Теоретические проблемы исторического познания в творчестве Поля Рикёра



Скачать 432.61 Kb.
Дата04.06.2018
Размер432.61 Kb.

- -

И.К.Калимонов.
Теоретические проблемы исторического познания в творчестве Поля Рикёра.
Поль Рикёр (род. в 1913 году) – один из самых значительных философов Европы XX века, наряду с М. Хайдеггером, Э. Гуссерлем, Г.Г.Гадамером, Л.Витгенштейном, Ю. Хабермасом. В нашей историко-философской науке он считался представителем религиозной феноменологической герменевтики.1

Рикёр учился у Габриеля Марселя: посещал знаменитые марселевские «пятницы», с которыми исследователи связывают становление экзистенциализма во Франции. По словам Н. Бердяева: «это было, вероятно, единственное место во Франции, где обсуждались проблемы феноменологии и экзистенциальной философии. Постоянно произносились имена Гуссерля, Шелера, Хайдеггера, Ясперса».2С Бердяевым, который посещал эти «пятницы» Поль Рикёр был знаком лично, тем более что оба они сотрудничали в журнале «Esprit»(«Esprit» – франц.: «ум», «рассудок», «дух»). В 30-е годы Поль Рикёр был одним из членов директората этого журнала, где познакомился с Бердяевым (Н.Бердяев опубликовал в 1-м номере этого журнала статью «Правда и ложь коммунизма»).

Журнал «Esprit» начал выходить в Париже в 1930-е годы, когда происходил рост левого демократического движения, завершившийся созданием Народного фронта. Вокруг этого журнала объединились люди, которые выражали взгляды демократически настроенной интеллигенции. По словам Бердяева воздействие их на массовую аудиторию было незначительным.3 Однако именно в этой среде возникло течение мысли, получившее название – персонализм. Персонализм был реакцией на идеи позитивистов, стремившихся объяснять поведение человека только воздействием объективных факторов развития общества. Таким образом, в представлениях позитивистов человек превращался в игрушку сил независящих от его воли. Персоналисты поставили вопрос о свободе человеческой личности, способной осуществлять выбор и творить истории, то есть вновь подняли вопрос о роли субъективного фактора в историческом процессе (схожие с персонализмом идеи в 30-е годы развивало общественно-политическое движение «новый порядок» руководимое Р.Ароном и А.Дандьё). Как показало время идеи персонализма, которые разрабатывали на страницах этого журнала такие известные представители французской общественной мысли как Эммануэль Мунье и Жак Маритен, так и взгляды Р.Арона, оказали значительное влияние на развитие социальных наук и политической практики в Европе после второй мировой войны.

Поль Рикёр в своих изысканиях о роли субъективного фактора в истории продолжал традиции персоналистов. Но персонализм не давал реальных средств для разработки новых подходов изучения социально-исторического опыта. Это идейное течение было скорее заявкой на пересмотр представлений о природе человеческого общества, чем набором методов, на основе которых можно было бы организовать эти исследования. Поэтому он пришёл к необходимости изучения феноменологии Гуссерля, а затем концепций М. Хайдеггера и Х.-Г. Гадамера.

Увлечение многих исследователей во Франции 60-х – 70-х годов структуралистским методом не сказалось на интересе Поля Рикёра к продолжению исследования возможностей феноменологического способа объяснения истории. Он считал, что историческая наука имеет иные критерии объективности, нежели естественные науки. Причина этого – специфика объекта исследования, наделённого свободной волей, и невозможность наблюдать непосредственно или воспроизводить исторические события. Как и все персоналисты, он придерживался концепции свободы выбора, отрицающей жёсткую зависимость личности от причинно-следственных связей «объективной реальности». Для персоналистов, в том числе и для Рикёра самое худшее – наложить на историю некую схему; в таком случае история становится объектом и уже не может быть ценностью; становясь фатальной, она не может быть избрана. Однако он не отрицал возможность и необходимость поиска смысла в историческом процессе. По этому поводу он писал: «Мы ждем от истории определённой – соответствующей ей – объективности: именно из этого мы должны исходить и ни из чего другого. И чего же мы ожидаем? Объективность должна браться здесь в строго эпистемологическом смысле: объективно то, что разработано, приведено в порядок и методически осмыслено мышлением, то, что, в конечном счете, оно делает понятным. Это истинно для физических и биологических наук, это истинно также и для истории. Следовательно, мы ждем от истории, что она найдет доступ к прошлому человеческих обществ, обладающему таким достоинством объективности. Это не означает, что её объективность та же, что у физики или биологии: существует столько уровней объективности, сколько существует методических подходов. Стало быть, мы ожидаем, что история прибавит новую область к меняющей свои границы империи объективности».1

История не может не быть субъективной, так как она изучает человека – субъекта истории, и пишется людьми – субъектами истории: «Мы ждем от историка определённой субъективности, не субъективности вообще, а такой субъективности, которая могла бы в точности соответствовать объективности, в свою очередь соответствующей истории. Таким образом, речь идет о вовлечённой субъективности, вовлечённой благодаря ожидаемой объективности. Следовательно, мы предполагаем, что существует хорошая и плохая субъективность, и мы ждём, что историк, занимаясь своим ремеслом, отделит хорошую субъективность от плохой»2.

Рикёр вступил на путь изменения представления о предмете философии: из науки «о мире в целом», в учение «о человеке в целом». Рикёр, по-мнению В.А. Зотова, стал одним из представителей постнеклассичесской философии, которые начали процесс её «антропологизации».1 Логика рассуждений в этом случае такова: человек осуществляет деятельность в обществе, приобретает опыт, фиксирует его в памяти. Люди в своей практике руководствуются не столько чётко осознанными экономическими и социальными интересами, сколько образами, запечатлёнными в памяти. Изменения общества связаны в первую очередь с изменениями социально-исторического опыта (памяти). Именно опыт интегрирует результаты всех видов человеческой деятельности. Этот опыт может осознаваться или нет, но он существует как объективная основа поведения социальных групп и отдельных людей. Таким образом, происходит отход от так называемых «функционалистских» теоретических установок типичных для позитивизма, марксизма и структурализма, объяснявших причины общественных изменений влиянием объективных факторов исторического процесса. Вновь в истории философской и социальной мысли центром всех рассуждений об обществе и человеке становится сам человек обладающий способностью к творчеству.

Поль Рикёр отразил специфику современного «западного» общества, в котором человеческий индивид всё более индивидуализируется, становится автономным и даже отчасти самодовлеющим, а способность к творчеству становится основной производительной силой в обществе ориентированном на наукоёмкое производство.

С 1970 по 1990 годы Рикёр жил и работал в Канаде и США. Он продолжал изучение западноевропейской философии: пытался объединить герменевтику Х.-Г. Гадамера, онтологию М. Хайдеггера, теорию коммуникативного действия Ю. Хабермаса, а также англосаксонскую аналитическую философию.

Цель его исследований – создание обобщающей концепции человека XX века на основе интеграции результатов самых значительных учений современности – философии жизни, феноменологии, экзистенциализма, персонализма, психоанализа, герменевтики, структурализма, аналитической философии, моральной философии, философии религии.2

По мнению Поля Рикёра ко второй половине XX века в философии сформировались три фундаментальные и перспективные тенденции:


  • Феноменолого-герменевтическое направление, представленное учением Х.-Г. Гадамера.

  • Англо-саксонская философия (позитивизм и аналитическая философия Л.Витгенштейна).

  • Французская рефлексивная философия (Ж. Набер). К этой линии развития философии Рикёр отнёс и себя самого.

Обобщение результатов исследований этих направлений составляло содержание научных поисков Поля Рикёра. В число проблем, которые он выдвигал в качестве приоритетных, входили такие вопросы, как:

  • Истина в познании истории.

  • Объективность и субъективность в истории.

  • Объективность истории и субъективность историка.

  • Герменевтика как метод истолкования исторических наук.

  • Взаимовлияние истории философии и социологии знания.

  • История философии и историчность.

  • Христианство и смысл истории. Социус и ближний.

  • Философия персонализма и проблемы современности: пробуждение личности и общностная педагогика. «Вовлечённость» людей в общественную жизнь, деятельность и истина.

  • Человек как субъект культурно-исторического творчества, благодаря которому осуществляется связь времён («l’homme capable» = «человек способный»).

  • Субъективность восприятия времени.

  • Вопрос о власти: государство и насилие.

  • Экономическое предвидение и этический выбор.

  • Бытие культуры как исторической целостности.

  • Универсальная цивилизация и национальные культуры.

Среди многочисленных работ Рикёра обычно указывают следующие работы: «К.Ясперс и философия существования», написанная в соавторстве с М.Дюфреном, 1947 г.; «Габриэль Марсель и Карл Ясперс. Философия таинства и философия парадокса», 1948 г.; «История и истина», 1955 г.; «Философия воли», 1955 – 1960 гг.; «Об интерпретации. Очерки о Фрейде»; «Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике», 1969; «Живая метафора», 1975 г.; трёхтомник «Время и повествование», 1983 – 1985 гг.; «От текста к действию», 1986 г.; «В школе феноменологии», 1986 г.; «Я-сам как другой», 1990 г.

В этих работах был сформулирован новый подход к решению вышеперечисленных проблем, которому Рикёр дал название «феноменологическая герменевтика».

Герменевтика, которой занимался Рикёр, долго оставалась чуждой французскому опыту, в особенности социальным наукам, которые были насквозь пронизаны духом позитивизма, претерпевшего в течение века ряд ревизий. С конца 1970-х годов, однако, можно говорить о реванше герменевтики. В 1980-е годы, на французских историков начинают оказывать влияние теоретические работы Мишеля де Серто, историка и философа, и Поля Рикёра с его по выражению Жака Ревеля1, «состоявшейся с запозданием философской карьерой».2 Известность Рикёру принесла работа «Время и повествование». В этой работе он проанализировал спор, возникший в ситуации так называемого «постмодерна»: многие в это время начали отстаивать мысль, что история не является наукой, а изначально была и остаётся разновидностью литературы. Серто и Рикёр настаивали на том, что история является разновидностью рационального знания, имея с литературой некоторые общие черты, в силу того, что историческое сочинение является разновидностью описания и также как литература строится по правилам литературного произведения на основе разрешения той или иной интриги.

Нарратив, о котором они рассуждали, имел мало общего с «хроникой» основополагающие несоответствия которой Симиан атаковал на рубеже веков, и если угодно, – с «фабулой», о которой как о центральной задаче историков писал в 1971 г. Поль Вейн1.

Нарратив (повествование) стал теперь центральным пунктом вопроса, включающего в себя такие вещи, как согласованность действий и деятеля, рациональность исторических процессов, возможность их объяснения.

Благодаря новым подходам, предложенным Рикёром2, историки вышли на целый ряд новых проблем. В частности, появилась возможность изучать источники с помощью достижений современной информатики. Достаточно подробно эту тему осветила К.В. Хвостова в работе «Гносеологические и логические проблемы исторической науки», где обратила внимание на возможность использования точных методов, связанных с идеями искусственного интеллекта, для анализа менталитета. Герменевтика по её мнению превращается в направление, базирующееся на когнитивном картировании, базах и банках данных, на методах формальной логики и искусственного интеллекта.3

К.В. Хвостова отметила, что теоретическим обоснованием такой герменевтики служат работы М. Хайдеггера, Х.Г. Гадамера и П. Рикёра. Практическое использование методов искусственного интеллекта она связывает с именами Н. Латеса, А. Джорджа, Р. Абельсона, занимавшихся проблемами их применения в политологии. В данном случае формализация интерпретационных процедур базируется на теориях общности смысла языковых и знаковых структур. В истории подобные исследования могут быть важны для выявления исторических альтернатив поведения индивидуумов и социальных групп, для оценки принятых ими решений с точки зрения исторической перспективы.1

В последнее десятилетие XX века Поль Рикёр написал следующие работы: «Книга для чтения-1: О политике» (1991), «Книга для чтения-2: страна философов» (1992); «Книга для чтения-3: На гранях философии» (1994); «Интеллектуальная автобиография» (1995); «Память, история, забвение» (2000)2. Последняя работа П. Рикёра вызвала большой интерес исследователей, которые применяют его методологические подходы к изучению основных тенденций французской историографии конца 20 века.3

Поль Рикёр активно сотрудничает с Парижским центром по изучению гуссерлевской феноменологии, с 1974 года он становится во главе ведущего историко-философского журнала Франции «Revue de métaphysique et de Morale», публикует свои работы в «Esprit», в «Bulletin de la Societé française de philosophie», в «Annales: Histoire, sciences sociales».4

В 1995 году Рикер посетил Россию и выступил с циклом лекций: проблемы взаимодействия и взаимопонимания людей, их общения и совместного бытия, проблема ответственности в политике.

Сегодня Поль Рикёр – член 9 иностранных академий и Почётный доктор тридцати одного университета мира.
Персонализм, верность которому Рикёр сохранил до конца двадцатого столетия, стал ответом на тенденцию развития общественного сознания, в эпоху, когда свободнее творчество личности начало становится производительной силой. Требование свободы личности стало краеугольным камнем многих философских учений XX века. Центральным положением персонализма было утверждение, что суть истории – это существование свободных творческих личностей, что история предполагает наличие в своих структурах принципа непредсказуемости, а это в свою очередь «ограждает от жёсткой систематизации».5 Это утверждение сегодня стало общепринятой доктриной разрешения теоретических проблем в исторической науке. «Именно теория должна направлять поиск новых исторических сведений, цель которых не мифическая «полнота», а проверка и коррекция гипотез».6 Историк может претендовать не на «холизм тотальностей», а на «холизм моделей», не претендующий на охват «всех» элементов, аспектов и отношений предмета исследования. Вопрос об уровнях обобщения в истории предлагается решать исходя не из глобальных конструкций, а из конкретно-исторических моделей развития общества, то есть идти по пути создания теорий среднего уровня.1

Персонализм складывался под воздействием событий 30-х годов2, когда во Франции к власти пришло правительство социалистов, радикалов и коммунистов, противостоявшее фашистской угрозе в обстановке общественного подъёма вызванного объединением всех демократических сил.3 Поэтому преобладала тенденция к устранению противоречий между различными точками зрения на ход общественного развития. Акцент делался не на отличиях, а на том, что объединяет всех демократически настроенных людей (заметим, что французские коммунисты выступали за демократию, а та роль, которую ФКП сыграла впоследствии в движении Сопротивления, вызывала к ней симпатию со стороны демократической интеллигенции).

Персоналистские исследования 30-х годов испытали влияние экзистенциалистских и марксистских разработок. Экзистенциалисты требовали обсуждения персоналистских проблем: свобода, внутренний мир личности, коммуникация, смысл истории. Марксисты призывали освободиться от идеологических мистификаций, стать на твёрдую почву в осмыслении реальных проблем человека и связать самую возвышенную философию с актуальными проблемами современности. Таким образом, сблизились и дали начало персонализму три философских направления: экзистенциализм, марксизм и традиционная для Франции рефлексивная философия. К экзистенциалистам примыкали Бердяев, Ландсберг, Рикёр, Недонсель. С рефлексивной философией связывали себя Лашез-Рей, Набер, Ле Сенн, Мадинье, Ж. Лакруа.4

Персоналисты пришли к выводу о том, что всемирная история свидетельствует о возникновении творческой личности в результате борьбы двух противоположных тенденций: постоянной тенденции к деперсонализации, отведения жизненных потоков в безопасные зоны и движения к персонализации, отдельных бросков к вершине, открывающих путь массовому восхождению.5 Личность, по их мнению, нельзя рассматривать как объект. Личность обособляется от природы. Человек – единственный, кто природу преобразует. И сколько бы жёстких детерминизмов не воздействовало бы на него, каждый новый из них, открываемый учёными, вводит вместе с тем в нашу жизнь ещё одну степень свободы. Поэтому понятие закономерности присущее естественным и математическим наукам применимо лишь к материальным явлениям.6 Материальное не может стать внутренним содержанием сознания. Мы можем говорить об объекте, тем более о мире, только по отношению к воспринимающему их сознанию. Сводить материю к совокупности отношений – значит говорить ни о чём. Согласие с реальным – первое условие любого творчества. Но согласие – лишь первый шаг. Сверх меры приспосабливаться к вещам – значит попадать к ним в рабство. Человек, сведённый к своей производственной или социальной функции, – всего лишь винтик в системе. Будущее не наступит автоматически, будущее зависит от личного выбора каждого из нас.1

Таким образом, персонализм ушёл от уже сложившихся к началу XX века во французском обществоведении представлений о возможности с помощью статистики выводить социальные законы: противопоставил себя позитивизму и теории Эмиля Дюркгейма (кстати, представители школы «Анналов» постоянно указывали на преемственность своих идей от Дюркгейма). Если деятельность личности преимущественно зависит от субъективного восприятия ею реальности, то изучать личность лучше не с онтологических, а гносеологических позиций. Вот почему у многих, в том числе и у Поля Рикёра живой интерес вызывали исследования в области психологии восприятия (особенно концепция «описательной психологии» В. Дильтея) и работы по феноменологии Э. Гуссерля.

Кстати, в конце XX века снова возрос интерес к теории персонализма. Появилось исследование А.Леру, посвященное влиянию спиритуализма, персонализма и социальной философии на современную политическую деятельность.2

В современной отечественной науке также утверждается сходная система взглядов. «Самый поверхностный анализ показывает, что в каждой науке есть слой общих теоретических утверждений, которые сами по себе проверены быть не могут, зато служат логическими основаниями для более конкретных уже проверяемых теорий и утверждений. В физике таким примером может служить закон сохранения энергии, исходные постулаты квантовой теории. В социальных науках и истории эмпирическим основанием становится жизненный неосознаваемый опыт человечества, отход от которого грозит разрушением логики взаимопонимания».3 Основой взаимопонимания людей являются общая система ценностей и общий склад мышления, которые вырабатываются людьми в процессе взаимодействия с окружающей средой и друг другом в процессе деятельности (экономической, социальной, политической и т.п.).

После второй мировой войны лидером развития нового взгляда на философию истории во Франции стал единомышленник Рикёра, выдающийся представитель феноменологии, Морис Мерло-Понти (1908 – 1961).4 Он отверг альтернативы классической философии: человек, как он существует, не является ни чистым «в-себе», ни чистым «для-себя». Разрешение проблемы в «конечном», то есть незавершённом и временном синтезе. Синтез имеет место повседневно в человеке, который предстаёт, как «продукт-производитель», как точка, в которой необходимость может обернуться свободой. Из этого положения родилось представление о том, что феноменология в этой версии могла бы стать проектом описания истории, человеческого существования, как оно переживается, то есть смесь «продукт-производитель», «активный-пассивный», «созданный-созидающий»; то есть многоликий субъект-объект.1 Поведение не является реакцией на stimulus, но ответом, которого требует ситуация.2 Феноменология представлялась ему единственным способом философствования способным преодолеть крайности субъективизма и объективизма, прийти к целостному пониманию природы поведения человека. Объединение возможно, если рассматривать историю через призму изменяющейся системы ценностей, которые и являются связующим звеном между объективными и субъективными факторами исторического развития.

Эта точка зрения получила распространение и в отечественных исследованиях. Е.М. Сергейчик в одной из последних работ пишет3: «Релевантными свойствами такой сложной самоорганизующейся системы как общество, конституируемой человеком в процессе своей интерсубъективной, креативной деятельности, являются ценности. Человеческая деятельность … всегда осуществляется в обществе, состоящем из различных социальных общностей с присущими им системами ценностей, которые в совокупности образуют смысловую структуру данного общества. С данной точки зрения, всякое общество, всякая культура выступает как система значений, интегрирующих, цементирующих это общество, обеспечивающих его единство и целостность, создающих механизм культурной преемственности, но вместе с тем побуждающих людей к деятельности, направленной на изменение, преобразование существующих социальных структур и создание новых».

Такой подход предполагает изучение не столько свойств вещей, сколько отношения человека к миру, выражающегося через ценности, которые можно рассматривать как знаки, символы, с помощью которых люди общаются друг с другом и достигают взаимопонимания.

Воздействие идей Гуссерля и М. Мерло-Понти сказалось на целом поколении философов. До 1961 года феноменологическое восприятие времени, считалось ключом к пониманию истории.4 Ж.-Ф.Лиотар заявлял в это время, что феноменологическое восприятие истины кладёт конец вечным истинам и превращает факт истины в дело истории.5

Для создания феноменологического проекта философии истории Мерло-Понти мобилизовал силы, которые после 1961 года обратились против любой феноменологии: союзниками Мерло-Понти были соссюровская лингвистика и структурная антропология К. Леви-Стросса. Структурализм начал доминировать в историческом и социальном знании после смерти Мерло-Понти в 1961 году.1

После второй мировой войны происходит изменение подходов к теории исторического процесса: на смену попыткам создать единую универсальную теорию приходит признание множественности версий истории, основанием которых служит ценностный плюрализм. Принцип историзма, требующий рассмотрения объекта в конкретных исторических условиях и связях при сохранении им неизменной сущности, сменяется принципом историчности, в соответствии с которым история есть способ существования всего сущего, и, прежде всего, человека.2

В это время начинает доминировать точка зрения, что объективных, независящих от человека, законов общества не существует. Есть разные социальные модели, возникающие в процессе переосмысления социального опыта, для которых присущи те или иные закономерности, перестающие действовать за их пределами. Однако и при такой постановке вопроса возможно два основных подхода к выявлению этих закономерностей. Можно выявлять общие, постоянно действующие общественные связи, определяющие поведение больших групп людей в определённых условиях (онтологический подход), или рассматривать историю человечества в духе персонализма как изменение человеческого сознания, стремящегося к большей степени индивидуальной свободы (гносеологический подход). Причём и в том и в другом случае единственным объектом изучения будет человек как главный субъект исторического творчества. Именно это отличает историческое знание от естественнонаучного.

Ссылаясь на труды Марка Блока, Поль Рикёр обосновал новый взгляд на соотношение естественнонаучных и исторических методов познания: «Блок показывает, что эта очевидная зависимость историка не от прошлого объекта, а от оставленных им следов нисколько не умаляет значения истории как науки: постижение прошлого по его отразившимся в документах следам есть наблюдение в подлинном смысле этого слова; ведь наблюдение ни в коей мере не означает регистрации грубого факта. Воссоздавать, опираясь на документы, событие или, скорее, цепь событий, либо ситуацию, либо институт, значит, следовать объективности особого рода, впрочем, от этого не менее неопровержимой, чем любая другая: ведь такое воссоздание предполагает, что документ подвергается вопрошанию, его заставляют говорить; что историк, окрыленный тем, что сталкивается лицом к лицу с его смыслом, вырабатывает собственную рабочую гипотезу; такое исследование одновременно поднимает след до уровня документа, обладающего означивающей силой, и прошлое – до уровня исторического факта. Документ не является таковым до тех пор, пока историк не озаботится тем, чтобы задать ему вопрос и тем самым, если так можно выразиться, обосновать его предшествование, опираясь на собственное наблюдение; действуя так, он созидает исторические факты. С этой точки зрения, исторический факт не отличается радикальным образом от других научных фактов, о которых Ж. Кангийем говорил, как бы противореча только что сказанному: «научный факт – это то, что создает наука, созидая саму себя». Здесь также речь идет об объективности – о деятельности, имеющей характер методической активности. Вот почему такая активность удачно называется «критикой»1.

Поль Рикёр продолжил изучение феноменологического метода, но он сделал «прививку герменевтики к феноменологии»2. В 1969 году вышла в свет его книга «Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике». Он предложил герменевтику в качестве истолкования, а стало быть, и метода исторических наук. Он заменил вопрос: при каком условии познающий субъект может понять тот или иной текст или историю? – на вопрос: что это за существо, бытие которого заключается в понимании?

Большое влияние на Рикёра оказало изучение работ Х. Г. Гадамера, который предложил изучать «мир истории» прежде всего на основе внутреннего переживания, непосредственных данных сознания, являющихся условием общечеловеческой коммуникации, которая обеспечивает индивидуальному сознанию «подъём над собой к всеобщему». В данном случае препятствием к субъективистскому истолкованию истории является историчность человеческого сознания, наличие в нём культурно-обусловленных «пред-рассудков», «пред-убеждений». «Истинный исторический предмет является вовсе не предметом, но единством того и другого – отношение, в котором коренится действительность, как истории, так и исторического понимания. Понимание по существу своему является действенно-историческим решением».3

Однако большинство работ, посвящённых герменевтике, чаще всего были слабо связаны с конкретными онтологическими построениями, на что постоянно обращали внимание представители структурализма, в том числе и «новой исторической науки». Герменевтические идеи использовались при изучении самих методов изучения в истории, литературоведении, искусствознании. Герменевтика была скорее программой, установкой, рецептурой из разряда средств, нежели целостной и содержательной философской концепцией. Поэтому её принципы и выдерживали самые различные (вплоть до противоположных концепций) интерпретации.4

С выходом в свет книги «Конфликт интерпретаций» герменевтика приобрела вид учения о методе, способного на равных противостоять неокантианской методологии «наук о природе» в общем пространстве «теории познания» и на общей почве субъектно-объектного отношения.5

Суть этого подхода в применении к исторической науке – отказ от поиска специфических способов исторического познания, которые практикуют историки в качестве учёных. История и есть способ человеческого бытия. Поэтому «вопрос об истине не является более вопросом о методе, но вопросом о проявлении бытия для бытия, чьё существование заключается в понимании бытия».1

Другими словами, способ бытия профессионального историка (который, как известно, главным образом работает с текстами) есть момент исторического процесса. Это значит, что само его бытие должно быть «бытием в тексте» и «бытием текста», то есть случаем из жизни языка. Разумеется бытием не в грамматических характеристиках, а в смысловых. Никакая герменевтика была бы не нужна, если бы «жизнь языка» не имела исторического измерения, которое и вынуждает историка интерпретировать текст, это «выражение жизни». Интерпретация – это способ передачи смысла. Коль скоро язык как средство коммуникации, как способ накопления и передачи информации с помощью слов и образов (символов), и есть жизнь человеческого духа, то отсюда следует вывод о существовании разных уровней смысла: явного и скрытого. История как наука занята поиском скрытого смысла происходившего, опираясь на все возможные методы анализа действительности, разработанные на данный момент. Следовательно, у истории нет своего специфического метода (если не выделять отдельно «историко-генетический метод»). История – интегрирующая дисциплина, позволяющая интерпретировать и понять смысл происходившего с современных позиций. Историк производит переоценку с позиций накопленного опыта и проблем современности. В свою очередь эта переоценка становится основой для движения к созданию новой системы ценностей, позволяющей сохранять общество как систему на новом этапе развития. В данном случае очевидно влияние ключевой концепции персонализма: «вовлечённости». Эта идея была высказана ещё Эммануэлем Мунье (идея возникла под влиянием изучения творчества К. Маркса). Любая теория должна проверяться через практическую деятельность: «мало болеть за свою судьбу, – её надо строить, засучив рукава».2 Любая теория проверяется через деятельность по принципу эффективности.

Если теория и её установки выдерживают проверку при решении проблем современности, то они правильны и для того, что уже было. Теории рождаются под влиянием процессов жизни, а историк улавливает эти процессы, строит гипотезы и экстраполирует их на пройденный человечеством путь.

Эта точка зрения находит поддержку и в отечественной науке: «Познание в истории, поэтому всегда пронизано принципом диахронического подхода исследователя к осваиваемым предметам в их разновременных отдалённостях. В познании прошлого используется вместе с тем и принцип синхронистического, одновременного подхода, когда прошлое связывается субъектом познания с настоящим, проникает в живую ткань современных событий и даже перебрасывается в идеализированные контуры будущего. … Историк вживается в события прошлого, заново переживает их, делает их вновь живыми».3

История в значительной части есть история изменения человеческого сознания, но не в том смысле, как это понималось классической философией. Маркс, Фрейд и Ницше показали скрытый смысл многих идейных течений, который порождается объективными внешними воздействиями на субъекта. Герменевтика как раз истолковывает содержание сознания, то есть совершает «трансцензус» за пределы того, что сознание обнаруживает в качестве непосредственно данного.1

«Изучение способа существования подменяется рассмотрением способа познания».2 Человек – существо, познающее мир, бытие его многогранно: оно представляет собой конфликт интерпретаций, каждая из которых имеет собственную жизненную основу. Другими словами история как способ человеческого бытия есть не что иное, как процесс «самотрансцендации» человека, его выхода за пределы самого себя путём самоконституирования (как об этом говорит феноменология).3 Сегодня такой подход как никогда связан с современными проблемами. Появление современных информационных технологий и ослабление зависимости человека от естественной среды обитания повысило роль форм обмена информацией в возникновении мотивации поведения. Новое информационное пространство с одной стороны делает человека более свободным в плане самовыражения, с другой стороны он может стать объектом манипуляции через использование виртуальных образов. Этим определяется значимость изучения историками механизмов действия исторической памяти, восприятия людьми друг друга в процессе общения и складывания различных форм осознания действительности в различных социальных группах.

Психоанализ нашёл убедительные аргументы против концепции самодовлеющего субъекта, обратив внимание на существование «подсознательных» импульсов и «сверхсознания», которые доказывают укоренённость сознания человека в «порядке жизни». Образования, которые составляют содержание сознания, предстают в психоаналитических концепциях как символы, за которыми скрываются желание и усилие. И Фрейд и Юнг, занимаясь расшифровкой сновидений или культурных синтезов, внесли свой вклад в разработку герменевтики, или даже, по мнению Рикёра, «герменевтической философии».4

Заслуга Карла Маркса по Рикёру не в ложно понятом «марксистским экономизме» и не в «абсурдной теории сознания как отражения», а в освобождении праксиса путём познания необходимости. Такое освобождение неотделимо от сознания, которое наносит ответный удар по мистификациям ложного сознания.5

Неменьшее внимание в творчестве Поля Рикёра привлекает проблема освобождения человеческой индивидуальности в процессе исторического развития. История человечества с точки зрения персоналистов выглядит как процесс освобождения личности от различного рода детерминизмов, сковывающих возможности свободного творчества. Античный человек был неотделим от ближайшего окружения и семьи, подчинён слепой судьбе; отсюда страсть философов к обезличенному мышлению и поиску неизменного порядка, управляющего и природой и идеями. Христианство привнесло идею множественности душ, представление о человеке как едином целом. Появилась и окрепла идея свободы выбора. Феодальная эпоха не дала человеку возможности высвободится из плена тяжёлого физического труда и полуголодного существования и создать гражданское общество по ту сторону социальных и сословных перегородок. XIX век усилил отчуждение человека в следствие развития индустриальной революции и формирования ранних форм промышленного капитализма, хотя в политической сфере ввёл новые степени свободы. Отсюда рост интереса к проблемам свободы в творчестве экзистенциалистов и марксистов, выступивших против нарушения категорического императива Канта: человек не должен рассматриваться как средство; в данном случае как средство для извлечения прибыли. XX век – время осознания человеком своей субъективности. Человек – бытие природное, благодаря своему телу. Природа – средоточие безличностного. Даже уничтожение нищеты не положит конец всякому отчуждению, тем более, если речь идёт о природе. Человек единственный, кто преобразует природу и таким образом увеличивает степени своей свободы: таким образом, линия истории – линия познания детерминизмов человеком и освобождения личности. Происходит рост значения ответственности человека (личности), так как всё большее значение в жизни общества и человека начинает играть искусственная среда, создаваемая людьми.1

Следовательно, для современного развития исторической науки большое значение приобретает анализ средств и форм общения, возникающих в процессе человеческой коммуникации. Осуществить такой анализ без переосмысления достижений современной психологии вряд ли возможно. Скорее всего, именно этим объясняется всё возрастающий интерес к изучению исторических процессов средствами когнитивной и перцептивной психологии и применение достижений теории информатики при изучении форм мышления, присущих той или иной эпохе. Поэтому Поль Рикёр уделил значительное время исследованию методов психоанализа. С его точки зрения психоанализ – вовсе не одна из ветвей «науки о природе», так как в психоанализе нет «фактов». Психоанализ – это «реализм», по своим установкам близкий к позитивизму. Близость к позитивизму сводит на нет все сделанные Фрейдом открытия, поскольку он не увидел за универсумом фактов другой «вселенной» – универсум смысла. Его концепция – это концепция психики, а не концепция духа.2 Потому надо переходить от попыток открыть некие объективные явления психики, заставляющие людей поступать одинаково в определённых ситуация, к созданию науки о духе в современном понимании, как науки о культуре, изучающей деятельность человека как реализацию исторического опыта, переосмысливаемому каждым субъектом истории индивидуально. В этом случае феноменологический подход к психоанализу Фрейда нейтрализует «реализм» психоанализа.

Опыт человечества фиксируется в языке, символах, мифах. Обыденное сознание и есть основа для развития всех остальных форм человеческого сознания. Таким образом, оно становится объективной основой субъективного сознания.

Что сближает такой подход с исторической наукой (историографией)? Непосредственным материалом, с которым работает исследователь, является «текст». Имеется в виду текст в самом широком смысле этого слова: письменные «документы», устные сообщения, органические и физиологические процессы или характеристики поведения. Непременный признак «текста» – это то, что «наблюдаемое» здесь сразу и «значащее». Всё, что называется «симптомом» (и потому расценивается как «действие смысла»), для психоаналитика есть «текст», подлежащий расшифровке, подобно тому, как для историка результаты археологических раскопок (черепки, остатки древних жилищ, захоронения со всем их содержимым) – это тоже «тексты». Можно сказать, используя марксистскую терминологию, что «духовное производство» прежде всего (если не исключительно) производство текстов.1 А если учесть, что такое текст для «наук о духе», то можно сказать также, что любое производство «действительной жизни» людьми есть вместе с тем «производство текстов». А поскольку текст является таковым только для человеческих существ, то область его существования, в пределах которой тексты являются материей духовности – это пространство для дискурса. Жизнь духа в этом пространстве – это герменевтика, процесс интерпретаций, конкурирующих, взаимодействующих, сменяющих одна другую.2

В этом направлении работали лингвисты, которые от создания «частной» науки о языке пришли к структурной лингвистике, а затем к структурализму как философской концепции.

Поль Рикёр видел в структурализме другую, но вовсе не альтернативную психоаналитическому проекту программу преодоления традиционной трактовки сознания (и субъективности). А сам структурализм он характеризует как наиболее бесспорный и плодотворный подход к решению проблем научного понимания. Структуралисты тоже искали за типовыми явлениями проявление неосознаваемой инфраструктуры. Структуралистам было свойственно стремление к «объективации» языка вплоть до полного отделения его от человеческой субъективности. Действительно, некоторые вольности в отношении языка допустимы, тем не менее, все люди вынуждены сохранять связь с тем языком, который приходит к ним как данность.3

Структурная антропология Леви-Стросса знаменовала переход к пониманию языка как проявления человеческого опыта, социальных структур. Антропология Леви-Стросса выступила как «общая теория отношений».

Это, по мнению Рикера, делает возможным переход к герменевтике. Общая теория отношений даёт исследователю карту дороги к пониманию других культур – через истолкование того, что человек другой культуры принимает как данность, в качестве знаков. Нужно только увидеть в «чужой» данности текст, зашифрованное послание, адресованное людям другой культуры. Содержание этого послания можно понять, когда исследователь и данности собственной культуры уже понял как текст, в котором уровень непосредственно данного есть ничто иное, как уровень знаков, за которым скрыт глубинный смысл культуры – той, которая ему самому понятна непосредственно, поскольку он в ней живёт, он ей принадлежит. Структурная тождественность разных культур, если принять изложенные ранее общие установки структурной лингвистики, не может быть поставлена под сомнение: ведь это обязательное условие возможности любого языка и любой культуры.1

Слабость структурализма, по мнению Рикера, определена тем, что он сделал своим предметом уже состоявшуюся культуру, оставив без внимания «производство культуры». Структурализму свойственен приоритет состояния над историей. Даже тогда когда структурализм обращается к историческому материалу, его трактовка истории ближе стилю классической философии, нежели современной, провозвестниками которой были Маркс, Гумбольдт, Ницше и Дильтей, а теоретиками, исследовавшими историю как способ человеческого бытия – Хайдеггер и экзистенциалисты. Поэтому структурная антропология, как правило, не касается деятельной стороны исторического бытия, истории как «жизни». Как пишет Поль Рикёр, в структуралистском подходе «исключается история – не только процесс изменения одного состояния на другое, но и производство культуры и человека, осуществляемое в процессе производства языка».2 Отметим также, что историки-структуралисты, как правило, критиковались за уход от «живой истории»: превращение истории в «социальную физику».3

Соединить достижения философской мысли, полученные разными путями, предлагает феноменология, начиная с гуссерлевского учения об интенциоанальности сознания. Обратившись к феноменологии речи, применив метод феноменологической редукции к предложениям языка, в поисках чистого смысла, Гуссерль пришёл к выводу, что язык как таковой, освобождённый от всякого содержания, становится невидим, поскольку идеальный смысл как таковой – это пустота. Речь лишённая коммуникативной функции, перестаёт быть дискурсом и становится болтовнёй.4 Но, осуществляя коммуникативную функцию, речь указывает на свои предпосылки. Это, во-первых, различие того, кто говорит, и того к кому речь обращена (тема «Другого»); во-вторых, это наличие в содержании речи чего-то «нового» (иначе в ней нет надобности, поскольку она не информативна); в-третьих, язык словарный состав, которого одинаковым образом находится в распоряжении участников дискурса, должен открывать им возможность выбирать значения и производить новые комбинации знаков, которые позволяют выражать новые значения.

Структурализм ограничивался анализом, не обращаясь к «производству языка», он имеет дело с застывшим результатом; глаза его адептов закрыты даже к акту речения, которому предшествует свободное комбинирование звуков, слов и фраз. Тогда как первичная функция языка состоит в том, чтобы говорить что-то и о чём-то. «Язык имеет намерение говорить», он оказывает влияние на реальность и свидетельствует о воздействии реальности на мышление. Слово «язык» в данном случае обозначает жизненный опыт человеческой общности. Он и является «мостом» между субъектом и окружающим его миром. Концепция познания перестаёт быть «внеположной» учению о бытии – они предстают как разные аспекты «одного и того же».1

Интенциональность как акт придания смысла (значения) предмету при постоянной возможности различения предмета и смысла, означает, что структура переживания не зависит от того реален предмет или нет. «Жизненный мир» (как предметный мир) предстаёт в своём бытии как основанный на смыслах, а значение становится универсальным посредником между субъектом и «его» миром.2 Человеческая субъективность оказывается творческим духом, созидающим всё многообразие культуры. Личность способна создать то, чего ещё не было, исходя из своей способности к идеализации действительности. И это творение может стать вполне реальным и объективным. «Желание быть и усилие быть» проявляются через то, что мы сначала имеем бытие в мире, затем понимаем его, затем интерпретируем и уже, затем говорим о нём. Сфера «говорения» не только выражает «сферу бытия», но и сама относится к ней, взаимодействует с нею; между ними происходит постоянный процесс взаимопроникновения.3

История наследует проблему, встающую вне её и связанную с феноменами памяти и забвения; её собственные трудности прибавляются к тем трудностям, какими чреват процесс припоминания.4 Прежде всего, важен вопрос о том, кто вспоминает. С социологической точки зрения важнейшим звеном процесса вспоминания является коллективная память, индивидуальная память представляется в этом случае порождением памяти коллективной. Противники коллективной памяти полагают, что в концептуальном плане понятие коллективной памяти весьма уязвимо и вдобавок приводит к подавлению истории социологией.5 Полное отождествление памяти с человеческим «я» – плод возрастающей субъективации, при которой важно не столько, о чём идёт речь в воспоминании, сколько о том, кому именно оно принадлежит6 Субъектом воспоминания могут быть самые разные грамматические лица. Это даёт право историку оперировать на равных понятиями индивидуальной и коллективной памяти. Историк сам должен только определить, с каким типом памяти он имеет дело, относится она к коллективным или частным социальным субъектам.

Коллективная память также как и индивидуальная обладает двумя качествами, препятствующими работе историка. Коллективное представление общности о себе как о «жертве» приводит к «вытеснению» по Фрейду: стирается вся негативная информация, торжествует некритическое восприятие истории. Есть и второй вид восприятия истории – воспоминание по приказу, также «освобождающий» от необходимости критического восприятия и от ответственности.

Суть происходящего в исторической науке Запада определяется отказом от попыток строить теоретические концепции по единому непротиворечивому основанию. На смену «фундаментализму» идеалистов и материалистов приходит признание множественности версий истории, основанием которых служит ценностный плюрализм, порождающий крайности типа «допустимо всё».1

Отсюда – стремление найти точку соприкосновения для всех возможных концепций, чтобы достичь взаимопонимания. Рикёр отмечает: «Трудности, которыми чревато историческое познание, начинаются с того слома, который связан с обращением к акту письма. В этом смысле слово «историография» представляется исключительно удачным, оно обозначает не просто письменную фазу и не просто фазу рефлексивную, эпистемологическую фазу второго порядка, но в целом всё то, что Мишель де Серто2 удачно назвал историографической операцией, а я в свою очередь подразделяю эту операцию на три фазы, которые представляют собой не последовательные этапы, но переплетённые между собою уровни языка и проблематики: документальная, архивная фаза; фаза объяснения/понимания, протекающего в соответствии с разнообразными условностями и условиями; фаза чисто литературная, фаза письма: именно на этом этапе вопрос о репрезентации встаёт особенно остро».3

Судьба репрезентации прошлого становится проблематичной с той минуты, когда обнаруживается разница между частными и публичными воспоминаниями и их письменной фиксацией.

Насколько можно доверять свидетелю? Каково бы не было свидетельство, у нас нет другого средства узнать, как именно произошло событие. Единственное средство достичь понимания происходившего – понять образ мышления свидетеля. Нельзя приписывать человеку, участвовавшему в гражданской войне, систему ценностей и образ мышления современного человека. В противном случае у нас получится идеологизация исторической науки, которая была типична как для советской, так и очень часто для современной российской историографии.1

Ещё Марк Блок объяснил, что ценнее всего свидетельства непредумышленные, невольные.2 Рикёр согласен и с ним и с Реймоном Ароном: «Теория предшествует истории». Прежде всего, историк осуществляет «разумный анализ»: по выражению Марка Блока, выбирает историю как определённое познание на базе определённых обобщений, то есть также как современная физическая наука. Этот специфический рационализм роднит историю и физику. «Истории не пристало иметь дело с явлениями более низкого порядка»3.

Марк Блок был борцом против школы, которую он называл позитивистской, и которую было бы точнее называть методической.4 Разыскивая и изучая документы, историк изучает прошлое не таким «как оно было», а исходя из своих теоретических представлений. Факт – это не само событие, но утверждённое содержание высказываний, возникающих вследствие разнообразных операций сопоставительного и оспаривающего характера. В этом отношении можно сказать, что историк стихийно избирает своей философией критический реализм, воюющий сразу на два фронта.5 С одной стороны, историк основывает свои рассуждения на фактах, следуя установленным правилам интерпретации. С другой стороны, он знает, что приводимые им доказательства не абсолютны, а скорее вероятны. Историк знает, что его доказательства имеют иную природу, нежели доказательства в естественных науках: анализ всего документального поля должен строится по образцу критики свидетельства, косвенной и гадательной.6

Проблематика заключается в недостаточной связности исторического дискурса. Можно сосредоточить своё внимание на разнообразии способов объяснения в истории. Именно в этой связи говорится об отсутствии собственного метода у истории. Она лишь удобным образом сочетает объяснительные методы и законы, позаимствованные из естественных наук (это особенно очевидно на примере истории экономической), и объяснения с помощью фактов, почерпнутых из истории политической, военной или дипломатической, или же – если речь идёт о микроистории – объясняет события поступками протагонистов.7 В истории между объяснением и пониманием нет неустранимого противоречия.

Привилегированный исторический объект – ментальности. Другая сторона исторического дискурса – детерминированность социальной реальности: экономическая, социальная, политическая. Иерархии детерминизмов – теоретические конструкции историков, которые проверяются на конкретном историческом материале. Исследуя исторические события, историк задавал себе вопрос: каким образом повлияли на трансформацию социальных связей природно-географические условия, экономический, социальный и политический факторы, как повлиял на события менталитет данной общности (менталитет рассматривался как проявление действия «длинного времени»). Диалектические связи между структурой, конъюнктурой и событием, и разные формы временной протяжённости были исследованы школой Ф. Броделя и описаны много раз.1

История от других общественных наук и, прежде всего социологии, отличается тем, что обращает внимание на трансформации и на отличия или отклонения с трансформациями связанные.2 Все объяснительные модели, используемые в исторической практике, имеют то общее свойство, что они применяются к человеческому существованию как факту социальному. С этой точки зрения социальная история – не один сектор из многих, но точка зрения, позволяющая истории сделать свой выбор, и избрать для себя принадлежность к наукам общественным. Отсюда последняя тенденция развития исторической мысли после смерти Ф. Броделя: усиление внимания к практическим способам образования социальных связей.

На этом фоне представляются недостаточно обоснованными утверждения о том, что «кризис наиболее авторитетной в современности исторической школы «Анналов» объясняется отказом от теоретической истории».3 Если считать представителями этой школы Ф. Броделя и М. Блока, то львиная доля их работ посвящена именно теоретическим проблемам истории. Поэтому проще согласиться с теми, кто считает, что никакой школы «Анналов» не было: сама суть этого издания – привлечение представителей разных моделей понимания развития общества для обсуждения одной избранной проблемы, противоречит утверждению о наличии какой-либо единой теоретической позиции. Плюрализм взглядов не может считаться единой методологией. Не случайно, Поль Рикёр пишет не о школе «Анналов», а о школе Ф. Броделя.4

Идея репрезентации пришла на смену идее ментальности в конце XX века.5 Идея системы ценностей и способа мышления, унаследованная от Леви-Брюля, заменяется историей в виде интенциоанальности исторического дискурса.

Интенциональность – понятие в феноменологии, означающее смыслообразующую устремлённость сознания к миру, смыслоформирующее отношение сознания к предмету, предметная интерпретация отношений. Она выражает постоянное напряжение между человеческой реальностью и миром, их нераздельность и взаимную несводимость, которая обнаруживает онтологическую значимость человеческого бытия.1

Дискурс (рассуждение, довод) – понятие современной лингвистики, семиотики и философии, получившее широкое распространение в англо - и особенно франкоязычных странах (в России проблемами изучения дискурса занимался Ю.М.Лотман, крупнейший представитель семиотики в нашей стране). Дискурс понимается как создание «вторичных моделирующих систем» на основе «первичных моделирующих систем», каковыми являются естественные языки,2 а именно они согласно концепции Рикёра являются выражением человеческого опыта. С речью дискурс сближает то, что он также является процессом и деятельностью. Однако в отличие от речи дискурс предполагает систему, он обладает свойством целостности, имеет специфическую внутреннюю организацию, форму, к нему применимы понятия вида, типа, жанра и стиля. Дискурс – это речь, наделённая социокультурным измерением, или язык, преобразованный говорящим субъектом и включённый в конкретный социокультурный контекст. В философском словаре под редакцией И.Т.Фролова указывается, что историки используют метод дискурсивного анализа при изучении архивных документов.

Личность согласно концепции Поля Рикёра есть место рождения значений, дающих начало культурным смыслам. Понять её можно, только осознав её укоренённость в бытии, и определив тенденции её движения в будущее. Любое явление человеческой культуры, согласно Рикёру, имеет своё прошлое, укоренённое в желании быть и способе его удовлетворения. Изначальное условие человеческого опыта имеет языковой характер: восприятие, желание, воображение, так или иначе, проговариваются. Поэтому всякое культурное творчество символично. Язык изначально обладает символической функцией, то есть язык – вторичное понимание реальности и только в языке может быть выражена зависимость от того, что ему предшествует. Онтологическая герменевтика Рикёра позволяет понять существование до языка и видеть в языке средство, с помощью которого человек создаёт «второй мир». Человек как субъект культурно-исторического творчества и есть та точка, в которой осуществляется связь времён, основанная на активной деятельности индивида. Таким образом, создаётся концепция интерпретации, основанная на диалектическом восприятии времени.3

История зависит от различных уровней понимания причинности, согласно которому причина означает то «недавнее, ещё не устоявшееся, исключительное явление в общем порядке мира» (Марк Блок), то концентрацию сил в ходе постепенной эволюции, то постоянную структуру. В этом отношении труд Броделя «Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» знаменует собой рождение метода, нацеленного на распутывание причинных связей и последующего овладения ими. … Но это упорядочение всегда будет оставаться непрочным, поскольку целостная композиция не вполне однородных причинных зависимостей, установленных в ходе анализа и конституированных им, ставит проблему, которая едва ли получит решение. Как бы то ни было, в причинности необходимо внедрить психологические мотивы, непременно несущие на себе следы обыденной психологии»1.

Ещё одна черта этой неполной объективности – необходимость давать название тому, что упразднилось. Как сделать понятными уже не существующие институты с помощью современного языка? Вот почему исторический язык с необходимостью является многозадачным.2 Перенесение в «другое настоящее» с помощью воображения неизбежно. Поэтому труд историка всегда будет носить печать субъективности, личностного подхода к решению проблем даже при условии использования методов психоанализа и вживания в образ человека другого времени.

Историк идёт к людям прошлого со своим специфическим человеческим опытом. Момент, когда субъективность историка приобретает способность постигать, наступает тогда, когда история воспроизводит ценности прежней человеческой жизни вне всякой критической хронологии. Это восстановление в памяти ценностей, которое, в конечном счете, является единственным доступным нам способом возрождения людей, если не считать нашей способности переживать то, что они переживали, невозможно без кровной «заинтересованности» историка в этих ценностях. Учитывая, что прежде жившие люди являются часть одного и ого же человечества, можно выделить те общие для всех людей ценности, которые объединяют их сейчас и объединяли раньше. Поэтому и сегодня историк может ставить вопросы о значимости давно прошедших событий.

Принцип историзма, требующий рассмотрения объекта в конкретных исторических условиях и связях при сохранении им неизменной сущности, сменяется принципом историчности, в соответствии с которым история есть способ существования всего сущего, и, прежде всего, человека. Стремление постичь «план» истории, её «замысел», «идею», как находящиеся в сфере трансцендентного, уступает место поискам смысла истории в сфере «имманентного», то есть внутри самой историчной по существу человеческой деятельности с присущей ей способностью к порождению новых смыслов.3

В современном понимании «хорошая» субъективность историка проявляется в «открытости иному», способности понять мотивы поведения тех людей, деятельность которых он исследует. Историческое исследование – способ выявления субъективного аспекта истории одновременно способ выявления причинно-следственных связей в развитии общества. Все упоминавшиеся выше детерминизмы создают условия для реализации человеческих желаний или игры его воображения. Будут ли они реализованы и как они будут реализованы, зависит от людей, у которых всегда есть свобода выбора – концепция лежащая в основе научных поисков Поля Рикёра, ведущая своё начало от персоналистских исследований 1930-х годов.


Список работ Поля Рикёра:

  1. Рикёр, Поль. Торжество языка над насилием. Герменевтический подход к философии права // Вопросы философии. М.,1996.-№4.-С.27-37.

  2. Рикёр Поль. Герменевтика и психоанализ. Религия и вера / Пер. с франц. И.С.Вдовиной/.-М.:Искусство,1996.-270 с.

  3. Рикёр Поль. Время и рассказ / Пер. с франц. М.; СПб.: Университет. книга и др.,2000.-313 с. Т.1.Интрига и исторический рассказ.

  4. Рикёр Поль. История и истина. / Пер. с франц. И.С.Вдовиной и А.И. Мачульской / - СПб.: Алетейя,2002.-400 с.

  5. Рикёр Поль. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике / Пер. с франц. И.С.Вдовиной. М.: «Канон-пресс-Ц»; «Кучково поле»,2002.-624 с

  6. Ricoeur P.Philosophie critiques de l’histoire: Recherche, explication, ecriture // Philosophicale problems today. Dordrecht etc., 1994. Vol. 1.-P. 139 – 201.

  7. Ricoeur P.L’ecriture de l’histoire et la representation du passe // Annales:Histoire,sciences sociales. - P., 2000. - A.55. - №4. - Р. 731 - 747

  8. Ricoeur P.Le memoir, l’histoire, l’oubli.-P.: Seuil, 2000. (5), IV, 685 p. (Рикёр П. Память, история, забвение / Пер. с франц. – М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с.)

  9. Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого.// «Анналы» на рубеже веков – антология. Пер. с франц. М., «XXI век: Согласие» 2002. С.23 – 41.

Калимонов Ильдар Кимович, доцент кафедры новой и новейшей истории Казанского государственного университета, кандидат исторических наук.

E-mail адрес : Ildar.Kalimonov@ksu.ru.



420097, город Казань, ул. Шмидта, д.37, кв.38. Телефон: 38-12-35.


1 Философский словарь./Под ред. И.Т. Фролова. – 7-е изд. М.,2001. С.493.

2 Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1991. С. 262.

3 Там же. С.278 –279.

1 Рикёр П. История и истина. СПб., 2002. С. 35-36.

2 Рикёр П. История и истина. СПб., 2002. С. 35-36.

1 Зотов В.А. Современная западная философия: Учебник. М., 2001. С.744.

2 См.: Васильева Т.Е.Истоки философской герменевтики (Критический анализ философии П. Рикёра): Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук: (09.00.03)-МГПИ им. Ленина. - М.,1981.-16с.; Зотов А.Ф. Поиски синтеза: Поль Рикёр. / Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебник. М., 2001. С. 742 – 778.

1 Ревель Ж.История и социальные науки во Франции. На примере эволюции школы «Анналов» // Новая и новейшая история. – 1998. №6. – С.81 – 82.

2 Деятельность Рикёра получила признание среди французских историков после публикации трёхтомного труда – Ricoeur P.Temps et recit. Paris, 1983 – 1985. Наряду с Рикёром и Серто заслуживают упоминания другие имена, ряд которых широко известен: в герменевтике это Ханс-Георг Гадамер, в интерпретирующей антропологии – Клиффорд Гритц, среди французов – поистине необычный пример превращения философа в историка – Жан Рансьер.

1 См.: Вен П. Как пишут историю. Опыт эпистемологии. М.: Научный мир, 2003. – 394 с.

2 См.также: Рикёр Поль. История и истина. / Пер. с франц. И.С.Вдовиной и А.И. Мачульской. - СПб.: Алетейя, 2002. - 400 с. (Изд-е 1955 г.); Рикёр Поль. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. / Пер. с франц. И.С. Вдовиной. - М.: «Канон-пресс-Ц»; «Кучково поле», 2002. - 624 с. (Изд-я 1963 - 1968 гг.); Ricoeur P. Le memoir, l’histoire, l’oubli. - P.: Seuil, 2000. - (5), IV, 685 p.-(L’ordre philosophique). / (Историческая память, забвение и эпистемология исторических наук: очерки феноменологической герменевтики); Гадамер Г.-Г. Истина и метод: основы философской герменевтики:Пер.с нем. М.:Прогресс,1988.-699 с.; Вжосек В.Метаморфозы метафор. Неклассическая историография в кругу эпистемологии истории // Вопросы методологии. - М.,1995.-№1-2.-С.84 - 101; Вжосек В.Интерпретация человеческих действий, между модернизмом и постмодернизмом // Проблемы исторического познания.-1999.- С.152-161 / Материалы международной конференции. Москва,19-21 мая 1996 г.; РАН ИВИ; Кузнецов В.Г.Герменевтика и гуманитарное познание. - М.:Изд-во МГУ,1991.-191с.

3 Хвостова К.В., Финн В.К. Гносеологические и логические проблемы исторической науки / Учебное пособие для высших учебных заведений. – М.: Наука, 1995.С. 72.

1 См.: Ricoeur P. Hermeneutics and the Human Sciences. Cambridge, 1981; Таллер М. Что такое «источнико-ориентированная обработка данных. Что такое историческая информатика?» // История и компьютер. С. 5 - 18.

2 В сокращённом виде идеи этой работы изложены в статье, опубликованной в 2000 году: Ricoeur P.L’écriture de l’histoire et la représentation du passé //Annales:Histoire,sciences sociales. -P.,2000.-A.55.-№4.-Р.731 -747.См. также перевод на русский язык: Рикёр П. Память, история, забвение. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. – 728 с.

3 См.: Martin J.-C. Histoire, memoire et oubli pour un autre regime d’historicite // Rev.d’histoire mod.et contemporaine. P., 2000.-T.47, №4. - Р.783 - 804.

4 См.: Ricoeur P.L’écriture de l’histoire et la représentation du passé //Annales:Histoire,sciences sociales. -P.,2000.-A.55.-№4.-Р.731 -747.; или в русском переводе: Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого / Анналы на рубеже веков – антология. Пер. с франц. М., 2002. С. 23 – 41.

5 Мунье Э. Манифест персонализма. М., 1999. С. 461.

6 Н.С. Розов. Возможность теоретической истории: ответ на вызов Карла Поппера // Вопросы философии. 1995. №12. С. 55.

1 Гуревич А.Я. Теория формаций и реальность истории // Вопросы философии. 1990. №11. С. 42; Н.С. Розов. Возможность теоретической истории: ответ на вызов Карла Поппера // Вопросы философии. 1995. №12. С.61.

2 См.: Вдовина И.С.Французский персонализм (1932-1982). М.,1990.

3 Смирнов В.П. Франция в XX веке: Пособие для вузов. М., 2001. С.126.

4 Мунье Э. Манифест персонализма. М., 1999. С.467 –468.

5 Там же. С.472.

6 Мунье Э. Манифест персонализма. М., 1999. С.471.

1 Там же. С.473 – 475.

2 См.: Leroux A.Une societe a vivre: Refonder le personnalisme.-P., 1999.

3 Н.С. Розов. Возможность теоретической истории: ответ на вызов Карла Поппера//Вопросы философии. 1995. №12. С.57.

4 См.: Зайцева О.В. Категория бытия в философии М. Мерло-Понти: Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук: (09.00.03). М.,2000; Щербакова Л.Б. Социальная философия Мориса Мерло-Понти: Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук: (22.00.01). М.,1996.

1 Merlo-Ponty M. Phénoménologie de la perception. P.,1945. P.519.

2 Merlo-Ponty M. La structure du comportement. P., 1960. P.227, 241.

3 Сергейчик Е.М. Философия истории. СПб., 2002. С. 525.

4 См.: Смирнова Н.М.Феноменологическая альтернатива классического обществоведения: Автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора философских наук (09.00.11.) / РАН,Ин-т философии. М., 1997; Юрганов А.А. Опыт исторической феноменологии // Вопросы истории. - М.,2001.-№9.-С.36-52.

5 Lyotard J.-F. La phénoménologie. P., 1954. P.40 –41.

1 Декомб В. Современная французская философия. М.,2000. С.72.

2 Сергейчик Е.М Философия истории. СПб., 2002. С.595.

1 Рикёр П. История и истина / Пер. с франц. СПб.: Алетейя, 2002. С. 38.

2 Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике./Пер. с франц. М.,2002. С. 36.

3 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М.,1988. С. 355.

4 Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебник. М., 2001. С. 747.

5 Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебник. М., 2001. С. 752.

1 Рикёр П. Конфликт интерпретаций. М., Очерки о герменевтике./Пер. с франц. М.,2002. С.13.

2 Мунье Э. Манифест персонализма. М.,1999. С. 466.

3 Садыков М.Б. Интерпретация как метод исторического познания./ Clio moderna. Зарубежная история и историография: Сборник научных статей. Выпуск 4 / Казань, 2003. С. 6 – 7.

1 Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебник. М., 2001. С.754 – 755.

2 Рикёр П. Конфликт интерпретаций. М., Очерки о герменевтике./Пер. с франц. М.,2002. С.29.

3 Там же. С. 251.

4 Там же. С. 37.

5 Там же. С. 234.

1 См.: Lemarchand L.L’emancipation humaine:une histoire equivoque//Cahiers d’histoire. P.,2000.-№80/81. Р.13-46. (Основные этапы развития цивилизации и проблемы эмансипации человеческой личности: от античности до наших дней.)

2 Рикёр П. Конфликт интерпретаций. М., Очерки о герменевтике./Пер. с франц. М.,2002. С. 224 – 225.

1 Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебник. М., 2001. С.765.

2 Рикёр П. Конфликт интерпретаций. М., Очерки о герменевтике./Пер. с франц. М.,2002. С. 49.

3 Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебник. М., 2001. С. 767.

1 Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебник. М., 2001. С.768.

2 Рикёр П. Конфликт интерпретаций. М., Очерки о герменевтике./Пер. с франц. М.,2002. С. 129.

3 Гуревич А.Я. «Новая историческая наука» во Франции: достижения и трудности (критические заметки медиевиста) / История и историки. 1981. М.,1985. С. 122.

4 Рикёр П. Конфликт интерпретаций. М., Очерки о герменевтике./Пер. с франц. М.,2002. С. 143.

1 Рикёр П. Конфликт интерпретаций. М., Очерки о герменевтике./Пер. с франц. М.,2002. С. 345.

2 Там же. С. 379.

3 Там же. С.411.

4 Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого./ Анналы на рубеже веков. Антология. М., 2002. С. 23.

5 Там же. С. 26.

6 Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого / Анналы на рубеже веков. Антология. М., 2002. С. 27.

1 Сергейчик Е.М Философия истории. СПб., 2002. С.594.

2 См.: Certeau M. de. L’écriture de l’histoire. P., 1969.

3 Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого./ Анналы на рубеже веков. Антология. М., 2002. С. 29.

1 Смирнов В.П. Историческая наука и политика в России в период «перестройки»/ Clio moderna. Зарубежная история и историография: Сборник научных статей. Выпуск 3 /Казань, 2002. С. 17.

2 Блок М. Апология истории, или ремесло историка. М.,1973. С.36 –45.

3 Рикёр П. Истина в познании истории // Рикёр П.История и истина. СПб.,2002. С. 40.

4 См.: Калимонов И.К. Концепция генезиса феодализма в трудах французских историков («методическая школа» и школа «новой истории») //Актуальные вопросы отечественной и всеобщей истории: Внутривузовский сборник статей. Казань, 1991.

5 Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого./ Анналы на рубеже веков. Антология. М., 2002. С. 31.

6 Там же. С. 32.

7 Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого./ Анналы на рубеже веков. Антология. М., 2002. С.33.

1 См.: Braudel F. Histoire et sciences sociale. La longue dureé // Annales ESC. 1958. Vol. 13.№4. P. 725 – 753.

2 Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого.// Анналы на рубеже веков. Антология. М., 2002. С. 33.

3 Розов Н.С. Возможность теоретической истории: ответ на вызов Карла Поппера // Вопросы философии. М. 1995. №12. С. 55.

4 Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого.// Анналы на рубеже веков. Антология. М., 2002. С. 34.

5 См.: Beauvois Y.,Blondel-Lucas C.Clio, l’ignorance et le XX-e siecle //Diogen.-P., 1995.-№169.-P.156-168. (Методы и границы исторического познания. На материале истории XX века); Ревель Ж. Микроисторический анализ и конструирование социального//Одиссей: Человек в истории. 1996.Ремесло историка на исходе XX века. С.110-127. (Современная методологическая ситуация в социальной истории); Riot-Sarcey M. L’historiographie française et la concept de «genre»//Revue d’histoire moderne et contemporaine.-P.,2000.-T.-47,№4.-Р.805-814./(Проблема жанра во французской историографии: теоретические аспекты); Farge, Arlette.Des lieux pour l’histoire.-France:Editions du Seuil,1997. (Основания для истории).

1 Философский словарь / Под ред. И.Т. Фролова. – 7-е изд. М.,2001. С. 211 –212.

2 Там же. С. 161 –162.

3 Философский словарь / Под ред. И.Т. Фролова. – 7-е изд. М.,2001. С. 493.

1 Рикёр П. История и истина. СПб., 2002. С.41.

2 Там же. С. 42.

3 Сергейчик Е.М Философия истории. СПб., 2002. С.595.




Каталог: bin files
bin files -> Образование в человеческом измерении
bin files -> Программа спецкурса для студентов исторического факультета
bin files -> Философская антропология
bin files -> Учебное пособие по курсу эстетики для студентов философского факультета Казань 2009
bin files -> Программа дисциплины введение в специальность цикл дс. Р. 07 Специальность 020100 философия Принята на заседании кафедры философии
bin files -> Всемирная история
bin files -> История зарубежной философии (античная философия)
bin files -> Р. М. Валеев, Темирбеков М. Н. А


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница