Теории социетальной эволюции и становление институтов глобального общества: альтернативные интерпретации и объяснительные мод



Скачать 460.06 Kb.
страница7/14
Дата05.05.2018
Размер460.06 Kb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   14
Политическая власть возникает из контроля над территорией и населением с помощью централизованного управления и санкций. Концентрированным организационным выражение политической власти является государство. Политическая власть существует в двух социально-пространственных формах: территориальной централизации и политической дипломатии.

Манн, как уже говорилось, на огромном историческом материале показывает, как социальная динамика возникает из диалектических взаимопереходов и переплетений сетей власти. В общем случае, эта диалектическая динамика выглядит следующим образом: ведущая и наиболее сильная сеть поначалу институциализируется в качестве доминантной; другие сети частично «втягиваются» в нее; «недоминантные» в текущий момент сети и отдельные части доминантной сети формируются «в промежутках» господствующего паттерна власти; в результате такого «промежуточного» взаимодействия формируются более сильные сети, которые становятся господствующими и т.д.

Неоэволюционная теория и анализ глобального общества: некоторые перспективы

Среди множества трактовок понятия глобализации в социальной теории наименее спорными представляются те, которые выдвигают на первый план такие аспекты глобализации, как увеличение связности и, возможно, степени интеграции человечества как целого, детерриториализацию как снижение значимости пространственно-временных характеристик социального взаимодействия и, наконец (по порядку, но не по значению), научно-техническую революцию в транспортных и коммуникационных технологиях, которая и создала новую децентрализованную инфраструктуру, сделавшую возможными вышеупомянутые изменения. Характеризуя источники и потенциальные «пусковые механизмы» глобализации, ранее мы отмечали [3], что в своём предельном смысле, глобальное общество – это единые общество, экономика и культура, занимающие весь Земной шар. Причем «единое» отнюдь не значит полностью интегрированное. Как заметил один из первых современных теоретиков глобализации Р. Робертсон, единое общество или единая культура могут быть раздираемы конфликтами, а единая экономика может быть полем беспощадной конкуренции монополизирующих групп [40, p.25-31]. Представление о мире как «едином» означает наличие соотнесенности, универсальной системы координат, позволяющей описывать даже непримиримые и воинствующие идеологии или группы в этих общих рамках. В частности, даже фундаменталистские антизападные и/или антикапиталистические течения вынуждены пусть негативно, но соотносить себя с Западом и капитализмом, т.е., в терминах Робертсона, релятивизировать себя. В конце концов, такая релятивизация, расположение всего мира «рядом», делает невозможным радикальный изоляционизм. Глобализация, в данной перспективе, это прежде всего невозможность «не знать ничего другого», поскольку даже практическое применение самых жёстких о-граничивающих предписаний в едином мире требует их интерпретации с точки зрения всепроникающих реалий этого мира. М.Уотерс прямо определяет глобализацию как «процесс, в котором географические ограничения, налагаемые на социальные и культурные установления, отступают, и в ходе которого люди всё более осознают, что эти ограничения отступают» [47, p.3].

Как в новых условиях проявляют себя описанные выше механизмы институциональной эволюции? Здесь мы укажем лишь на некоторые возможности дальнейшего исследования, оставляя в стороне уже получившие основательное освещение в работах других авторов аспекты экономической глобализации.

Очевидно, не связанный с географическими и политическими границами обмен информацией ведёт не только к формированию новых символических границ и групповых идентичностей, но и к реконструкции старых. Практически каждая из вновь возникающих версий религиозного фундаментализма или политического национализма использует открывающиеся коммуникативные возможности для консолидации, а иногда и уточнения разграничительных линий между мы-группой и они-группой, однако очерчивание границ не исключает увеличения сходства. Нормативные, принудительные и подражательные механизмы институционального изоморфизма [23] ведут к распространению единых организационных шаблонов, механизмов контроля над отклонениями и риторических приёмов «защиты и нападения», так что идейные противники превращаются во всё более унифицированных акторов в сетях идеологической или политической власти, отличающихся друг от друга лишь довольно алеаторным набором начальных параметров. В случаях, когда в число начальных параметров входят реальные или воображаемые примордиальные идентичности индивидов-участников, это открывает возможности нового использования старых эволюционных механизмов (яркий пример – рекрутирование террористов-самоубийц в этнизированном исламе, иллюстрирующее эффекты родственного отбора, о которых предтеча неоэволюционного синтеза, биолог Дж.Б.С. Холдейн говорил в первой половине ушедшего века: «<Не желая жертвовать жизнью за брата своего> я отдам жизнь за двух братьев или восемь кузенов»).  

Ещё более явной тенденцией является ускорение темпов («акселерация») культурного отбора. Электронные медиа уже в последней трети двадцатого века продемонстрировали неограниченные возможности почти мгновенной диффузии культурных паттернов поверх политических границ и идеологических барьеров: поначалу на примерах массовой культуры (прежде всего, визуальной и музыкальной) и моды. Позднее, с превращением Интернета в ведущий форум для обмена идеологическими, политическими и иными интеллектуально значимыми или эстетически ценными высказываниями, — на примерах почти мгновенного преобразования уникальных институциональных образцов политического действия, идеологической мобилизации, религиозного дискурса, научной аргументации или, если уж на то пошло, личностного самовыражения, в широко воспроизводимые (иногда – столь же быстро исчезающие именно в силу массового распространения) стереотипы и шаблоны (собственно, последние два термина – лишь оценочные эквиваленты культурных «мемов», о которых говорилось выше). Цифровая революция в средствах коммуникации привела к децентрализации медиа, открыв перед миллионами прежде «безгласных» индивидов и меньшинств практически неограниченные возможности самостоятельного выражения своих интересов, самопрезентации и самоописания и, заметим, поставив социологию в ситуацию такого переизбытка требующих теоретического осмысления «этнографических фактов», к какому не смогли бы привести и двести лет систематического применения так называемых качественных методов.

Повсеместное распространение функциональной грамотности и доступа индивидов к средствам коммуникации с потенциально неограниченной аудиторией позволяет находить единомышленников и заинтересованных слушателей, зрителей и читателей практически без всяких «входных ценовых барьеров», что способствует всё более широкой циркуляции информации о самых экзотических убеждениях, пристрастиях и культурных навыках. Цифровая вселенная гипертекста содержит в себе не только неограниченные ресурсы идеологической, культурной и иной риторики, но и множество эффективных и публично доступных средств создания организационной инфраструктуры, нужной для формирования новых групп интереса, новых солидарностей и лояльностей. Обратная сторона этого процесса – расширение «пространства борьбы», возникновение новых форумов для конфронтации символически маркированных групп, которые прежде не только не могли консолидироваться в качестве реальных групп членства (а не некоторых референтных сообществ с неопределенными границами), но и почти не имели шансов вступить друг с другом в конфликтную коммуникацию - за исключением, пожалуй, коммунитарной (т.е. «анти-структурной» в смысле В. Тёрнера [13]) ситуации революционного восстания масс. Сегодня Интернет превратился в исключительно эффективный экстерриториальный форум для политической и идеологической мобилизации, позволяющий даже маргинальным движениям с минимальными издержками проводить идейную индоктринацию и эмоциональную «месмеризацию» потенциальных сторонников, необходимую для организации локализованных «прямых действий». (Одна из жертв подобных «прямых действий» справедливо отмечает в газетном интервью: «Половина преступлений у нас происходит потому, что люди общаются с неподобающими компаниями. А Интернет – как раз то место, где ты постоянно тусуешься с людьми, с которыми бы никогда не стал общаться в реальной жизни – там же полно всяких экстремистов и просто больных. В Интернете все видят и знают своих врагов и открыто друг друга ненавидят» (Кулик И., Сальников А. «Искусствоведы в черном» // Коммерсантъ. 23 октября 2006 г., № 198/П).

Можно с уверенностью предположить, что в течение ближайшего десятилетия станет реальностью и казавшаяся ещё недавно утопической идея «прямой демократии», т.е. прямого и не нуждающегося в централизации и квалифицированном посредничестве выражения индивидуальных мнений по вопросам, затрагивающим интересы каждого. Эта неизбежная революция в способах политического участия подвергнет испытанию и существующие институциональные механизмы принудительного господства, и институты легитимации. Осуществление принудительного господства всегда требовало некоторого территориального «замыкания» контролируемого населения или ключевых ресурсов – условие, реализация которого становится всё более проблематичной, в ситуации уменьшения роли национальных государств и де-территориализации многих экономических, политических, культурных процессов [подробнее от этом, например, 3]. На смену сохранявшим свою эффективность в течение нескольких тысячелетий механизмам принудительного господства, как можно предположить, придут новые формы сегментированных иерархий, однако сама их растущая (в силу увеличения плотности социальных взаимосвязей) множественность потребует сложных и принципиально новых, «гетерархических» координационных и управленческих решений, которые, в свою очередь, будут нуждаться в новых институтах легитимации.

Здесь мы лишь наметили некоторые направления дальнейших исследований феномена глобализации, которые могли бы существенно выиграть в результате активного освоения теоретических ресурсов неоэволюционного синтеза. Однако на этом пути существуют определенные препятствия, связанные с различными, нередко необоснованными, предрассудками по отношению к макросоциологическим объяснительным моделям и теориям социетальной эволюции. Некоторые из таких предрассудков и предубеждений, как мы покажем ниже, имеют не столько исторически сложившуюся или основанную на рациональных аргументах, сколько политико-идеологическую природу.

В последней четверти двадцатого века постмодернистские, феминистские и постколониалистские критики неоэволюционистского подхода к исследованию исторических социальных систем, активно продвигавшие партикуляристские и историцистские позиции в социальных науках на волне критики универсализма, рационализма и модернизма, спровоцировали род «интеллектуального невроза» среди тех, кто занимается сравнительной и исторической социологией. Всякая попытка описания в абстрактных терминах механизмов институциональной эволюции или устройства локальных социальных систем вызывает опасения быть обвиненным в вестернизме, ориентализме, неоколониализме, установлении идеологической гегемонии и т.п. Недавний пример сохраняющейся актуальности такого рода обвинений и разоблачений абстрактного теоретизирования «с позиций геополитического господства» – удивительная по своему идеологическому накалу и узнаваемой политической риторике работа Р. Коннелл, обнаружившей в трудах Дж.С. Коулмена, Э. Гидденса и П. Бурдье новое идеологическое извращение монологической и абстрактной «северной теории», прокравшееся даже в её собственную раннюю работу о гендере и власти [22]. Навязчивое подчеркивание историчности, туземной специфичности и локальности, противопоставляемое попыткам концептуализации и, с необходимостью, обобщенного и системного описания социальных изменений, создаёт ложную и непродуктивную антиномию. Как c справедливо замечает И. Уоллерстайн: «Недавние попытки критики универсализма предлагают одно объяснение. Говорится, что универсализм — это утверждения, которые защищают властные позиции в реальном мире. Это вполне верно. Но это в равной степени верно и относительно локализма или партикуляризма. На самом деле, настаивание на каждом из полюсов антиномии позволяет группам, контролирующим структуры знания, ставить пределы тому, что предположительно может быть обнаружено в исследовании, какого рода результаты рассматриваются как правдоподобные и, следовательно, приемлемые, а также какого рода политические следствия могут быть выведены из этого знания. Это весьма мощные средства на политической арене именно потому, что они выдвигаются в качестве интеллектуальных, а не моральных и, тем более не политических аргументов» [.46, p.21-22]. Успехи неоэволюционной теории позволяют надеяться на то, что в ближайшем будущем она будет порождать в большей степени интеллектуальные, нежели политические или идеологические споры.

ЛИТЕРАТУРА





  1. Каталог: data -> 967
    data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
    data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
    data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
    data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
    data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
    data -> Методика исследования журналистики
    data -> Источники в социологии
    967 -> Социология религии
    967 -> ПсихолДеловОбщен-пс4(Мартынова)


    Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   14


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница