Тема урока Любовь в рассказе А


Гражданская война – острое столкновение между социальными группами, политическими партиями, гражданами одного государства за власть



страница59/72
Дата21.08.2018
Размер2.56 Mb.
1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   72

Гражданская война – острое столкновение между социальными группами, политическими партиями, гражданами одного государства за власть.

Причины и характеристика Гражданской войны


1)Обострение социально-экономических и политических противоречий в результате смены власти и изменения формы собственности.

2) Доминирование в обществе психологической установки на конфронтацию и решение вопросов политики и повседневной жизни с оружием в руках.

3) Крах демократической альтернативы развития страны в связи с разгоном учредительного собрания большевиками.

4) Отсутствие опыта политического и социального компромисса между различными политическими силами и социальными группами.

5)Неприятие политическими противниками большевиков Брестского мира с Германией.

6) Экономическая политика большевиков в городе и деревне весной-летом 1918 г.

7) Иностранное военное вмешательство во внутренние дела России.

Красные” – часть пролетариата, беднейшее крестьянство, часть интеллигенции.

Белые” – буржуазия, помещики, часть офицерства, часть интеллигенции, зажиточное и среднее крестьянство, часть пролетариата.
Война вошла в каждый дом. И порой люди становились под знамена “белых” или “красных” просто под воздействием обстоятельств.


Все участники Гражданской войны и “белые” и “красные” выступали за Россию, за её завтрашний день, который каждый из них представлял по-своему. В годы Гражданской войны Россия потеряла 12 млн. человек (цифра не окончательная)

Гражданская война предстает в “Донских рассказах” М. Шолохова как трагедия, как путь расчеловечивания, как катастрофа, в которой рушатся все человеческие связи, нравственные, моральные законы, традиции народа.

Но за изображением обоюдной жестокости открывается авторский идеал незлобливости и всепрощения. М. Шолохов в своих ранних рассказах показывает, что вопреки ужасу и хаосу, смерти и разрухе, охвативших Россию в начале XX века, душа народа неизменно остается живой, чистой. Самые обычные люди всегда сохраняют в себе и ностальгию по прежней мирной жизни, и память о человеческом в человеке, и страстную мечту о грядущем счастье.



Родинка

Отец и сын встретились во время боя. В ходе боя отец убивает сына. Атаман, снимая сапоги, увидел родинку такую же, как и у него. Он понял, что убил собственного сына)Атаман застрелился. Автор “убивает” своих героев; это символизирует то, что жизнь людей разъединила, а смерть – объединила.

 


Продкомиссар”

 Главный герой рассказа – продкомиссар Игнат Бодягин, который приехал в родную станицу во главе продотряда для сбора хлеба. Отец оказался одним из тех казаков, которые выступали против изъятия хлебы. Он так же участвовал в убийстве одного из красноармейцев, за что и был приговорен к расстрелу. Именно в этот момент и происходит встреча отца и сына. Белые напали на продотряд. Отступая, Бодягин и его товарищ встретили замерзающего мальчика. Но уставшая лошадь не могла выдержать двоих и тогда Игнат принимает решение остаться и задержать бандитов, чтобы дать мальчику спастись. Игнат и его товарищ погибают.



 “Чужая кровь”

В донской станице проживает дед Гаврила. Он потомственный казак, верой и правдой служивший Отечеству. Гаврила проводил сына в армию и теперь ждет, не дождется его возвращения. От сына давно не было вестей. Пётр пошел служить, следуя казачьей традиции. Идет служить на стороне “белых. Дед Гаврила испытывает ненависть к “красным”, нарушившим исконный быт казачьей станицы и оказавшимся с его Петром по разные стороны. Таким образом, любовь к сыну породила ненависть и злобу по отношению к его врагам. При первой встрече с продотрядниками Гаврила испытал ненависть к ним, и особенно к их командиру. Но узнав, что они мертвы “… в дрогнувшем от ужаса сердце…” не было уже той злобы. Гаврила увидел, что командир продотряда – это молодой человек, очевидно ровесник его погибшего сына. Продкомиссар оказался жив и тогда Гаврила и его старуха выхаживают раненого, назвав его в честь своего сына “Пётр”. Таким образом, в герое побеждают человеческое, а не классовое начало. Любовь побеждает ненависть и порождает новое чувство – терпимость к “идейным врагам”. Очевидно, не случайно, что именно в сердце этого старого казака побеждают эти чувства




Михаил Шолохов. Родинка.

I

На столе гильзы патронные, пахнущие сгоревшим порохом, баранья кость, полевая карта, сводка, уздечка наборная с душком лошадиного пота, краюха хлеба. Все это на столе, а на лавке тесаной, заплесневевшей от сырой стены, спиной плотно к подоконнику прижавшись, Николка Кошевой, командир эскадрона сидит. Карандаш в пальцах его иззябших, недвижимых. Рядом с давнишними плакатами, распластанными на столе, — анкета, наполовину заполненная. Шершавый лист скупо рассказывает: Кошевой Николай.Командир эскадронаЗемлеробЧлен РКСМ.

Против графы «возраст» карандаш медленно выводит: 18 лет.

Плечист Николка, не по летам выглядит. Старят его глаза в морщинках лучистых и спина, по-стариковски сутулая.

— Мальчишка ведь, пацаненок, куга зеленая, — говорят шутя в эскадроне, — а подыщи другого, кто бы сумел почти без урона ликвидировать две банды и полгода водить эскадрон в бои и схватки не хуже любого старого командира!

Стыдится Николка своих восемнадцати годов. Всегда против ненавистной графы «возраст» карандаш ползет, замедляя бег, а Николкины скулы полыхают досадным румянцем. Казак Николкин отец, а по отцу и он — казак. Помнит, будто в полусне, когда ему было лет пять-шесть, сажал его отец на коня своего служивского.

— За гриву держись, сынок! — кричал он, а мать из дверей стряпки улыбалась Николке, бледнея, и глазами широко раскрытыми глядела на ножонки, окарачившие острую хребтину коня, и на отца, державшего повод.

Давно это было. Пропал в германскую войну Николкин отец, как в воду канул. Ни слуху о нем, ни духу. Мать померла. От отца Николка унаследовал любовь к лошадям, неизмеримую отвагу и родинку, такую же, как у отца, величиной с голубиное яйцо, на левой ноге, выше щиколотки. До пятнадцати лет мыкался по работникам, а потом шинель длинную выпросил и с проходившим через станицу красным полком ушел на Врангеля. Летом нонешним купался Николка в Дону с военкомом. Тот, заикаясь и кривя контуженную голову, сказал, хлопая Николку по сутулой и черной от загара спине:

— Ты того... того... Ты счастли...счастливый! Ну, да, счастливый! Родинка — это, говорят, счастье.

Николка ощерил зубы кипенные, нырнул и, отфыркиваясь, крикнул из воды:

— Брешешь ты, чудак! Я с мальства сирота, в работниках всю жизнь гибнул, а он — счастье!..

И поплыл на желтую косу, обнимавшую Дон.



II

Хата, где квартирует Николка, стоит на яру над Доном. Из окон видно зеленое расплескавшееся Обдонье и вороненую сталь воды. По ночам в бурю волны стучатся под яром, ставни тоскуют, захлебываясь, и чудится Николке, что вода вкрадчиво ползет в щели пола и, прибывая, трясет хату.


Хотел он на другую квартиру перейти, да так и не перешел, остался до осени. Утром морозным на крыльцо вышел Николка, хрупкую тишину ломая перезвоном подкованных сапог. Спустился в вишневый садик и лег на траву, заплаканную, седую от росы. Слышно, как в сарае уговаривает хозяйка корову стоять спокойно, телок мычит требовательно и басовито, а о стенки цыбарки вызванивают струи молока.

Во дворе скрипнула калитка, собака забрехала. Голос взводного:

— Командир дома?

Приподнялся на локтях Николка.

— Вот он я! Ну, чего там еще?

— Нарочный приехал из станицы. Говорит, банда пробилась из Сальского округа, совхоз Грушинский заняла...

— Веди его сюда.

Тянет нарочный к конюшне лошадь, по́том горячим облитую. Посреди двора упала та на передние ноги, потом — на бок, захрипела отрывисто и коротко и издохла, глядя стекленеющими глазами на цепную собаку, захлебнувшуюся злобным лаем. Потому издохла, что на пакете, привезенном нарочным, стояло три креста и с пакетом этим скакал сорок верст, не передыхая, нарочный.

Прочитал Николка, что председатель просит его выступить с эскадроном на подмогу, и в горницу пошел, шашку цепляя, думал устало: «Учиться бы поехать куда-нибудь, а тут банда... Военком стыдит: мол, слова правильно не напишешь, а еще эскадронный... Я-то при чем, что не успел приходскую школу окончить? Чудак он... А тут банда... Опять кровь, а я уж уморился так жить... Опостылело все...»

Вышел на крыльцо, заряжая на ходу карабин, а мысли, как лошади по утоптанному шляху, мчались:«В город бы уехать... Учиться б...»

Мимо издохшей лошади шел в конюшню, глянул на черную ленту крови, точившуюся из пыльных ноздрей, и отвернулся.

III

По кочковатому летнику, по колеям, ветрами облизанным, мышастый придорожник кучерявится, лебеда и пышатки густо и махровито лопушатся. По летнику сено когда-то возили к гумнам, застывшим в степи янтарными брызгами, а торный шлях улегся бугром у столбов телеграфных. Бегут столбы в муть осеннюю, белесую, через лога и балки перешагивают, а мимо столбов шляхом глянцевитым ведет атаман банду — полсотни казаков донских и кубанских, властью советской недовольных. Трое суток, как набедившийся волк от овечьей отары, уходят дорогами и целиною бездорожно, а за ним вна́зирку — отряд Николки Кошевого.

Отъявленный народ в банде, служивский, бывалый, а все же крепко призадумывается атаман: на стременах привстает, степь глазами излапывает, версты считает до голубенькой каемки лесов, протянутой по ту сторону Дона.

Так и уходят по-волчьи, а за ними эскадрон Николки Кошевого следы топчет.

Днями летними, погожими в степях донских, под небом густым и прозрачным звоном серебряным вызванивает и колышется хлебный колос. Это перед покосом, когда у ядреной пшеницы гарновки ус чернеет на колосе, будто у семнадцатилетнего парня, а жито дует вверх и норовит человека перерасти.

Бородатые станичники на суглинке, по песчаным буграм, возле левад засевают клинышками жито. Сроду не родится оно, издавна десятина не дает больше тридцати мер, а сеют потому, что из жита самогон гонят, яснее слезы девичьей; потому, что исстари так заведено, деды и прадеды пили, а на гербе казаков Области Войска Донского, должно, недаром изображен был пьяный казак, телешом сидящий на бочке винной. Хмелем густым и ярым бродят по осени хутора и станицы, нетрезво качаются красноверхие папахи над плетнями из краснотала.

По тому самому и атаман дня не бывает трезвым, потому-то все кучера и пулеметчики пьяно кособочатся на рессорных тачанках.
Семь лет не видал атаман родных куреней. Плен германский, потом Врангель, в солнце расплавленный Константинополь, лагерь в колючей проволоке, турецкая фелюга со смолистым соленым крылом, камыши кубанские, султанские, и — банда.

Вот она, атаманова жизнь, коли назад через плечо оглянуться. Зачерствела душа у него, как летом в жарынь черствеют следы раздвоенных бычачьих копыт возле музги степной. Боль, чудна́я и непонятная, точит изнутри, тошнотой наливает мускулы, и чувствует атаман: не забыть ее и не залить лихоманку никаким самогоном. А пьет — дня трезвым не бывает потому, что пахуче и сладко цветет жито в степях донских, опрокинутых под солнцем жадной черноземной утробой, и смуглощекие жалмерки по хуторам и станицам такой самогон вываривают, что с водой родниковой текучей не различить.



IV

Зарею стукнули первые заморозки. Серебряной проседью брызнуло на разлапистые листья кувшинок, а на мельничном колесе поутру заприметил Лукич тонкие разноцветные, как слюда, льдинки.

С утра прихворнул Лукич: покалывало в поясницу, от боли глухой но̀ги сделались чугунными, к земле липли. Шаркал по мельнице, с трудом передвигая несуразное, от костей отстающее тело. Из просорушки шмыгнул мышиный выводок; поглядел кверху глазами слезливо-мокрыми: под потолком с перекладины голубь сыпал скороговоркой дробное и деловитое бормотание. Ноздрями, словно из суглинка вылепленными, втянул дед вязкий душок водяной плесени и запах перемолотого жита, прислушался, как нехорошо, захлебываясь, сосала и облизывала сваи вода, и бороду мочалистую помял задумчиво.

На пчельнике прилег отдохнуть Лукич. Под тулупом спал наискось, распахнувши рот, в углах губ бороду слюнявил слюной клейкой и теплой. Сумерки густо измазали дедову хатенку, в молочных лоскутьях тумана застряла мельница...


А когда проснулся — из лесу выехало двое конных. Один из них крикнул деду, шагавшему по пчельнику:

— Иди сюда, дед!

Глянул Лукич подозрительно, остановился. Много перевидал он за смутные года таких вот вооруженных людей, бравших не спрошаючи корм и муку, и всех их огулом, не различая, крепко недолюбливал.

— Живей ходи, старый хрен!

Промеж ульев долбленых двинулся Лукич, тихонько губами вылинявшими беззвучно зашамкал, стал поодаль от гостей, наблюдая искоса.

— Мы — красные, дедок...Ты нас не бойся, — миролюбиво просипел атаман. — Мы за бандой гоняемся, от своих отбились... Може, видел вчера отряд тут проходил?

— Были какие-то.

— Куда они пошли, дедушка?

— А холера их ведает!

— У тебя на мельнице никто из них не остался?

— Нетути, — сказал Лукич коротко и повернулся спиной.

— Погоди, старик. — Атаман с седла соскочил, качнулся на дуговатых ногах пьяно и, крепко дохнув самогоном, сказал: — Мы, дед, коммунистов ликвидируем... Так-то!.. А кто мы есть, не твоего ума дело! — Споткнулся, повод роняя из рук. — Твое дело зерна на семьдесят коней приготовить и молчать... Чтобы в два счета!.. Понял? Где у тебя зерно?

— Нетути, — сказал Лукич, поглядывая в сторону.

— А в энтом амбаре что?

— Хлам, стало быть, разный... Нетути зерна!

— А ну, пойдем!

Ухватил старика за шиворот и коленом потянул к амбару кособокому, в землю вросшему. Двери распахнул. В закромах просо и чернобылый ячмень.

— Это тебе что, не зерно, старая сволочуга?

— Зерно, кормилец... Отмол это... Год я его по зернушку собирал, а ты конями потравить норовишь...

— По-твоему, нехай наши кони с голоду дохнут? Ты что же это — за красных стоишь, смерть выпрашиваешь?


— Помилуй, жалкенький мой! За что ты меня?— Шапчонку сдернул Лукич, на колени жмякнулся, руки волосатые атамановы хватал, целуя...

— Говори: красные тебе любы?

— Прости, болезный!.. Извиняй на слове глупом. Ой, прости, не казни ты меня, — голосил старик, ноги атамановы обнимая.

— Божись, что ты не за красных стоишь... Да ты не крестись, а землю ешь!..

Ртом беззубым жует песок из пригоршней дед и слезами его подмачивает.

— Ну, теперь верю. Вставай, старый!

И смеется атаман, глядя, как не встанет на занемевшие ноги старик. А из закромов тянут наехавшие конные ячмень и пшеницу, под ноги лошадям сыплют и двор устилают золотистым зерном.

V

Заря в тумане, в мокрети мглистой.

Миновал Лукич часового и не дорогой, а стежкой лесной, одному ему ведомой, затрусил к хутору через буераки, через лес, насторожившийся в предутренней чуткой дреме.

До ветряка дотюпал, хотел через прогон завернуть в улочку, но перед глазами сразу вспухли неясные очертания всадников.

— Кто идет? — окрик тревожный в тишине.

— Я это... — шамкнул Лукич, а сам весь обмяк, затрясся.

— Кто такой? Что — пропуск? По каким делам шляешься?

— Мельник я... С водянки тутошней. По надобностям в хутор иду.

— Каки-таки надобности? А ну, пойдем к командиру! Вперед иди...— крикнул один, наезжая лошадью.

На шее почуял Лукич парны́е лошадиные губы и, прихрамывая, засеменил в хутор.

На площади у хатенки, черепицей крытой, остановились. Провожатый, кряхтя, слез с седла, лошадь
привязал к забору и, громыхая шашкой, взошел на крыльцо.

— За мной иди!..

В окнах огонек маячит. Вошли.

Лукич чихнул от табачного дыма, шапку снял и торопливо перекрестился на передний угол.

— Старика вот задержали. В хутор правился.

Николка со стола приподнял лохматую голову, в пуху и перьях, спросил сонно, но строго:

— Куда шел?

Лукич вперед шагнул и радостью поперхнулся.

— Родимый, свои это, а я думал — опять супостатники энти... Заробел дюже и спросить побоялся... Мельник я. Как шли вы через Митрохин лес и ко мне заезжали, еще молоком я тебя, касатик, поил... Аль запамятовал?..

— Ну, что скажешь?

— А то скажу, любезный мой: вчерась затемно наехали ко мне банды эти самые и зерно начисто стравили коньми!.. Смывались надо мною... Старший ихний говорит: присягай нам, в одну душу, и землю заставил есть.

— А сейчас они где?

— Тамотко и есть. Водки с собой навезли, лакают, нечистые, в моей горнице, а я сюда прибег доложить вашей милости, может хоть вы на них какую управу сыщете.

— Скажи, чтоб седлали!.. — С лавки привстал, улыбаясь деду, Николка и шинель потянул за рукав устало.



VI

Рассвело.

Николка, от ночей бессонных зелененький, подскакал к пулеметной двуколке.

— Как пойдем в атаку — лупи по правому флангу. Нам надо крыло ихнее заломить!

И поскакал к развернутому эскадрону.

За кучей чахлых дубков на шляху показались конные — по четыре в ряд, тачанки в середине.


— Намётом! — крикнул Николка и, чуя за спиной нарастающий грохот копыт, вытянул своего жеребца плетью.

У опушки отчаянно застучал пулемет, а те, на шляху, быстро, как на учении, лавой рассыпались.

***

Из бурелома на бугор выскочил волк, репьями увешанный. Прислушался, угнув голову вперед. Невдалеке барабанили выстрелы, и тягучей волной колыхался разноголосый вой.



Тук! — падал в ольшанике выстрел, а где-то за бугром, за пахотой эхо скороговоркой бормотало: так!

И опять часто: тук, тук, тук!.. А за бугром отвечало: так! так! так!..

Постоял волк и не спеша, вперевалку, потянул в лог, в заросли пожелтевшей нескошенной куги...

— Держись!.. Тачанок не кидать!.. К перелеску... К перелеску, в кровину мать! — кричал атаман, привстав на стременах.

А возле тачанок уж суетились кучера и пулеметчики, обрубая постромки, и цепь, изломанная беспрестанным огнем пулеметов, уже захлестнулась в неудержимом бегстве.

Повернул атаман коня, а на него, раскрылатившись, скачет один и шашкой помахивает. По биноклю, метавшемуся на груди, по бурке догадался атаман, что не простой красноармеец скачет, и поводья натянул. Издалека увидел молодое безусое лицо, злобой перекошенное, и сузившиеся от ветра глаза. Конь под атаманом заплясал, приседая на задние ноги, а он, дергая из-за пояса зацепившийся за кушак маузер, крикнул:

— Щенок белогубый!.. Махай, махай, я тебе намахаю!..

Атаман выстрелил в нараставшую черную бурку. Лошадь, проскакав саженей восемь, упала, а Николка бурку сбросил, стреляя, перебегал к атаману ближе, ближе...

За перелеском кто-то взвыл по-звериному и осекся. Солнце закрылось тучей, и на степь, на шлях, на
лес, ветрами и осенью отерханный, упали плывущие тени.

«Неук, сосун, горяч, через это и смерть его тут налапает», — обрывками думал атаман и, выждав, когда у того кончилась обойма, поводья пустил и налетел коршуном.

С седла перевесившись, шашкой махнул, на миг ощутил, как обмякло под ударом тело и послушно сползло наземь. Соскочил атаман, бинокль с убитого сдернул, глянул на ноги, дрожавшие мелким ознобом, оглянулся и присел сапоги снять хромовые с мертвяка. Ногой упираясь в хрустящее колено, снял один сапог быстро и ловко. Под другим, видно, чулок закатился:не скидается. Дернул, злобно выругавшись, с чулком сорвал сапог и на ноге, повыше щиколотки, родинку увидел с голубиное яйцо. Медленно, словно боясь разбудить, вверх лицом повернул холодеющую голову, руки измазал в крови, выползавшей изо рта широким бугристым валом, всмотрелся и только тогда плечи угловатые обнял неловко и сказал глухо:

— Сынок!.. Николушка!.. Родной!.. Кровинушка моя...

Чернея, крикнул:

— Да скажи же хоть слово! Как же это, а?

Упал, заглядывая в меркнущие глаза; веки, кровью залитые, приподымая, тряс безвольное, податливое тело... Но накрепко закусил Николка посинелый кончик языка, будто боялся проговориться о чем-то неизмеримо большом и важном.

К груди прижимая, поцеловал атаман стынущие руки сына и, стиснув зубами запотевшую сталь маузера, выстрелил себе в рот...



***

А вечером, когда за перелеском замаячили конные, ветер донес голоса, лошадиное фырканье и звон стремян, — с лохматой головы атамана нехотя сорвался коршун-стервятник. Сорвался и растаял в сереньком, по-осеннему бесцветном небе.



1924
Вопросы к беседе по рассказу М. Шолохова « Родинка»


  • Как вы думаете, можно ли по первым строкам “расшифровать” рассказ, то есть определить, о чем он и как закончится? Ответ: рассказ с первой строчки будто дымится кровью. Он словно начинается невидимой смертью – ликвидацией банды. И если произведение начинается смертью, то смертью и закончится. Зло порождает зло.

  • Обратите внимание на детали: “баранья кость”, “лошадиный пот”. Что они означают? Ответ: “баранья кость” - своеобразный символ чего-то звериного, нечеловеческого, которое будто бы наваливается на нас с первой строчки рассказа; а “лошадиный пот” - символ загнанности в произведении.

  • Кто чувствует себя загнанным в рассказе? Ответ: главные герои: Николка и его отец, атаман банды.

  • Как изображает автор душевное состояние Николки в начале рассказа?

  • Какую роль в произведении играют портрет героя и его воспоминания о детстве? Ответ: жизнь Николки Кошевого, эскадронного командира, выбилась из привычного русла, привычной нормы. Об этом свидетельствует портрет героя. Шолохов подчеркивает противоречие между юным возрастом и тем суровым жизненным опытом, который дала ему гражданская война. “Плечист Николка, не по летам выглядит. Старят его глаза в морщинках лучистых и спина по-стариковски сутулая”. (А ему 18 лет). В воспоминаниях героя о детстве ощущается тоска по нормальной мирной жизни.

  • О чем думает Николка? Ответ: “Опять кровь – уморился так жить – опостылело все”.

  • Какой мотив возникает в размышлениях героя? Ответ: мотив очерствения души. Антиподом юного героя становится Атаман банды – родной отец Николки.

  • Как раскрывается душевное состояние Атамана?

  • Какую роль в его раскрытии играет пейзаж 3 главы? Ответ: “Зачерствела душа у него, как летом в жарынь черствеют следы бычьих копыт возле музги степной”,- пишет Шолохов об Атамане. Это же очерствение души, одичание подчеркивается и сравнением атамана с волком. “Ведет Атаман банду… как набедивший волк от овечьей отары, уходит дорогою и целиною бездорожно”. Тоска по утраченной жизни звучит и в пейзаже плодородной земли, увиденном глазами бывшего земледельца, ставшего Атаманом банды. “Боль, чудная и непонятная, точит изнутри, тошнотой наливает мускулы”.

  • Что общего в жизни Николки и Атамана? Ответ: их жизнь выбилась из привычного русла, они “загнаны”.

  • Почему? Ответ: герои оторвались от своей прежней жизни, своих традиций.

  • Каков центральный конфликт рассказа? В чем его трагизм? Ответ: конфликт между белыми и красными уступает место другому, более важному – между веками складывавшимися нормами человеческой жизни и бесчеловечностью братоубийственной войны.

  • Когда этот конфликт достигает своей кульминации?

  • Как осознается Атаманом убийство Николки? Ответ: убийство врага, оправданное ситуацией войны, осознается героем как детоубийство, грех, которому нет оправдания, который можно искупить только смертью.

  • Какие литературные ассоциации возникают у вас при чтении этого эпизода?






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   72


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница