Теории социетальной эволюции и становление институтов глобального общества: альтернативные интерпретации и объяснительные мод



Скачать 460.06 Kb.
страница2/14
Дата05.05.2018
Размер460.06 Kb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
Природа «социальных инстинктов»: основные гипотезы

Происхождение человеческой ультрасоциальности — область эволюционной психологии и социальной теории, в наибольшей мере демонстрирующая преемственность по отношению к идеям Дарвина и их современной интерпретации биологами-эволюционистами.

Биологи, исследовавшие механизмы социального поведения животных, показали, что существенную роль в становлении сотрудничества и разделения труда у других видов со сложным социальным поведением (муравьи, пчёлы, некоторые млекопитающие) играет родственный отбор. Идея родственного отбора возникла для объяснения «альтруистического» поведения у животных2, существование которого не может быть объяснено с точки зрения стандартных моделей естественного отбора (например, «отказ» от размножения у рабочих пчёл), поскольку давление естественного отбора препятствует избирательному выживанию прямого потомства животных-доноров. Роль родственного отбора (единицей которого являются не особи, а гены) как механизма социального поведения в начале 1960-х была обоснована в работах У. Хэмилтона на примере пчёл [25] и в дальнейшем была подтверждена на других примерах. Он же предложил общую формулу, связывающую издержки и выгоды альтруистического поведения со степенью родства организма-донора с организмом-реципиентом (суммарный репродуктивный успех, измеряющий приспособительную эффективность поведения, для организма-донора тем выше, чем выше совпадение его генетического набора с генетическим набором тех сородичей, которые получают репродуктивную выгоду от его «самопожертвования»). Позднее идеи родственного отбора были популяризованы Р. Доукинзом в серии работ, наиболее известной из которых стала книга [4].

Можно предположить, что при соблюдении некоторых специальных условий (небольшие дисперсные популяции, имеющие различия в распределении релевантных генетически детерминированных черт, брачная изоляция), имевших место на протяжении длительных – порядка десятков тысяч лет – периодов эволюции Homo sapiens в плейстоцене, родственный отбор мог играть некоторую роль в формировании уникальных особенностей нашего вида, подобных навыкам распознавания эмоций, повышенной (т.е. значительно отличающей современного человека даже от гоминид) чувствительности к поощрениям и наказаниям, языковых способностей и т.д. Однако попытки применить эту же теоретическую модель к анализу ранней эволюции более сложных форм координации и кооперации сталкиваются с серьёзными трудностями: судя по археологическим и этнографическим данным, даже конкурирующие и воюющие племена часто характеризуются открытым подбором партнера, да и подлинная брачная изоляция является, видимо, большей редкостью, нежели межплеменные браки, что делает маловероятными масштабные эффекты родственного отбора (даже если оставить в стороне вопрос о временных рамках, в которых имело бы смысл говорить об их проявлении). Вместе с тем, возникающие позднее более сложные вторичные механизмы культурного отбора, о которых будет сказано ниже, могут действовать и в противоположном направлении, изолируя группы и создавая символические маркеры родства: люди, говорящие на одном диалекте, использующие сходные ритуалы и элементы материальной культуры, часто (но не всегда) характеризуются большей степенью генетического сходства [45]. Таким образом, возникающие культурные границы могут способствовать проявлению эффектов родственного отбора и в тех обществах, в которых семья не является ключевым институтом социальной интеграции.

Ещё один потенциальный механизм возникновения элементарной координации и кооперации в ходе эволюции социального поведения приматов и человека — реципрокный (взаимовыгодный) альтруизм. Идея реципрокного альтруизма как прямого обмена полезными объектами или действиями (от взаимных почёсываний до передачи части добычи) хорошо подкреплена этологическими наблюдениями. Р. Триверс указал на возможность истолкования непосредственной реципрокации как не зависящего от родства источника эволюции альтруизма и кооперации [44]. Применение теоретико-игровых моделей сотрудничества и координации позволило позднее исследовать условия, при которых реципрокный альтруизм может оказаться эволюционно стабильной стратегией. Эти условия были уточнены в работах Р. Акселрода, У. Хэмилтона, Дж. Мейнард Смита [15; 16; 33]. К ним относятся небольшая численность участников взаимодействия, относительная изоляция, возможности контроля над честностью обмена и наказания обманщиков. Иными словами, роль прямой реципрокации ограничена рамками небольших групп и явно недостаточна для объяснения эволюции социальных институтов даже племенного уровня.

Таким образом, обеспечиваемые родственным отбором и реципрокным альтруизмом способности к координации и кооперации, играя чрезвычайно важную роль для обеспечения «стартовой» возможности к жизни в организованных семейных группах и влияя на модели группового поведения современных людей, не могут служить объяснением для возникновения как первых социальных институтов племенного уровня, так и более сложных обществ. Однако они оказывали и продолжают оказывать существенное влияние на институциональную эволюцию исторических обществ. Последнее обстоятельство делает ущербным любой теоретический анализ, игнорирующий это влияние под модными в недавнем прошлом, но изрядно обветшавшими лозунгами борьбы с «биологическим редукционизмом/эссенциализмом» (о генезисе этой идеологической позиции и её влиянии на науки о человеке см.: [35]). Древнейшие из «социальных инстинктов», основанные на родственном отборе и прямом реципрокном альтруизме, как справедливо отмечают Ричерсон и Бойд, не только служат фундаментом социетальной эволюции, но и нередко конфликтуют с более сложными формами социального поведения: «Племенные инстинкты расположены поверх более древних социальных инстинктов, укоренённых в родственном отборе и реципрокном альтруизме. Эти древние социальные инстинкты конфликтуют с племенными. Мы одновременно привержены племенам, семьям и самим себе, пусть даже конфликтующие требования весьма часто ввергают нас в большие страдания, подобные тем, которые Фрейд описал в “Неудовлетворенности культурой” или Грэм Грин изобразил в романах, подобных “Почетному консулу”»[38].

Однако возможности эволюционных объяснений кооперации и альтуризма в человеческих группах не сводятся к анализу классических механизмов естественного отбора. Идея группового отбора просоциальных культурных норм и образцов поведения первоначально была сформулирована ещё Ч. Дарвином в «Происхождении человека» (1871 [1, гл. 5]. Дарвин осознавал, что жертвенное и альтруистическое поведение может давать репродуктивное преимущество на групповом уровне лишь за счёт вымирания индивидуальных носителей альтруистических черт, однако он не располагал такой теорией наследственности, которая позволила бы точнее описать условия, при которых общая динамика репродуктивного успеха группы оставалась бы положительной. Более поздние попытки построить неодарвинистскую теорию группового отбора [50] столкнулись с серьёзными трудностями в этом направлении, поскольку, согласно предсказаниям обобщенной модели, численность носителей «альтруистических» генов должно была в долговременной перспективе уступать численности потомства более «эгоистичных» членов группы [32]. Несмотря на то, что в последние годы появились аргументы в пользу того, что в определенных условиях групповой отбор может не уступать по своей эволюционной значимости родственному (рассматриваемому как частный случай первого), вопрос о роли группового отбора многими биологами рассматривается как спорный3.

В теориях социетальной эволюции идея группового отбора получила принципиально новую трактовку, выходящую за рамки естественного отбора генов, прямо детерминирующих просоциальное поведение на индивидуальном уровне. Знаменитый психолог и методолог социальных наук Д.Т. Кэмпбелл, развивая выдвинутый К. Поппером проект эволюционной эпистемологии4 (сам термин был предложен Кэмпбеллом), убедительно обосновал тезис о том, что релевантность идей Ч. Дарвина для социальных наук и наук о поведении заключается не в воображаемой возможности номологической редукции к биологическому уровню объяснения (т.е. не в возможности сведения социальных или психологических закономерностей к закономерностям биологическим), а в принятии дарвиновской модели нетелеологического объяснения целерациональных результатов отбора случайных вариаций5. С точки зрения Кэмпбелла, эта модель применима не только к объяснению биологической эволюции нейрофизиологического субстрата когнитивных способностей человека, но и к объяснению случайной вариативности в возникновении и избирательности в сохранении идей и культурных образцов [19; 7].



Широкую известность приобрела предложенная Р. Доукинсом трактовка культурного отбора как процесса передачи и избирательного сохранения социальных навыков, убеждений и образцов по аналогии с передачей и сохранением генов как единиц естественного отбора. Подобно тому, как отдельные гены служат репликаторами в естественном отборе, единицы культурной эволюции, передаваемые от индивида к индивиду с помощью имитации или обучения, сохраняются или исчезают на групповом уровне в зависимости от их психологической привлекательности и позитивных последствий для носителей с точки зрения взаимодействия с текущим окружением. Доукинс предложил именовать этот новый тип репликаторов «мемами»6. Мемы («мелодии, идеи, модные словечки и выражения, способы варки похлебки или сооружения арок»), соответствуют элементарным единицам культурной информации, сохраняемой мозгом в результате имитации или явного обучения. Они обладают пластичностью и вариативностью и могут, при благоприятных условиях, сохраняться в составе более обширных мемокомплексов на протяжении длительного исторического времени (особо удачные культурные навыки, доктрины или поведенческие образцы могут, таким образом, сохранять в веках память о своих создателях, в отличие от «эгоистичных» генов, не сохраняющих в длительной перспективе уникальный генетический набор своего первого индивидуального носителя). Взгляды Доукинса приобрели популярность и в академических, и, даже в большей мере, в неакадемических кругах, однако многие фундаментальные понятия в формирующемся направлении эволюционной меметики пока остаются спорными и недостаточно проясненными. В частности, внешние и внутренние критерии выделения элементарных мемов остаются спорными и зависящими от способа определения передаваемой информации: даже в широких рамках одной культуры то, что составляет осмысленный «сигнал» для одного индивида (от фонемы до теоремы), может восприниматься как «шум» другим; попытки же связать мемы с узлами семантической памяти и соответствующими им нейронными сетями (Э. Уилсон) пока сохраняют спекулятивный характер, поскольку современная наука о мозге всё ещё не обладает достаточными доказательствами того, что существующие представления о сетевой организации семантической памяти являются чем-то большим, нежели удобным языком модельного описания. Однако сама идея культурного отбора сохраняет свои объяснительные возможности, даже если вопрос об элементарных единицах передачи культурной информации ещё некоторое время останется спорным (как оставался спорным вопрос о единицах естественного отбора до того, как молекулярная биология смогла идентифицировать генетические механизмы наследственности и изменчивости). С этой точки зрения, можно признать несправедливыми выдвигаемые противниками этой идеи. Как полемически замечает У. Рансимен: «Сколь ни трудно в случаях, когда поведение является фенотипическим выражением информации, передаваемой через подражание или обучение, сказать, какие в точности единицы или пакеты информации, переходящие от разума к разуму, соревновательно отбираются (или нет), их мутации и рекомбинации являются действительными в не менее буквальном смысле, чем последствия перестановки и склеивания программных кодов программистом, выясняющим, насколько удачными будут последствия» [41, p. 5].

Более существенным, нежели споры о «веществе культурной наследственности», является то, что типичными носителями, хранителями и распространителями мемов и их комплексов являются не только индивиды, но и группы — неразделённые идеи, приватные символы и идиосинкратические паттерны поведения, не будучи транслированными, не являются мемами по определению. Боле того, именно совокупность мемов зачастую служит символической границей группы, определяя принадлежность к ней (маркировать границу могут и лингвистических либо экстралингвистических «шибболеты», и легко идентифицируемые в системе «свой — чужой» предметы материальной культуры, подобные наконечникам стрел — см., например, [49; цит. по: 36]). Даже если считать основные понятия меметики плохо определенными и требующими уточнения, это не предполагает отказа от центральной идеи культурного отбора убеждений, верований, технологических навыков, художественных форм и т.п., основанного на избирательном «выживании» и распространении групп-носителей этой социокультурной информации. Или, как сформулировал эту идею У. Рансимен, эволюционные сдвиги социетального уровня происходят, когда «информация, влияющая на фенотип, закодирована в правилосообразных (rule-governed) практиках, поддерживаемых парными или более широкими комбинациями институциональных ролей» [41, p.3]. Эти сдвиги могут, при определенных условиях, инициироваться или поддерживаться (а иногда — блокироваться) на «нижележащих» уровнях эволюции, например, с помощью хорошо описанных эволюционной психологией закономерностей полового отбора, оказывающих выраженное влияние на выбор брачного партнера [см., например, 8]. При прочих равных, долговременное давление отбора будет направлено против индивидов, неспособных к соблюдению социальных норм в силу своих когнитивных, эмоциональных и иных качеств, отчасти закрепленных в их генотипе. Хотя идея отбора просоциальных качеств на индивидуальном уровне многими воспринимается как этически спорная и интуитивно неочевидная, в некоторых случаях она может быть проиллюстрирована даже без обращения к идеям полового отбора: если рассматривать правила дорожного движения как достаточно типичный пример простых и хорошо кодифицированных социальных норм, индивиды, которые нарушают их грубо и систематически (езда на красный свет, выезд на встречную полосу, управление транспортным средством в нетрезвом состоянии и т.п.), очевидным образом будут иметь меньшие шансы передать свой генотип потомкам7.

Таким образом, при всей своей незавершенности, концепция культурного группового отбора как механизма социетальной эволюции обладает правдоподобием и, как небезуспешно стремятся показать в последние годы её сторонники, значительными объяснительными возможностями (см., например, [39]).

Описанные механизмы, обеспечивающие кооперацию и социальную интеграцию на уровне семейной группы и племени, существовали, как уже было сказано, по меньшей мере, к концу плейстоцена. Однако объяснение возникновения сложных обществ требует существенного расширения и дополнения общей модели культурного отбора на групповом уровне, поскольку описанные до сих пор процессы и механизмы максимально эффективны для небольших, локально распределенных популяций. Причины таких ограничений связаны с пространственными и временными факторами, воздействующими на вероятность и интенсивность межличностной коммуникации и обмена в большинстве известных обществ. Лишь революция в средствах транспортировки и коммуникации, произошедшая во второй половине двадцатого века, уменьшила роль коммуникативных посредников в больших популяциях и увеличила вероятность формирования «новых трайбалистских лояльностей» и групповых идентичностей, не совпадающих с границами территориальных сообществ. Последнее обстоятельство неожиданно вернуло значимость древним «социальным инстинктам» и механизмам координации, кооперации и интеграции, характерным для ранних обществ, породив у многих социальных теоретиков представление о принципиально новом, «сетевом» типе социальной организации, преобладающем в глобальном обществе (см. далее).




Каталог: data -> 967
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии
967 -> Социология религии
967 -> ПсихолДеловОбщен-пс4(Мартынова)


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница