сейчас я тебе покажу, какая я хорошая хозяйка, чтоб ты знал. Я готовить так умею...

- Из твоих рук даже смертельный яд покажется мне амброзией с нектаром сладким!

- Не подлизывайся. И не трогай меня. В любом случае - сначала еда.

- Завтрак - это святое. Один поцелуй и потом закусываем. Якши?

- Только уступи тебе. Потом не опомнишься...
Я нашел легкий и простой выход. Он был предусмотрен для таких, как я. Сразу после успешного спуска в лифте - жмешь на кнопочку и громадная бетонная платформа плющит ненавистных “козлов” в лепешку, пока ты мечешься как угорелый, уворачиваясь от шаровых молний, пущенных монстрами в клетках на противоположной стене зала. Иначе не пробиться - из оружия остался только пулемет, а патроны для двустволки я берегу - они понадобятся в ближнем бою. Зато я точно знаю, что под платформой лежит фаустпатрон и пять ракет к нему. Не все еще потеряно. В глубоком канале, наполненном кислотой, беснуются, исходя злобой, “слоники”, но добраться до меня не могут. Им нечем стрелять, они только кусаются. И кислота их не берет, не то, что меня. Спрыгивать не стоит, все равно там ничего особенного нет. Тем более, что здоровья осталось тридцать семь процентов. Магические комбинации клавиш я знаю наизусть, но это не честно. И не интересно. Дока за два дня прошел все лабиринты от начала до конца на самом тяжелом уровне сложности. Запоминаясь, конечно. На заре эпохи меня учил играть в старинный “Вольф” Паша - выкинул на пятом этаже и ушел. Бейся, как знаешь. Без опыта, без оружия, без дружеской поддержки. Садист. Какие наивные мы были. Верили, что за каждой свастикой покоится тайник с аптечкой и автоматом. На запах надо отличать, на оттенок камня. Простукивать смешно. Работаем головой, логически рассуждаем. Игрушки развивают в той же мере, в какой закрепощают. Привыкаешь следовать алгоритмам, придуманным для тебя другими людьми. Становишься нормальным клерком, каких много в обоих Дакотах - и в северной и в южной. Побеждаешь доктора Менгеле, мечущего в тебя шприцы и послушно проходишь на следующий этаж, подготовленный для тебя твоим шефом. Подспудная покорность. Именно поэтому в одно прекрасное утро Дока стер все игры на всех машинах. Много позже он объяснил это так:

- Понимаешь, я дошел до предела возможностей, и моих, и машины. И тогда отчетливо увидел, как с той стороны монитора стоят авторы этой погани и ухмыляются - вот здесь пройдет легко, здесь с трудом, потом в полную силу, далее - на пределе, а тут - никто не пройдет. Потому, что это физически невозможно. Мы так сделали. Вот тебе...


- Не понимаю я тебя. Почему ты не пробиваешься?

- А зачем?

- Как зачем? Чтобы достойно жить. - Маша развернулась ко мне лицом.

- И только?

- Делиться с другими тем, что ты есть. Есть ведь чем поделиться?

-Я итак делюсь. С теми, кто хочет. А навязываться не стоит. Большинству мы на фиг не нужны. И это в порядке вещей. С этим стоит смириться. Смирение успокаивает. Полезная вещь. Кстати, разглаживает морщины.

- Тот, кто говорит, что ему не нужно денег, славы, любви - успокаивает себя. Потому что не может этого добиться. Малодушничает. Это нужно всем.

- Так чем же я лучше других? Один китайский монах долго смотрел на камни. Потом взял и написал здоровенную книгу - “Тысяча разговоров о малом приближении к истине”. Вот эта тысяча разговоров - всего лишь малое приближение. А до истины, по-прежнему, как до Китая...

- Столько возможностей и ни одну не использовать. Бестолочь.

- Беса толочь я люблю и умею, были бы ступки вокруг подходящие... Пестик стереть до размеров пигмея, что может радостней быть в настоящем?

- Ты клоун. И знаешь, почему?

- Потому, что Энди Уорхол сказал: в наше время развитых телекоммуникаций каждый человек на Земле имеет право и шанс стать великим и прославиться. Пять минут славы. А я не каждый.

- Помнишь, тебя нет на общей фотографии третьего класса?

- Интересно, с чем это связывают астрологи? С протуберанцем?

- Всех построили парами во дворе, пересчитали по головам и повели в фотоателье. Костюмчики с иголочки, белые фартучки, все, как полагается...

- Продолжайте, продолжайте. Уже захватывает, как Агата Кристи. Так кто украл заколку? И зачем?

- Не перебивай. Ты поскользнулся на луже и упал.

- С брызгами? С размаху?

- Какая-то училка увела тебя отчищаться. А на фото у всех веселые лица. Ты их рассмешил.

- Это хорошо. Я был причиной приподнятого настроения товарищей. Как Чарли Чаплин.

- Вся беда, что в ущерб себе.

- Ни разу не беда. Да и что такое ущерб? По сравнению со смехом целой кучи ребятишек...

- Ты и тогда и теперь притворяешься, что тебе не больно. Лжешь.

- Не самый большой грех. Знаешь, однажды я торговал на Птичьем рынке. Я говорил так: купите подзорную трубу - радует глаз и освежает память.

- Клоун. И не смешной.

- Врешь. Еще как смешной. С вот такой мошной. И с гордыней неземной. И с квадратной головой. И решечато-рябой. И костляво-нехудой. И с зеленой бородой.

- Загибаешь каждый раз, когда открываешь рот. Врунишка. Не щекотись.

- Извините, я фантазер. Врут с целью наживы или из благородных побуждений.

- А ты для чего тогда? Для смеха только?

- Ну и можно ли меня судить за это?

- Можно ли тебя судить за твой вопиющий эгоизм, направленный больше всего против тебя же, я не знаю, но любить тебя невозможно.

- Сейчас проверим. Естественные науки, к служителям которых я себя в данный момент отношу, требуют ничего не принимать на веру. Ставим опыт? В лабораторных условиях, конечно!

- Какие естественные науки? Милый, о чем ты? У тебя всю жизнь и по химии и по физике было твердое два!

- Зато какое твердое. Ой, какое твердое...


Тогда, в семьдесят пятом, мы стояли с Машкой в одной паре. Была такая традиция, непременно ставить попарно мальчиков и девочек - гомосексуальные связи пресекались с раннего возраста, что ли? Или так воспитывались настоящие кормильцы и домохозяйки? Может потому ей запомнилось мое незначительное фиаско, что в этот момент мы были рядом? И тень позора легла на ее детскую душу, как зловещая Германия на Европу тридцать девятого, ах-ах! Хорошо, что мы знакомы не с детского садика. Там, кажется, тоже нечто смешное было. Да, игра в снежки в беседке. Тогда приятели подстерегли меня за углом и встретили градом метких выстрелов. Смерзшиеся маленькие кристаллы льда изрезали лицо трассами кровоточащих царапин. Я посмотрел на себя и все понял - это призвание на всю жизнь. Такого слова в обиходе еще не было. Шоумен. Но смешно было невыносимо. Так и проржали всю прогулку, забыв про снежки...

Потом, в армии мне неоднократно приходилось попадать в странные ситуации - и наказать меня не за что, и нахамил я изящно, и приятели потом с удовольствием вспоминают мои беседы с начальством. Как-то раз я шел, никого, как говорится, не трогал, направлялся в столовую малость перекусить у дружка-повара, который пообещал изготовить все мыслимые армейские деликатесы - и жареную картошку, и отварные яйца с маслом, чаем и сахаром от пуза. Еще бы, я ему такой дембельский альбом сбацал, до сих пор, наверное, роняет скупую слезу бойца на размалеванные мной страницы. И потащила меня нелегкая по плацу мимо штаба части продефелировать. Тут же, навстречу вышел свежеприехавший, на вид сильно траченный временем, капитанишка, бывший еще не в курсе местных легких отношений. Я был в курсе, и никакой чести старшему по званию, сквозь зубы. Да-с! В этом была моя ошибка. Он слегка обалдел сначала, потом опомнился и начал меня окликать. Тврщ слда-ат! Ко мне! (Никогда не понимал эти кинологические термины по отношению к себе) Попал на идиота, слишком поздно догадался я. Пришлось вернуться. Честь я не отдал вторично и уже впал в заинтересованность - что такого страшного, собственно, произошло? Воцарилась роковая пауза. Потом пошел набор стандартных процедур про неправильное положение пилотки на голове (как ее вообще носить-то можно мне так никто и не объяснил за два года), про нетуго, мягко говоря, затянутый ремень, расстегнутость всех мыслимых пуговиц, включая на штанах и общий убогий вид. Чтобы передохнуть и для разнообразия, капитанчик спросил меня: “Ты кто ваще такой?” Мне уже хотелось ответить вопросом на вопрос: “А ты?” Но мне показалось рано раскрывать карты. “Художник из клуба” - мой ответ был крайне нейтрален. Если только интонация подвела. “Значит, так,” - продолжил капитан. Я представил себе картошечку, шкворчащую в маслице. И из-за этого тупого бревна она сейчас остынет. Нет счастья в жизни. “Сейчас ты маршируешь строевым шагом вот по этой аллейке - он указал в сторону прямо противоположную желанной - и отдаешь честь каждому дереву.” Тоже мне, наморщил мозг, лучше ничего не мог придумать? Даже неинтересно. “Товарищ капитан - елейным дискантом выдавил я из себя (только бы удержаться, не заржать) - разве я могу ставить на одну доску вас, товарищ капитан, и какое-то дерево?”. Ни до, ни после я не видел, чтобы человек багровел с шеи. Жилы на командной глотке надулись и он рявкнул мне в лицо: “Шагом марш отсюда, чтоб я тебя не видел.” Бедный старый служака, попавшийся на байки о священном долге. Мне стало его жаль, и, откозыряв ему, я пошел кушать. К счастью для него, он был впоследствии сослан куда-то дальше, в еще большую глухомань, хотя большей глухомани, чем моя родная часть, как ни старался, я представить себе не мог. Наверное, я был не солдатом, а просто исчадием для всех этих спивающихся дегенератов в погонах. Наверняка и меня, и моего приятеля-живописца многие желали сгноить. Но нас, клубных балбесов-мазил всегда спасали два офицера. Замполит, редкий негодяй, но неглупый человек, понимающий, что мы вытащим своим оформлением его поганую часть из любой проверки с честью. И зампотех, мягкий, совершенно штатский джентльмен, фанатично влюбленный в аппаратуру, железки, приборы. Он постоянно просил нас отрисовать ему противогаз в разрезе или снять копию с иллюстраций в журнальчике “Зарубежное военное обозрение” - как выглядит потенциальный противник, надо знать, надо... Тем более, что они такие симпатичные - все эти “Скайхоки” и “Хариеры”. Мы его понимали. Нет проблем. Вдруг пролетит в Сибири враг, а мы и знать не будем, что за модель, какого года, да сколько ракет на борту несет. Так гораздо спокойнее, с каритнками. Глянул в шпаргалку, потом за окно - йес, то не враги летят, наши соколы горючку палят. И то ладно. На радостях, раз - рюмку. Нет - войне! Мы - за мир! И еще рюмку. Два же лозунга было, и рюмки должно быть две. Все логично, по-военному. Хлоп, под стол. Бенефис окончен, гуд найт...
6.

- Ты избегаешь меня?

- Ерунду говоришь. И маскируешься. Сам не хочешь меня видеть.

- Я не в претензиях, хотя сто двадцать пятый раз сижу на лавочке по три часа. Надо договариваться точнее что-ли?

- Взял бы ключи от квартиры и ждал бы внутри. Давно тебе предложено было.

- Для этого тебе надо хоть что-то решить. Определиться окончательно, ты понимаешь?

- Я решила.

- Тогда я не понимаю... Мне уйти?

- Нет. Не думай ни о чем.

- Не могу. Тебе лучше с ними, чем со мной. Так зачем тебе я?

- Это моя жизнь, мой мир. Моя работа. Мои друзья, наконец.

- Видел я твоих друзей. Ты им нужна а не они тебе. Это все слишком меркантильный мир. Хоть и твой. Они используют тебя.

- Однобоко судишь. Все взаимосвязано. А ты не хочешь использовать меня? Прямо сейчас?

- Хочу. Два раза подряд. Причем жестоко - в отместку за твои исчезновения.

- О-о. Наши интересы все же совпадают кое-где. Давай, командуй. Что я должна делать?

- Сними халат и иди ко мне.

- Мир?

- Перемирие...


Мы оба уже чувствовали, что нить натянута до предела. Или она, выдержав, бросит нас друг к другу, или порвется из-за пустяка. И в обоих случаях мы ничего не решим. И наши отношения останутся такими навсегда, только в них станет намного больше воздуха, ненужных пауз, благородной лжи и прочих признаков вырождения интеллигенции. Это было бы ужасно - всю жизнь вспоминать, как тебе однажды было хорошо. Ни один из нас не захочет изменить свою жизнь, так крепко обхватившую нас со всех сторон. Никто не станет противодействовать рутине. Особенно, если она приносит столько материальных благ в одном случае, и столько морального удовлетворения - в другом. Так или иначе мы всего лишь пытаемся доказать себе и, по возможности, другим свою нужность и ценность. Ущербные комплексы однажды оскорбленных чувств. Не мне бы это говорить - в большинстве случаев, подспудно или осознанно, не важно, именно я принимал решения, так сказать, пытался довлеть над ситуацией. И предвосхищать развитие событий. Не это ли меня губит - излишняя рассудочность на фоне фонтанирующих душевных смятений. Даже если предположить невозможное - что мы оба рубанем с плеча и постоянно будем вместе, это станет походить на медленное поджаривание друг друга на раскаленной сковородке. Слишком много эмоций. Добром это не кончится. Возможно, чувство самосохранения и заставляет нас отлетать на опасное расстояние натянутой нити. Я мог бы чувствовать себя виноватым, что не иду первым на уступки, но подобный опыт я уже поимел, хватит. Она, наверное, думает про себя то же самое? Какая дикость - то что происходит. Периодически я впадаю в скрытое бешенство. Бессилие. У Машки, должно быть, тоже нервы на пределе...
Я не один, это гости.

Каждый из них - держит гвозди.

В руку забить - дело чести.

Вот молотки, всё на месте.


Смотрят глазки и скважины,

Близко глаза, все не важно...

Ноты звучат все тише.

Кошки кричат - на крыше.


Сзади сгустились тени,

Но обернуться лень, и

Каждая ночь с тобою.

Кажется знаю его я.


Но никогда не ведал,

Кто меня раньше предал.

Я не в святые мечу.

Спросишь - всегда отвечу.


Где твой потреянный рай,

Мой друг?

Я остаюсь с тобой,

Прощай, прощай...


...Фестиваль был по традиции осенью. Назагоравшиеся и накупавшиеся бездельники вроде нас собирались вместе, чтобы выплеснуть накопившееся перед бесконечной учебно-рабочей зимой. Дом Молодежи, в простонародье именуемый “Гамаком” в силу известных причин и по мотивам не менее известного анекдота про пионера, не желающего заниматься сексом без трудностей. Так вот, “Гамак” переполнен “роковой” тусовкой, но это вовсе не значит, что будет много музыки. Четыре дня по дюжине коллективов на гнусном аппарате почти без отстройки - по сорок минут на группу. Ништяк. Зачем мы пришли? Так, хлебнуть атмосферы. Анархии. За месяц до того я терся в клубе строителей, бухтел с Диманом и щипал струны. Мне предстоял дипломный год и волноваться больших причин не было. С диплома не выгоняют, журят только. Одновременно с нашими баклушами в актовом зале репетировала резко начавшая подавать надежды команда. Вдоволь поиздевавшись над их названием: “Рубиновый диск”, мы от скуки полезли к ним с непристойным предложением - сделать им одну вещь вместе с нами. Ну хоть одну вещь прилично сыграете на этой священной сцене - увещевал Диман. Грубая откровенность сделала свое дело. Честному человеку везде зеленый свет. Диман отобрал у их гитариста инструмент, я достал и протер гармошку. На наши пробные звуки из каморки, где хранились особо ценные инструменты и гонялись чаи высунулся великий джазмен Потькин - Дай-ка - снял с басиста ответственность и смаху влился. Шура, слонявшийся за кулисами и ковырявший пальцем в носу у гипсового Ленина мгновенно оказался в окружении своих барабанов. Последним выполз Дока. Прихлебывая чай из огромной кружки, он лениво и рассеянно слушал белибердовый процесс согласования и утряски темных моментов - кто где и что играет. После так же лениво сел за пульт и скептически осмотрел его - Тэ-экс. Бестактно оставив от гостящего коллектива только певца, мы тронулись. После второго дубля ничего менять не понадобилось и мы разошлись, довольные собой. Наидичайшим бредом стало то, что мы во время победоносного выступления ребят - все же они были редким умеющим играть исключением на этом форуме - вылезли на сцену и повторили собственное видение их бессмертного шедевра. Публика не была в шоке, хотя и почувствовала запах тяжелой артиллерии. К облегчению выступавших, мы сошли прямо в зал, где нас ждало пиво. Потом я потерял Димана из виду, потому, что нас начали рвать девицы. Значит, понравилось все-таки! Я решил не сопротивляться и доплыл с фанатками до кулуаров, где самарские “динозавры” играли традиционный витиеватый и бесконечный “блюз про все”. По схеме: “куплет, припев, потом ты спрашиваешь - я отвечаю”. Психически неуравновешенные диалоги хардовых гитаристов рвали дыры в подозрительно зеленых облаках дыма и от этого атмосфера казалась затянутой полусгнившим тюлем. Девочки что-то щебетали мне про свою группу, играющую кантри и про то, как здорово я умею играть на губной гармошке. И то, и другое было заведомой ложью, им просто до жути хотелось как можно скорее лечь с “героем”. Покурив и послушав их, я двинулся выручать Димана. Он сам налетел на меня на балконе второго этажа фойе, глаза у него были вполне бешеные - значит вмазал алкогольной дряни, выкурил папиросу с дурью и трахнул какую-нибудь дурочку в сортире - но в этот раз я не угадал:

- Я нашел нам барабанщика! Только что.

- Он большой технарь? Ты его слушал?

- Нет. Но парень мировой. Только что приехал из Тольятти. Еще и на аккордеоне играет - училище закончил. Клад.

- Нам нужен толковый музыкант. Чтобы не объяснять ничего на пальцах. Сам же говорил.

- Он нам подходит, я ручаюсь. Ты с ним поговоришь и убедишься - это наш человек. Самое главное - бесхозный!

- Ну, давай, веди своего гения вниз. В дверях, на свежем воздухе поболтаем, заодно и отдышимся.

Да, тогда мы нашли Борьку. Упрямого, молчаливого спортсмена-расстригу из Автограда. Еще предстояла пара лет безмятежной радостной работы вперемежку с питьем кагора и выездами на непростительно редкие халтуры. А пока, наступало утро, неотвратимое, как Страшный Суд, жилки в висках бились все больнее и мы, вышедшие под штрих-пунктир дождя, направлялись к рюмочной, чтобы окончательно отравить себе существование стаканом водки. Теперь уже втроем...


Я влетел в контору и сходу бросился к компьютеру. Подвернулась интересная тема - гони ее сразу, потом остынешь и станет наплевать на конечный результат. Я не из тех, кто размеренно, день за днем приближаются к заветному результату. Слишком ленив. Корпеть, как Победа, выше моих сил. Диктофон к уху, фото в сканер, пальцы не так сноровисты, как у машинисток “в слепую”, но и печатать требуется не так быстро - пока продумаешь фразу, больше времени уйдет. Для меня - использование двух-четырех пальцев для нажимания вполне достаточно. Не Байрон, чать!
- Что пишем? - Победа подкрался со спины и вкрадчиво, мягко спустил с плеча свой рюкзачок.

- Демисезонная обувь все еще на ногах. Где ее купить, и как обменять или вернуть, если она не устроила покупателя.

- Кто-нибудь из тех, про кого ты пишешь разорился на деньги?

- К сожалению, нет. Это только за зарплату статья. Но вообще - это наша задача. Там будут выдержки из закона “О защите прав потребителей”.

- Снимай. Пишем про очки и линзы. Благородная цель, подкрепленная купюрами. Название: “И я увидел свет!” Твою тему вставим в следующий номер, если не подвернется заказной. За это время прокачаешь обувщиков еще раз на предмет оплаты нашего непосильного труда.

- Через неделю-две все окончательно растает и эта тема станет не в кон. Ты сам это понимаешь, по-моему. А читателям это будет нужно и интересно именно сейчас. Давай пережмем что-нибудь. Хотя-бы твою “еду” на первой полосе.

- Скоро праздники, “еда” нужна. Люди попрут в магазины. Что купить получше, поэкстравагантней, посвежей к столу? Тут и мы. Напитки по этой же причине сокращать не стоит.

- Я бы предложил снять Сомову “аппаратуру”, но он и так зажат. В прошлом месяце меньше всех получил.

- Ну вот видишь, делать нечего. Снимай свою “обувь” и ставь “очки”. Вот фотографии, текст я вечером впишу прямо в колонки. Будь здоров!

- Уже не буду.


Скрипя зубами и то и дело наступая на горло собственной песне, я отсканировал, подсветлил и слегка размыл фотографии, принесенные Победой. Постепенно раздражение забылось. Мне захотелось вырезать одни особо симпатичные очки из фона так, чтобы на белом была только тонкая, ажурная оправа и блики стекол. Остальные картинки просто взял в белесые виньетки, будто из бумаги вырастает изображение и внимание концентрируется на центре. Где красуются оправы. Заголовок, начертанный плотным и высоким шрифтом раздвинул в края листа. Пробелы между словами стали просторными, как мозги после разговора с Победой. В последнее время. Очки можно просунуть между “увидел” и “свет”. Под углом. Вызывающе. Дужка вылазит вниз, но ее несложно обтечь текстом и получится то, к чему я тяготею постоянно - журнал “Америка”. Лаконично, немного заносчиво и очень привлекательно. Well. Я собой доволен.
Слава богу, вечером никто не галдел и финансы не позволяли устроить последний день Помпеи. Прихлебывая пивко из грубо отлитого горлышка бутылки, я немного погонял шары по зеленому сукну бильярда. Самый великолепный из виртуальных игроков, дедушка Шарки, великодушно позволил мне выиграть три раза подряд, после чего улетучилась и его близорукость и унялась дрожь в руках - он гонял меня, как школьника, возвращая свои деньги. В итоге я позорно сбежал с поля боя. Победа уже распечатал наши сизифовы труды и уплелся домой, читать умные книжки и смотреть аналитические программы с ведущими политиками. Сом, расхаживая из угла в угол, сочинял темы для опусов на следующую неделю. Прямо обозреватель-международник перед ответственным эфиром. Комиссар Катанья, где твой спрут?

- Ты знаешь, я, наверное, скоро брошу все, и уйду.

- Вить, я тебя понимаю. Только жалко - такая идея пропадет. Столько работали вместе...

- Да черт с ней, с идеей. Когда мы пахали в конторе, было комфортно. Сейчас эта газета жрет нас изнутри. Завтра мы из-за денег станем драться. Творческая атмосфера умерла. А дерьмом всяким я заниматься не хочу. Короче, пока не поздно, надо разбегаться. Чтобы сохранить остатки дружеских отношений. Вот так.

- Это ты на Победу обозлился. И на себя.

- Да, если хочешь знать. Мы с самого начала ставили знак равенства. Я не тяну одеяло на себя, и ты не тянешь. Но кто-то должен это сделать. У него самого выбора особо нет. Так давай уйдем и пусть наберет с улицы мальчиков. И будем дружить домами.

- Я предполагал, что мы и строим контору, как свой дом. Некое крепкое пристанище среди бедлама. Если не получится вместе - жаль. Но я намерен пострить именно дом. И в прямом и в переносном. И построю, вот увидишь.

- Не корчи из себя англичанина Наф-Нафа. Не получится ничего, ни вместе, ни по отдельности. Всех рано или поздно заедают амбиции, а в одиночку - бобов не хватит. Не Рокфеллеры, и не будете никогда. С людьми общаться - уметь надо!

- Ты не в настроении просто. Отдохнуть надо - это точно. Причем нам всем.

- Вот и отдохнем заодно. Друг от друга. Ладно, закончим толком не начав...

Я снова начал с упорством идиота шлепать очередной шедевр поверх унылых силуэтов ощипанных деревьев и одинокой маленькой фигурки между ними:

Ее руки, как травы,

А глаза, как туман.

Пили слов отраву,

Танцевали канкан

На столах.

Ангел целил натужно,

Не ходил к окулисту,

Взял пониже, чем нужно,

Выстрелил чисто.

И попал прямо в пах.
Ее плечи, как свечи,

Ее речи - ручьи

Сошел с ума вечер,

Но ночи ничьи.

Теперь.

Я был шутом и луной,

Веселил и пугал,

Оставался с тобой,

И убегал.

Но нынче я раненый зверь.


Борода возник, по обыкновению без предупреждения и я, неожиданно для самого себя застеснявшись, впопыхах убрал с экрана окошко с текстом. Как будто вполне безобидные вещи могут поставить меня в один ряд с самыми скабрезными порнографами.

- Значит, ты тут сидишь и всякое говно по столу размазываешь?

- А что случилось? Словарный запас иссяк, или чувство юмора?

- Случилось то, что Самару посетил своим присутствием ваш Борька. И сейчас они с Диманом едут в клуб “Пламя”, чтобы лабать - Седой дал им ключи на ночь. Диман просил передать, что в десять они откроют первую бутылку. Торопись.

- Сейчас пол-десятого примерно. Туда ехать сорок минут даже на “моторе”. Ладно, спасибо. Прощаю тебе неуважительное отношение к моей работе.

- Давай, вали. Я хоть поиграю у вас спокойно. “Дум” не стерли?

- Нет. Сома, а Сома. Чего молчишь? Ты обиделся?

- Не. И в мыслях не было. Устал просто.

- Хочешь отдохнуть? Поехали со мной. Выпьем, закусим. Музычка там.

- А что? Махнем не глядя. Борода дождется Доку и сдаст ему пост. Поехали.

- Нарушаем график. Борода у нас не работает. Будет нам нагоняй, но ради такого дела...

- Пусть будет!


Исполненные революционных настроений, мы поехали в “Пламя”. К счастью, со мной был заветный томик стихов Левитанского. Немалую часть уже озвучили “воскресеньевцы”, да так, что нам там делать нечего. Но кое-что я откопал. Причем уже обмозговал и “положил”. От таких текстов дух захватывает даже у негров преклонных годов. Которые ни бельмеса по-нашему. Удачная “гармошечка” пришла как следствие прочтения вдохновенных строк - эдак клубочек и разматывается. Сейчас мы фонограммку запишем. За мостом, за Заводским шоссе, струились слепленные из серой пыли деревья, чудом выжившие под забором промзоны. Дальше начиналась полоса отчуждения железной дороги. Стук поездов слышен отсюда. Здесь притаился скелет клуба, находящегося в состоянии вялотекущего ремонта и скоропостижной аренды. В гулких сталинских коридорах свалены доски-рейки древесного кооператива. На парадной лестнице до кровли несет туалетом, он в подвале, под фойе. На втором этаже в первой слева каморке стынет традиционный электрочайник, за столом доживают свой век пара недоломанных кресел. Пока нас интересует следующая дверь - хранилище инструментов и костюмов народного хора-оркестра. На одной стене вывешены сарафаны и косоворотки - они гасят звук, на противоположной - домры, балалайки, дудки и рожки - они резонируют даже на голос, не то, что на звук гитар, многократно усиленных аппаратом. Когда мы с Сомом распахнули дверь, Диман задумчиво курил, опершись на местный бас, как охотник опирается на ружье, позируя возле трофея для фотографии. Этот “Диамант” - целая легенда. Для начала скажу, что чешские инструменты вышеназванной серии не меньшие поленья, чем ГДР-овские. Экземпляр, небрежно поставленный Диманом на пол, замечателен тем, что бывший хозяин, благоговея перед всем фирменным, натянул новехонькие струны, побоявшись снять с них спецупаковку. Струны были залиты в пластик. Благодаря идиотизму владельца, бас поимел удивительно классический мягкий и глуховатый урчащий звук. Что и требовалось нам. Если бы еще он и по ладам строил, а то игроку все время приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы сохранить музыкальную ткань и не провалиться мимо нот. Диман - специалист по убитым балалайкам, что и спасает. К сожалению, даже при Димановой игре, многие звуки выпадают из обращения, ибо они вступают в явное противоречие с настройкой остальных инструментов. Что делать, компромисс неизбежен. Итак, наш терпеливый товарищ обречен исполнять роль сапера на минном поле. И исключительно по причине собственной лени. Ведь мог бы захватить свой “Рикенбеккер” - не рассыпался бы? Кроме того, комплект “Диамант” не ограничивался одним басом. Были еще две плохоньких гитарки - струны все в ржавчине! Кучка проводов, пульт “Карат”, два усилителя “Венец” (прямо венец творения, ха-ха), четыре колонки к ним, детская “Ямаха-ПСС-ка”, пара искажающих приборов “ревер” и “дилэй”. Борька, в то время пока мы устраивались, курили и бездельничали, крутил свои “плюшки” - электронные пьезобарабаны безобразной пятиугольной формы. Живые барабаны в помещении писать никогда не представлялось возможным - слишком много шумов, запишется одна сплошная каша. Это мы знали не понаслышке. Я поскрипел микрофонной стойкой, пододвинул к себе свободный стул и приладил на нем кружку с вином и заветную книжечку - моя извечная болезнь, не помню текстов наизусть. Как-то раз я запамятовал слова прямо на сцене и за это парни подарили мне пюпитр и большой блокнот, про себя, наверное, желая от всей души дать по физиономии. Сом вполне освоился, прихлебывая из крышки Борькиного термоса, стряхивал пепел в неровно, с устрашающими заусенцами, обрезанную банку из-под пива. Отдышавшись, мы приступили. Я примерно наиграл основные фразы, Борька с Диманом наощупь двинулись в дебри моих представлений о мелодии и гармонии. У меня родилась идея. Есть классный катушечный магнитофон - работаем наложением. Сначала голос, гитару, бас и барабаны. Потом Борька берет свой аккордеон, а Диман встает за клавиши! Что исполнишь ты? - вопрошают соратники. Второй голос и вторую гитару. Увы, я больше ничего не умею.

- Сом, иди сюда. Держи маракас. Борь, вкючи второй микрофон. Смотри: мы играем раз-два-три-четыре. Ты трясешь погремушку после каждого “четыре”. Нет, не так - между долями, между “четыре” и следующим “раз”. Понял?

- В общих чертах. Но если честно, то нет.

- Э-э, сейчас попробуем. И-и-и, раз! А ты, вот теперь. Торопишься.

Музыка стихла. Все сыро, но для первого раза, сойдет. Борька зашелся барабанным соло, расправляя свои “крылья Пегаса” - кисти рук. Диман прикурил новую сигарету и прикрыл ладонью струны, последняя затянувшаяся нота задохнулась.

- Оставь человека в покое, Вить. Пусть отдыхает.

- Участие в процессе сближает людей сильнее, чем любая шведская семья. Совместное музицирование - это родство душ. Выше этого ничего нет. Сом, ты хочешь приобщиться к прекрасному?

- Хочу. Но лучше в следующий раз. Я вам все испорчу.

- Конечно. Уже есть что портить.

- Диман, тебе опять не нравится моя кухня? Это слишком просто для виртуоза?

- Надо долго думать головой. А так, с бухты-барахты, холява получится.

- За ночь только это и можно успеть. Что в силах, то и делаем. Максималист ты, Диман. Неисправимый.



- Это будут мысли вслух. Борик, готов? Тогда поехали!
Однажды, мы вышли из “Четверки”, прихватив с собой футляры с инструментами. Не помню, зачем. Встретили Гошу, который притащил нас к себе домой и на ужасающего качества проигрывателе “Аккорд” поставил пластинку “В пятницу вечером в Сан-Франциско”. Пако, Ди Меола и Маклафлин плели причудливые кружева непринужденно и легко. Совершенно обалдев от услышанного, мы засели сочинять “ответ турецкому султану”. Битва Эллочки-людоедки с милионершей Вандербильд. Вышла недурная задумчивая тема. Вечером, вернувшись в стены родного ДК, будучи еще под впечатлением магических звуков, наша компания засела запечатлевать свое скромное творчество. Дружок с телевидения, с которым мы столкнулись на улице в тот же день, искал нашу каморку по всем закоулкам, был даже под сценой. Хотел сделать репортаж. И не нашел нас. А вскоре попал под трамвай...
На одном дыхании выдали сразу две песенки. Разгорячившись и шумно споря, не сошлись во мнениях - мне хотелось чтобы партия баса была монотонной, как отправная точка всего. Диман убежден в том, что разнообразить необходимо, итак инструментарий крайне лаконичен. После удачного дубля решили заняться наложением. Сом наблюдал, так и не решившись принять участие. Димановы однокашники куда раскрепощенней, и на тубе могут похабалить и в трубу дунуть. Как в анекдоте: “Умеете ли вы играть на рояле?” - “Не пробовал, но думаю, что смогу.” Комфортнее всех чувствует себя Боря, мы о нем забыли и он пустился во все тяжкие - ни разу не повторился, задействовал все, что было под рукой. Дали пленку в запись. При наложении дилетанту повезло - я удачно вплел второй голос, то выше, то ниже, то в унисон. С чувственными паузами и придыханиями. Гитару трогал только в промежутках между фразами, и то логично. Огольцы горазды на все руки - Диман произвел на свет довольно примитивную партию клавиш, долго искал подходящее звучание, рулил и корректировал, оставил самое пронзительное из всех - некий рокочущий визг. О вкусах не спорят. Боря недаром разучивал босса-новы, развернул меха от вольного. Около четырех ночи я согнал результаты себе на кассету. В архив. Можно расслабиться, поиграть “смурь”, допить портвейн...
Паша распечатал выдранную из атласа карту карибов. Разбавил ее изображениями старинных парусников, скелетов-пистолетов и фразой: Светлой памяти тортугских товарищей посвящается! Большинство названий сохранилось до наших дней - ориентироваться гораздо легче, чем прежде, без карты. Как-то раз я галсами лавировал из Кингстона в Сент-Киттс почти все время идя против ветра. На это ушло пять месяцев. Команда бунтовала три раза, жратва кончилась и игра почти пропала. И какой дьявол дернул меня за язык пообещать губернатору, что я доставлю письмо посланнику. Грабил бы испанцев на морях, приторговывал бы сахаром и табаком. Так нет, большой политики захотелось. Меня и голландцы давно на службу звали, и у французов я каперский патент купил. Только они меня все равно в свои порты не пускают, боятся стопушечных фрегатов. Флагман мой последний раз вышел из дока красавчиком. Ракушки содрали, надстройки выкрасили в золотистый, паруса заштопали, пушечные порты выделили черненьким на широкой белой полосе по всему борту. Блеск. Я оставил мостик на вахтенного (нажал паузу) и пошел позвонить. После многочисленных обещаний переключить “на другой аппарат” и неоднократного прослушивания джоплиновского “Увеселителя” в исполнении телефонной трубки, я поверил, что “она только что была здесь, но куда-то вышла”...

Гоша, придя в шесть вечера сообщил, что мы все “в целях сплочения рядов и окончательной, решительной победы над зеленым змием откроем весенне-летний сезон шашлыками на дикой природе”. Под сенью ив, так сказать. С ума сойти, путешествие на край света - на Гаврилову Поляну. Полтора часа переправы параходиком в том самом месте, где форсировал Итиль заносчивый и бесстрашный Чингиз с друзьями и родственниками. Хотя как знать, может он взял повыше. За давностью лет истину установить трудно. Мясо уже томится в рассоле и назад дороги нет. В каком рассоле, интересуется наш объединенный клуб мастеров по замачиванию парной свинины и любителей выливать соус себе за шиворот в приличном доме. В уксусе - сознается Гоша. Погиб шашлык, невольник чести. Вдумчиво объясняем, что замачивать надо в гранатовом соке с лимоном, в грейпфруте с грецкими орехами и на худой конец, в вине. Ты понял, что ты натворил? Гоша понял, он кается. Ладно, с убогого что возьмешь. Помыслы у него добрые. Пусть ему бог простит за уксус. Итак, в субботу, после обеда, начинается чревоугодие среди нетронутых уголков заповедного, но изрядно загаженного края. Что правда, то правда, вода в кранах, и та нефтью отдает.

Я уже три недели, как снял роскошную “малосемейку” через дорогу от конторы и с удвоенным остервениением отрабатывал крышу над головой. Возможность побыть одному стоит того. Но, все же, дороговато! Зато мне ближе всех до дому. Плохо, что в квартире, кроме радиоточки на кухне - средств связи с миром нет. Даже телевизора. Без телефона я мучаюсь, привык накрепко, теперь бегаю в автомат - никакой цивилизации, никакого комфорта. Есть гитара, бумага с авторучкой, книги. Но, оставшись наедине с собой меньше всего хочется все вышеперечисленное культурное наследие хоть как-то использовать. Хочется лениться, смотреть всякую туфту типа “Поля чудес”, спать. К моей чести можно сказать, что помещения я содержу в образцовой чистоте. В этом отчасти повинны хозяева - они оставили мне только старый шкаф и вполне широкую кровать. Еще кухонный стол с набором колченогих табуреток и холодильник из первых опытно-экспериментальных образцов тридцать пятого года. И на том спасибо, лишний хлам нам не нужен. Шваброй махать легче. Особенное качество моего жилья - из окон видно Машкин балкон. Это большой плюс. Можно морской телеграф использовать для сообщения...

Мы окончательно определились, как будет называться наш союз по выпуску гадливых открыток и сомнительных плакатов: “Говенске танцор”. По-венгерски или по-чешски, без разницы. Каждый получил по псевдониму - Збигнев Пржмайло, Вацлав Сандалек, Умо Хюххюа, Паладин Побелеску. Паша внедрил Иржи Гавничека, но это, по-моему, перебор. Откровенность не так смешна, как ассоциация. В нашем багаже уже есть две “поздравилки” с Новым Годом, на английском - “Dead Moroz”, и на болгарском - “Дяда Мраз”. В первом случае на открытке изображены: кровавый топор и другие атрибуты фильмов ужасов, во втором - плюгавенький мужичок среди леса поваленных елок. Что будет к первому мая?



Борода отчудил мне возвышенный подарок ко дню рождения. Сначала он вручил мне обыкновенную ученическую тетрадь в клеточку. В зеленой обложке. В школе мы первым делом переправляли таблицу умножения на обратной стороне - в месте, где было перекрестие “2” и “2”, зачеркивали “4” и писали “5”. А вместо “Таблица Пифагора” правили свою фамилию. И были черезвычайно довольны собой. Ничем не примечательная тетрадь была своего рода символом. Дело в том, что все уроки напролет я рисовал всякие дурацкие картинки именно в таких тетрадках. И непременно чернильной ручкой, сызмальства других не признаю. Когда я вдоволь наудивилялся столь непрезентабельному подарку, он, ухмыляясь, как черт, достал перьевой “Паркер” в сувенирной коробке. Помнит, бродяга, детство голоштанное! Небось, помнит и сюрреалистические танцульки в актовом зале школы, где сводный состав тайных поклонников “Криденс” под управлением Немчина играл челентановские хиты и крутили винил “Аббы” да “Бони М”. Кажется, единственной более-менее интеллектуально развитой вещью был заезженный насмерть “Отель Калифорния”. Это и я помню неплохо, с Машкой танцевали мы под сентиментальное завывание Дона Хенли - поющего барабанщика из далекой, как прерия, калифорнийской ли, техасской ли... ну, в общем, неважно, тамошней группы “Иглз”. Вражеской. Слезы умиления вызывал у нас директор нашего весьма иезуитского пансиона, говоря, что империалисты выпускают джинсы “Врангель” чтобы пошатнуть наши устои. Смысл слова “Рэнглер” долго пробивался к нам, не то, что к уставшему от жизни пятидесятилетнему учителю истории. Которая иногда имеет свойство делать кругом, как солдат, за кратчайшие сроки. И тогда жить становится интересно, но трудно уцелеть. Особенно, если переписывать фадеевский “Разгром”, перенеся его героев в далекое Конго и добавив персонажей - Штирлица, Бабу Ягу, Колобка-Супермена и Павку Корчагина. Очередная, развенчивающая набившую оскомину идеологию, глава зачитывалась авторами всему классу сразу после уроков, свинтить нас не составляло трудов и только богу известно, почему все не кончилось мерзко. Одна подпольная газета курильщиков “Дымок”, предлагающая следующее рацпредложение - лишить всех учителей головы за ненадобностью и по причине полной незадействованности последней, стоила хорошего антисоветского заговора, любой из которых на поверку оказался бы таким же непринужденным стебом. Если бы это кто-нибудь захотел заметить. Но с серьезной мордой очевидное понять нельзя. Марк Захаров на эту тему немало фильмов снял. В любой шутке есть ложка дегтя...
Наутро предполагалось пойти к банкиру на поклон. С предложениями по фирменному стилю. Банкир оказался очень неглупым и образованным дядькой, что редкость ныне. Газбанк. Название уже все, кто хотел, покрутили на языке, пробуя на вкус. Пытаясь нащупать образ, зацепиться за смутные шевеления в мозгу. Уже выразили подозрение, что банк на самом деле морской: “ГалсБанк”, вспомнили мультяшных собакообразных братьев-разбойников: “ГавзБанк”. Все равно в башку ничего не лезло - эмблема выходила то излишне вычурной, то скатывалась до скопческих перепевов протоформ - квадрат, круг, треугольник, что еще придумало человечество за столько лет? Только многочисленные комбинации одного, второго и третьего. Не выдержав, я сел за машину, закрыл глаза и отказался от борьбы. Не идет - значит, в баню! Нет вдохновения. Плевать, квадрат, так квадрат. Вписать в него “Г”, а в “Г” вставить “Б”. Угловатые такие, увесистые. Финансы, все-таки, не шутка. И толщиночками поиграть, чтобы отдаленно так, подсознательно, трубу напоминало. Полную газа. Но углы прямые-упрямые, агрессивные. Не надо ничего закруглять, от лукавого вся эта мягкость да женственность чувственная. Так и покажем. На трубу не очень похоже. Поздняк метаться. Мне еще хозяйством развлечься надо.
Воровато оглянулся. Никто не видит. Тогда вытряхнем коврик прямо с балкона. Страшный какой-то балкон. Накренился вниз, как веревка для героя боевика висит - на последних соплях. Только, чтобы успеть извернуться в полете и в окно внизу влететь, чуть успев. Или не успев. Пусть Ван Дамм упражняется, мне еще своим гением с человечеством поделиться надо. Вытряхну коврик и в комнату, от греха подальше. Знаем мы, как в России строят - все в дом тащут. К себе. Вода, песок, мат для хорошего сцепления. Холодильник помыть, что ли? Ну его к лешему, пусть хозяева за своей техникой следят. Мы уже субботник провели - перемыли все мыши, клавиатуры. Даже корпуса. И внутри пропылесосили, и мониторы тряпочкой протерли. И другим того же желаем. Пингвин и кит на льдине. Живой пример из жизни техничек и санитаров. Леса. Лучше я ванну помою как следует еще раз. Ржавая вся, даже душ принимать неловко. Как так жить можно? Помоем и заодно придушимся. Слегка. Вода, она же аква - есть источник всего живого, и бактерий, и такого высокорганизованного существа, как ваш покорный слуга. Весьма уязвимого, в силу высокоорганизованности. Подверженного инфекциям. Примитивным. Сколько у нас времени? Ба, уже час. Так, ванна отменяется. Займемся бульоном. Пока он будет вариться, пока остывать - глубокая ночь случится, а спать хочется постоянно. И есть. Жаль, не при валюте мы нынче. Не посетим “Торгсин”, не купим сельди отборной за валюту. Будем диетически питаться, изменим майонезу в кои-то веки. Все размеренно, утром на службу, вечером на дружбу. Забить. И жить спокойно, никуда не торопясь. Никому не должен, ничего не обязан. Другими словами, “ничего родного, ничего святого”. Группа “Игры”, Ленинград. Питерский рок-клуб выпустил замечательный плакатик: знаменитый карандашный рисунок Ильича, работы, кажись, Верейского, а к нему в той же манере пририсован панковский ирокез через всю лысину, и подпись - Вова исправился! Вопросы морали и политики меня не так волнуют, как вопросы второстепенные, например, смешно это или не смешно? В данном случае нездоровый гогот налицо. Так чего же еще желать? Жизнь итак тяжела и кончается примерно одним и тем же грустным событием, отчего не разбавить при случае резину серых дней сладко-едкой кислотой сарказма? Какие формулировки выспренные, надо голову под холодную воду сунуть, а то, чего доброго, еще “быть или не быть” придет. Вот, в чем вопрос...

Как долго варится, уже кассета “Звуков Му”, что Диман принес, кончилась, а он все булькает там и все никак. Только знай, пену снимай. Скотина ленивая. Пнул печь, большой палец отшиб, теперь болит вот. А я лягу, прилягу... как там в песне поется? ...головою на север, а башкой на восток. Бред какой-то. Шри Ланка, страна моя родная! Хорошо Борода пошутил, по-нашему. Я, помнится, ему ответил на уровне: Вслед за мной на водных лыжах ты летишь - на земле остался след от водных лыж... Действительно, с какого такого на воде остаются и не тают следы от лыж? “На земле” звучит гораздо логичнее. На мой, замутненный, взгляд. Вот и глюки пришли - на часах три двенадцать и в дверь звонят. Надо открыть, может это сумасшедшая соседка снизу, у которой все время стук в голове, который она считает моей разнузданной походкой. Развесилит меня немножко бабуля, да и ей будет не так одиноко. Хоть поругаться есть на кого. Я отпер дверь. Вошла Маша, глядя куда-то в сторону и растерянно улыбаясь развела руками.

- К тебе можно? Ой, наверное, уже очень поздно? Я не вовремя?

- Да, я тут прячу трех женщин в шкафу, еще две под кроватью. А самое главное, ты отвлекла меня от варки бульона.

- Ты варишь бульон? Ночью?

- Тебя нет, что мне еще делать. И потом, это языческий ритуал. Поклонение еде, называется.

- Ты голодный? Пошли ко мне, там полный холодильник. Мне натащили опять всего, я даже еще не смотрела, что там.

- Исключено. Теперь я завзятый домосед. Ты можешь остаться и разделить со мной трапезу. Судя по тебе, ты сегодня не закусывала.

- Нормально. Есть не буду - не хочу. И вообще - выключи ты его.

- Осталось чуть-чуть. Потом дождаться, когда он остынет - и в холодильник.

- Он до утра не остынет.

- А ты?


- А я хочу сесть к тебе на колени.

- Желания надо выполнять. Иначе заработаешь стресс.

- Нас двоих твой инвалидский табурет долго не выдержит.

- Боишься упасть - слезай.

- У тебя есть халат?

- Полотенце. Но большое.

- Горячая вода идет?

- Все есть, ...кроме счастья.

Хорошо, что последнюю мою реплику она не расслышала, уходя в ванную. Из-за таких вот фразочек и рушатся миры. Опускается Атлантида, летят на Марс в серебряных яйцах воинственные обладатели холодного огня. Не ручаюсь, что написано здесь, в Самаре, но Алексей Толстой жил тут. И здоровый кусок “Хождения под мухой”, как ласково называют самарчане знаменитый роман, непосредственно касается этой местности. Автор “Швейка” тоже бывал на нашей многострадальной земле. В составе чешского корпуса? Или наоборот, за красных? Да какая разница теперь. Хорошее название тогда придумали: “Урало-Волжские штаты”. Местечковое такое. Еще и вальс “На сопках Маньчжурии” какой-то военный капельдинер в Струкачах написал. Мурлыкал, должно быть на ушко изящной проказнице, прикрывшись тентом пролетки от постороннего глаза. Слава богу, Пушкин не был в Самаре. Или был? Скоро и плюнуть нельзя будет, в исторически культурный памятник попадешь. Посадят сразу за кощунство и непатриотичные настроения. Куды крестянину податься? Совсем забыл спросить, сколько часов надо варить бульон? Хватит, хватит. Это невыносимо, как они все время это делают? Эту еду постоянную, стирки всякие занудские, глажки... Терпения надо море. Еще и в юбках зимой ходят - кошмар абсолютный. Вот повезло-то мне, так повезло. Хорошо, что халата нет, в полотенце го-ораздо лучше - Маша вышла из ванной свежей и почти трезвой. Тонкие сосульки коротких темных волос торчали во все стороны. Я давно подметил, что свет очей моих не любит вытираться, предпочитая постепенно обсыхать, может поэтому так часто хлюпает носом. Ха-ха. Шутить для самого себя - попахивает нервным срывом.

- Выключил? А ты уверен, что он сварился? Вообще, давно ты поставил на огонь кастюлю-то?

- В час.

- Давно. Ты будешь его караулить всю ночь? Пошли, я спать хочу.

- А вдруг Карлсон его на крышу махнет? Что делать тогда?

- На крышу - утром. Сейчас - спать. Ты колыбельную мне сочинил?

- И да, и нет.

- Как это понять? Половину только? Спой мне половину.

- Половину сочинил Дмитрий Менделеев, вторую - я. Вещь готова. Сейчас, иди готовься, я докурю, настроюсь и возникну на сцене. Идет?

- Интригуешь. Я занимаю место в партере и жду. Недолго.

- Well, well.

Я собрался с духом, и хоть так и не нарисовал Машку, свистнул ее фото, роскошное, в три четверти и немножко снизу, с декадентским изгибом шеи. Когда я обработал по привычной максималистской схеме фотографию - контраст до упора, до четкой границы черного и белого, без полутонов - Маша стала похожа на тайку-японку-китаянку. Восточное полезло оттуда, где его не было - возможно из-за ракурса появилась неоспоримая раскосость-курносость. Вот тебе и на! Стоит только усилить эффект или, что тоже самое, сгустить туман, появляются неожиданные результаты. Которых ты не ожидал. Никак. Текстик был готов еще под Новый Год - уверенность в нем формировалась гораздо дольше, чем потребовалось на написание. Так бывает с тем, что тебе кажется ответственной точкой. После которой последует совсем другое. Все совершенно другое. Я играл эту вещицу Диману, он сказал, что по музыке напоминает братьев Брейкеров до поступления в музыкальный колледж, а текст ему не понравился напрочь. До рези в желудке. Или это язва шалит? Или нет у него никакой язвы? Только гипретрофированное чувство меры. Слишком тонкое для меня? Что бы это ни было, будем считать, что у бедняги разгулялась зависть, я всегда и во всем был гениальней любого из своих друзей! Кроме спорта и математики. А в завистливости Димана обвинить нельзя, нельзя. Кого угодно можно, но не его. Такой человек. Светлый. Хоть и брюнет.

- Ты идешь? Я уже сплю без ничего.

- Спи и слушай потихонечку:


Слово - олово, молчание - ртуть,

Разум - хлор, сон - водород.

Чудовищ не будет

Даже в пословицах

Целую ночь.

Память - медь, совесть - йод...


Слово - олово, молчание - ртуть,

Мысль - бром, сон - водород.

В моей таблице

Вместо металла -

Инертный газ.

Память - медь, совесть - йод...


Не думай о том,

Что будет потом...


Не думай о том,

Что будет потом...


Я с удовольствием реализовал давно заготовленную коронку - повесил долго затухающую ноту в басу и под ее рокот выполнил абсурдное трезвучие пострунно - та-та-та. Басовая нотка скрепила всю какофонию в добротный джазовый аккорд, вибрирующий и извивающийся, как кобра, укусившая себя за хвост. Тут надо бы контрабас и вибрафон - чтобы всю невидимую во тьме комнату заполнил звук космического масштаба. И звезды проступили сквозь стены и одеяло. Это был бы пик.

- Знаешь, что?

- Что?

Я уже не расслышал, что она сказала. Ее шепот плавно, но скоро перешел в сонное бормотание и стих. Хорошая колыбельная - так быстро действует...


С поездкой на Гаврилову Поляну ничего не вышло. В общем-то, подразумевалось. В последнее время у нас многое не клеится. Вместо парахода мы просто поехали к Гоше домой - у него семья решила навестить родителей и наш шеф забобылил на недельку. Мясо вывалили пошло, без шампуров, на банальную сковородку. Ко всему, Игорь Селиверстыч сдуру накупил водки “Петроф” немецкого разлива. Это этиловый спирт небрежной возгонки, слабо замутненный водой из отравленного стрихнином колодца. Вот, что такое этот напиток! Но мы его пили. Стоически. Выхода у нас не было, как и денег. Короче, не было ни того, ни другого. Был разговор. Сурьезнай! Доходы сокращаются, должны сократиться и расходы. От машины придется отказаться, от обедов - тоже. Продать один компьютер. И самое главное - переехать. Сократить затраты на аренду помещений, нам ведь не надо столько, можно обойтись, как прежде, одной-двумя комнатами. И вариант есть сподобный. На Галактионовской, в подвале. То есть, не совсем в подвале, скорей это можно назвать цокольным этажом, заглубленным. Очень уютные комнаты. Конечно, без отдельного санузла и пищеблока. Но с телефоном. И по площади в восемь раз меньше, вы подумайте, какая экономия! Обсуждения и голосования до понедельника... А пока отдыхаем и думаем. В лесу прифронтовом... С берез неслышен, невесом... И каждый о своем...
Переезд произошел на неделе. Как само собой разумеющееся, хотя всех он доканал. И первым Пашу. Он был краток по-военному. Был прав. Год в неосвещаемой прямыми солнечными лучами комнате - верная чахотка. До такой степени болеть за контору не захочется никому. Он ушел. Заказы ему в последнее время перепадали неохотно. И он понимал, что все меняется необратимо. Такие специалисты не встают на бирже труда. Мы приходили к нему на его новую работу. Он встречал нас, как хлебосольный кот из учебника Карлова по рисованию животных. Жилось ему не лучше - не хуже, везде хлеб одинаков. “Художника всякий обидеть может” - изрек он глубокомысленно, когда мы прощались. Но был при деньгах, а это уже что-то.
Я как раз вернулся с улиц родного города, готовился принять участие в сногсшибательном коллективном обзоре по мороженому - грядет лето! Гоша заговорщицки поманил меня в коридор.

- Ну, чего, дело пытаешь, аль от дела мотаешь?

- Слушай, тут масса проблем. Ты должен помочь, больше некому.

- Так уж. А в чем дело?

- Контора оплатила съем квартиры на год. Правильно?

- Я отрабатываю. Надеюсь, звонкой монетой. Звенит?

- Так-то оно так. Только есть предложение. Давай ты отдашь квартиру, а твой долг погасится.

- Кому?


- Мне. Понимаешь, нас поперли с того места, где мы жили. Мне надо семью где-то устроить. Ты же у родителей можешь жить?

- Семью. Это серьезно. А если нет?

- Тогда надо деньги. По любому мне надо это решить. В два-три дня. Там такой кошмар постоянно, ну пойми меня.

- Денег нет. Работу не несете, откуда они возьмутся еще?

- Последняя надежда на тебя. Других вариантов не предвидится. Давай, решай.

- Я так понимаю, что решать нечего. Ты поставил меня в известность, завтра я выметусь оттуда со своими шмотками.

- Не обижайся. Твоя жертва не напрасна, ты можно сказать, спасаешь меня.

- Гоша сам себя спас. Это называется выгодное вложение денег. Заранее.

- Не переживай. Все образуется. Мы же понимаем, что это место очень важно для тебя...

- Заткнись, пожалуйста.

- Не прав ты. Горячишься. А зря.

- Да. Пожалуй, зря горячусь. Ну уж, извини. Действительно, прав у меня на жилплощадь не густо. Тебе надо выбираться. Я все понимаю. Давай, Гоша. Без обид. Ради твоей Наташки. Вырастет из нее славная девчушка.

- Она такая забавная. Ей-богу, вчера...

Я уже не слушал его. Какой смысл. Надо возвращаться к станку и все закончить хоть как-нибудь, не до хорошего. Победа еще зубами скрипит - на прошлой неделе задержали тираж из-за нас опять. Штрафами грозят, неустойками. Рекламодатели испытывают неуверенность в том, что наш печатный орган стабилен и репутабелен. У Сома творческий кризис - в одном абзаце три раза применяет один и тот же оборот. Чума на оба ихи дома. Один Дока непокобелим, как “Титаник”. Строгает свою болванку независимо от всех. Ему что? Телеролик сварганить, лучше два. Погуще золотой дождь, чем от текстиков -объявленьиц. Если бы мы еще и не гнушались работой-то. Остыл вулкан или замер? Перед извержением. Сколько народу через контору прошло - кузница кадров. Сейчас бабахнем напоследок и все. Значит, время пришло. И забор зеленый, и фирмы рождаются, живут и умирают...


Разумеется, чуть что - сразу косой. Продается именно мой шарабан. Значит, снова быть мне безлошадным. Не потерплю. За что кровь проливали литрами? Не отдам компьютер. Пусть конторский, выкуплю, пущусь в свободный полет. Не хочу работать ни на кого. Хватит, набатрачились...
-Это что? - Победа вскинул на меня свои прозрачные глаза.

- Статья. - В ответе была доля правды.

- Да? А по-моему, это литература сплошная. Море воды и никому не нужных эмоций автора. Где факты? Где события? Анализ того и другого?

- Напиши лучше, у тебя получится.

- Тема левая насквозь. Что это?

- Илюстрация.

- Хоть обработал бы путем. Ничего не понятно, пятна серые.

- Отлично, твои предложения?

- Я что, должен за вас всех думать еще? Бери диктофон, дуй на улицу и закрой эту дыру на пол-полосы. Сегодня вторник уже. Четыре часа!

- Ты чего орешь? Нервные клетки не восстанавливаются.

- Если тебе не нравится, можешь уматывать, никто тебя здесь не держит. Сами управимся, без гордых...

Я несколько секунд переливался с носков на каблуки и ощупывал сухим языком свои зубы, затем молча развернулся, и на несгибающихся, деревянных ногах вышел. На лестнице вычитывал свою журналистику Сом. Я не глядя на него прошел в фойе и остановился на крыльце прикурить. Как ногти отпечатались в ладонях! Вот тебе и выдержка. Теперь у меня полно свободного времени. Никаких нервотрепок. Свобода. Есть время подумать. “О времени и о себе”. Прогулялся по Самарской площади, купил банку “Спрайта”, вылил в нее пластмассовый пятидесятиграммовый стаканчик водки “Первоклассница”, отхлебнул, - коктейль “Падший ангел”. Пригодился рецепт - подарок товарища-телевизионщика. Посидел на скамеечке, посмотрел на голубей и карапузов из соседнего детсада, бдительно охраняемых цепкими орлицами. Летят перелетные рыбы... Поехал к Антону в “РекРут”.

- Привет! Сто лет. - он не был загружен рутиной. “Макинтош” был выключен.

- Здорово.

- Чего грустный такой? Обкакался, что ли?

- Кажется, Антош, ты хотел у меня диктофон купить. Больно он тебе понравился.

- Чудак человек. Работать ты с чем будешь? С “лейкой” и блокнотом? Или вон, что... Значит ушел, все-таки.

- Держи. Дарю.

- Не зарекайся. Еще сто раз вернешься.

- Это - вряд-ли.

- Ну-ну. Давай, конечно. Сохраню до лучших времен. И попользуюсь заодно. Спасибо, Вить. А куда ты теперь?

- Еще не знаю. Не решил. Как-то спонтанно все вышло. Я заранее не готовился сваливать. Просто раз, и ...

- Ага. Давай к нам. Работы не сказать, чтобы завалом. Но все-таки.

- Не, я, похоже, завязал, на дядю-то.

- В одиночку тяжелее. Может, подмогнуть чем треба?

- А, да! Надо кабалу мне месяца на два на среднюю сумму. Так, чтобы не внапряг. Но деньги вперед.

- И сколько тебе нужно?

- Выкупить машину. Баксов восемьсот примерно. Если коллеги смягчатся.

- Понятно. Есть один псих. Так, ничего особенного. Архитектурой занимается. Ему нужен компьютерщик для реализации его идей. Платит хорошо.

- Я проектировщик, а не чертежник.

- Знакомая фраза, до боли знакомая.

- К нему, значит, никто не идет из наших. В исполнители не хотят угодить. А программист ему всю душу высосет и не сделает толком ничего, как положено. Да еще в кратчайший срок. Знаем эти номера.

- Думай, пока я домой не ушел.

- Пусть лошадь думает, у нее голова большая. По рукам. Где твой гений?

- Вот телефон. Если договоришься - сразу даст. А что парни, совсем озверели, по частям не возьмут у тебя денежки?

- Да не знаю я. Может еще и откажутся продавать мне. Не оправдал доверия, скажут.

- Круто поругались?

- Считай, совсем не ругались. Просто ушел. Надоело.

- Ох уж мне эти творцы. В печени у меня сидят такие, как ты. То озарения у них нет, то эрекции. То им тачку приспичит выкупить, к которой они, видите ли, привыкли. Что ты, новый не можешь купить? И не мучить себя и честных людей.

- Я его сам собирал. Там железка к железке. Бессбойный компьютер. Что ни деталь, все первый эшелон - так фирмачи не отливают. Рабочая лошадка.

- Ну соберешь со временем такой, там, процессор помощней поставишь, сейчас такие плюшки выпускают, закачаешься. В последней “Компьютерре” реклама АМД-шных камней, уму непостижимо, что могут!

- Лажа это. Был у меня от фирмы АМД кристалл. Чуть в сторону и привет. Глюканат кальция сплошной. Рисовать нельзя. Только Intel. Учти это. Не покупайся на дешевые трюки...


Я довольно долго просидел над чистой бумажкой так и не написав ничего. Ни единого слова. Время брать и время... Отработал себе компьютер с натугой и громадным моральным удовлетворением. Ничего не делал, чтобы засветиться - не давал рекламу о себе, не мотался по бюро и офисам фирм, не обзванивал возможных клиентов. Потихоньку начали приходить, в основном те, для кого я раньше делал всякую ерунду налево. Позвонил Сом:

- Вить, ну как ты там?

- Лучше всех. Сижу, ковыряюсь потихоньку. Капает монетка маленькая. Зато сам себе командир.

- Да, это здорово. Победа свирепеет. Снова все пишут, как когда ты дома лежал.

- Вот видишь, незаменимых нет. В этом и сила и слабость ваша. А для меня есть незаменимые. - я в этот момент думал совсем о другом.

- Все обижаются тут на тебя. Надо было предупредить. Что ты ушел совсем. А то ни здрасте, ни досвидания. Мы уж не знали, что и думать. Может ты повесился, а может в Бразилию уехал, или выиграл миллион долларов по трамвайному талону.

- Когда я буду подыхать, я вас всех предупрежу заранее. А на обиды, честно говоря, мне...

- Знаю, знаю. Здорово тебя проняло. Так долго злишься.

- Хорошо, я еще там сдержался. Мог устроить погром. Дока с Гошей не было, а вас бы я размазал ни за что. По большому счету, вы тут ни при чем, я от себя ушел, считай.

- А что, вы расстались, с, это, ну как...

- Не знаю. Все как-то не вдоль пока.

- Поперек тоже хорошо. В “КамаСутре” есть такой вариант. Она ложится на спину...

- А он на бок. В курсе. Про отношения там есть? Про психологию? Вопросы и ответы, секреты и приветы, менталитеты и приоритеты...

- Не, нету. Только конкретно. Кто, что делает.

- Ай-яй-яй. Вот беда. Опять Фрейда с Ницше штудировать придется. А то и Юнга. Пока, Сом, заходи, если, что.

- Пока, Вить...


Чего я только не делал. И вкладыши для кассет. И этикетки для пива. И прочую малоинтеллигентную чушь. Вроде расстановки кактусов в зимнем саду барыги и кованых решеток на окна коттеджа. Реставрацию крыльца в городе-герое Лангепасе тюменской области... Лучшее лекарство от всего - с головой в омут работ. Светлым был только японский конкурс дизайна, очередной розыгрыш в духе нашего с Леликом теоретического союза. В лучших традициях архитектурного метаглобализма (его термин). Конкурс шел под девизом “шоку” - забавный иероглиф “прикосновение, общение”. Тема сформулирована со свойственным академическим мозгокрутам пафосом - “прикосновение, общение, как средство объединения всех людей мира”. Мы сочли своим долгом вернуть им пущеный шар. Первая версия пояснительной записки начиналась со слов: “искренне желая сделать всех людей ближе...” Я предложил, не мудрствуя лукаво, отснять и отправить серию эротических фото “Прикосновения”. Но в итоге вышло еще краше. Мы слепили картонную формочку, пропитали ее воском и отлили изо льда пятиконечную звезду в пропорциях кремлевских. Космизм налицо. Тем более, такой прикол - из, в недавнем прошлом, прокоммунистической державы отправить апломбный символ в оплот буржуазии, учитывая иной смысл, вкладываемый японцами-американцами в звездочку. Подкрепили слайдами. Звездное небо в планетарии, восход общей звезды - солнца, леонардовский квадрат древних со вписанным в него знаком, под которым родились. И не стыдимся. Крепкий аргументированный текст с подводными течениями сочинили, давясь от смеха. Первая фраза, по нашему мнению, убивала наповал: “мы хотим знать, что такое дизайн?” Разумеется, не обошлось без цитат из Маяковского и Элюара. И только в конце расшифровывалась глубинная идея - функция звезды после всей благородной зауми окончательно ставила в тупик читающего - ведь это всего-навсего форма льда для коктейлей. Все законно, дринк развязывает языки, помогает общению-сближению людей всего мира. Разве не правда? На мой взгляд удался следующий тезис: “Принято считать, что философия - инструмент дизайнера. Мы уверены в другом. Дизайн - инструмент философа.” Многозначительно и неоспоримо. За это и выпьем кашасы. Через несколько недель получили ответ, наша посылка опоздала к назначенному сроку, регламент не позволяет рассмотреть ее в рамках конкурса, хотя наши идеи (что-что? они называют это идеями?) очень заинтересовали искусствоведов. Если мы хотим, можем принять участие в следующих биеннале и триеннале. Высылают проспекты. Таких оригинальных работ мало, большое спасибо. Не хотите ли приехать в Осаку и прочитать несколько лекций для студентов промышленного отделения? К сожалению, оргкомитет ограничен в средствах... Нет уж, спасибо, прикалываться за свой счет не рвемся...
За два года мне удалось реализовать свою давнишнюю бредовую идею. Как ни странно - за проектирование начали платить относительно приличные деньги. Потянулся народ к “прекрасному”. Я обзавелся маленьким домашним офисом, работаем втроем. Как и раньше, я из-за собственной лени пропускаю половину шансов заработать - душевный покой дороже. Мне даже вспомнилась такая теория, что нужно благодарить судьбу за изобилие заказов, отказываясь от некоторых из них в пользу кого-то еще. Поделишься ты, поделятся с тобой. У греков-римлян был обычай плескать из чаши вино на землю - часть полагается богам. Приятели, с которыми я пашу, тоже порядочные нетопыри и шибко не спорят. Команда дружная, но мне все время кажется, будто чего-то не хватает...
***
Дока открыл собственную мастерскую. Каждая новая партия подмастерьев разбегается, освоив премудрости цифрового дизайна с периодичностью раз в пол-года. Только им невдомек, что быстрое нажимание клавиш имеет мало общего с опытом человечества в изобразительном искусстве.
Сомушка занял высокий пост в одном из самарских рекламных агентств. Он выполнил свое обещание построить крепкий дом. Только в переносном смысле - он женился.
Паша в совершенстве овладел искусством скоростного изготовления печатей и штампов, трудясь в одной из многочисленных “полимерных” контор.
Гоша ежедневно выходит в эфир на ФанРадио. Он неплохой ведущий коммерческих передач, но ему явно не хватает словарного запаса. Помню, на наш вопрос: Гоша, где деньги? – он отвечал: «Значить ситуация такая. Вам всем нужно понять одну простую вещь – во-первых...»
Диман по-прежнему играет в ресторане “Мурку” и совершенствует себя и свой бас до опупения. Он регулярно пытается реанимировать колымагу и отвлеченно размышляет о каком-нибудь денежном бизнесе.
Победа выпускает маленький боевой листок - неизобретательный прайс-лист - только цены, названия товаров и адреса фирм. Его услуги одни из самых недорогих в городе.
Слава Варейкис держит в подчинении почти тридцать человек и все они занимаются только одним - размещают рекламные объявления в газетах.
Борода купил “навороченные клавиши” - пишет на них мелодии-заставки для телевидения. Он постоянно что-то варит-парит и, затем, впрыскивает себе. Из дома почти не выходит.
Лелик переворачивает бумажки где-то в администрации. Говорят, это у него великолепно выходит.
Ришат играет джаз в Амстердаме. По слухам, он считается одним из лучших клубных саксофонистов. С ним даже Ларри Карлтон джемовал всю ночь в кафе “Зандамский канал”. Ришат регулярно переписывается с Борькой - тот барабанит в каком-то театре, в Тольятти.
Антон продолжает трудиться в своем “РекРуте”. Этим летом он возил свою пятилетнюю дочь в Пицунду. Ей очень понравилось море.
Вася умер от водки пол-года назад. Был добрым человеком.
Она позвонила еще один раз. Возможно, это были галлюцинации...
Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница