Сто восемь минут…



страница6/17
Дата17.08.2018
Размер1.16 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
Но случилось иначе. Подвело Григория как раз его «гусарство». Случилось это уже после полета Титова. Стычка с военным патрулем, который задержал Нелюбова (и двух его товарищей. - О.И.) на железнодорожной платформе, дерзкая надменность в комендатуре грозила рапортом командованию. Руководство Центра упросило дежурного по комендатуре не посылать рапорта. Тот скрепя сердце согласился, если Нелюбов извинится. Нелюбов извиняться отказался. Рапорт ушел вверх. Разгневанный Каманин отдал распоряжение отчислить всех троих…

Трагически сложилась судьба Нелюбова. Из отряда он был направлен в одну из частей ВВС на Дальний Восток. Нелюбов всем рассказывал, что он тоже был космонавтом, был даже дублером Гагарина! Не все верили ему. Он переживал большой душевный кризис…

В выписке из рапорта я прочел (воспроизвожу дословно): «18 февраля 1966 года в пьяном состоянии был убит проходящим поездом на железнодорожном мосту станции Ипполитовка Дальневосточной железной дороги». Винить здесь судьбу, мне кажется, нельзя. Судьба была благосклонна к Нелюбову. Просто не хватило у человека сил сделать свою жизнь, так счастливо и интересно начавшуюся…»
В 16 часов 10 апреля в МИКе, в небольшом зале на втором этаже, состоялось торжественное заседание Государственной комиссии. Все руководство, главные конструкторы, медики, ученые. Столы составлены буквой «П». В середине – председатель Госкомиссии – Константин Николаевич Руднев. Рядом Королев, Келдыш. По одну сторону Глушко, Пилюгин, министр Зверев, Исаев, Алексеев, Бушуев, Черток… против них маршал Москаленко, руководство ВВС, Каманин, Карпов, Яздовский, Газенко, космонавты.

В зале кинооператоры. Володя Суворов буквально впился в видоискатель своей камеры, на сей раз не «Конвас», а какой-то тяжелой, на штативе. Волновался очень, даже побелел…Помню, умолкли негромкие разговоры, затихли возившиеся киношники. Поднялся Константин Николаевич Руднев.

– Товарищи, разрешите открыть заседание Государственной комиссии. Слово о готовности ракеты-носителя и космического корабля «Восток» имеет Главный конструктор академик Королев Сергей Павлович.

Я внимательно смотрел на него. Да не только я. Все тогда смотрели на этого человека, который, не сворачивая ни на шаг, шел к своей цели, цели всей жизни. Только благодаря его настойчивости, его риску и упорству «Восток» был создан в 1961 году. И именно в 1961-м, а не позже, хотя много сторонников было отложить это событие на более позднее время. Этот человек не побоялся взять на себя ответственность за подготовку корабля, за осуществление полета на нем. Первого в мире полета…

Он поднялся. Внешне казался очень спокойным. Как всегда, не громко, без пафоса и торжественности начал говорить:

– Товарищи! Намеченная…– он на секунду запнулся, но тут же продолжил,– В соответствии с намеченной программой в настоящее время закончена подготовка многоступенчатой ракеты-носителя и корабля-спутника «Восток». Ход подготовительных работ и всей предшествовавшей подготовки показывает, что мы можем сегодня решить вопрос об осуществлении первого космического полета человека на корабле-спутнике…

Несколько десятков слов… Так лаконично, строго по-деловому был подведен итог гигантской работs. Сколько дел и событий за этими словами! Вся история нашей космической техники: мечты Циолковского, энтузиазм ГИРДовцев, везших на площадке трамвая завернутую в одеяло первую ракету, первые управляемые ракеты пятидесятых годов, первая межконтинентальная, первые спутники, первые «лунники», попытки долететь до Венеры, до Марса, корабли-спутники, и вот, наконец…

То были первые ступени космической бесконечности, открывшие эру освоения космоса. До тех свершений никто и никогда не свершал подобного. Это все сделал коллектив единомышленников, поддержанный правительством, объединенных одним стремлением, одним желанием, спаянный воедино исключительной волей и эмоциональной заряженностью Главного конструктора – Сергея Павловича Королева.

Теперь известность этого человека, его имени, огромна. Но в скупых строках журналистов конца пятидесятых годов он назывался Главным конструктором без имени, без фамилии. Разумеется, его дела были известны другим главным конструкторам, руководству, но за пределы этого круга его имя старательно не выпускали те, кто должен был хранить «Государственные тайны». Уже без него о нем писали по-разному, но общность оценок была очень велика.

Мстислав Всеволодович Келдыш:

«Преданность делу, необычайный талант ученого и конструктора, горячая вера в свои идеи, кипучая энергия и выдающиеся организаторские способности академика Королева сыграли большую роль в решении сложнейших научных и технических задач, стоявших на пути развития ракетной и космической техники. Он обладал громадным даром и смелостью научного и технического предвидения, и это способствовало претворению в жизнь сложнейших научно-теоретических замыслов»
Писатель Михаил Васильевич Хвастунов, автор книги «Вехи космической эры». 1967 г.:

«Это был человек необыкновенной и в то же время обыкновенной судьбы. По его судьбе, по его характеру можно составить представление о тех, кому советская космонавтика во многом обязана своими успехами. Он типичный представитель великой армии советских ученых штурмующих космос. И в то же время это человек необыкновенный. Он не рядовой этой армии, он ее руководитель, командарм. Он прошел в ней путь от рядового до маршала, от первых гирдовских ракет до стартов к Луне, к Венере, к Марсу…»


Марк Лазаревич Галлай. «Испытано в небе» 1963 г.:

«…Передо мной в полный рост вставал внутренний облик человека, творчески нацеленного на всю жизнь в одном определенном направлении. В этом направлении он и шел. Шел вопреки любым препятствиям и с демонстративным пренебрежением (по крайней мере, внешним) ко всем невзгодам, которые преподнесла ему нелегкая судьба.



Энергичный и дальновидный, умный и нетерпимый, резкий и восприимчивый, вспыльчивый и отходчивый. Большой человек, с большим, сложным, противоречивым характером, которого не смогли деформировать никакие внешние обстоятельства, ломавшие многих людей как тростинки».
О Королеве писали Петр Асташенков, Александр Романов, Ярослав Голованов, Владимир Губарев, делилась своими воспоминаниями его мать Мария Николаевна, его дочь Наталья Сергеевна, соратники, сослуживцы И все же портрет этого человека не написан. Найдутся ли мастера, которым эта работа окажется по плечу?

Стендаль в предисловии к «Жизни Наполеона» писал:

«Одинаково трудно удовлетворить читателей, когда пишешь о предметах либо мало интересных, либо представляющих слишком большой интерес».

Жизнь и работа Сергея Павловича Королева несомненно представляет слишком большой интерес. Не многим людям нашего поколения, да и не только нашего, довелось открывать эру. Новую эру в жизни, в науке, в истории, в будущем планеты Земля. Эру космическую.

Ярослав Голованов в своих «Заметках вашего современника» писал, что он нашел замечательные слова Альберта Эйнштейна, словно специально сказанные о Королеве:

«Так мало людей одного поколения, которые соединяют ясное понимание сущности вещей с сильным чувством глубоко человеческих побуждений и способностью действовать с большой энергией. Когда такой человек покидает нас, образуется пустота, которая кажется невыносимой для тех, кто остается».
Действительно, создать портрет этого человека очень сложно. Но любой портрет, каким бы красочным он ни был написан, должен содержать и неуловимо мелкие штрихи характера человека. Каждый писатель, художник, скульптор знает, какое решающее значение порой имеет, казалось бы, совсем незаметный штрих или блик. Только соединение обобщающего, главного с деталью, с мелочью и создает истинный образ.

Я далек от цели создать портрет Королева. Но некоторые живые черточки его характера, списанные почти с натуры, могут оказаться как раз теми штрихами к его портрету, которыми воспользуются другие.

Один раз судьба уготовила мне встречу с Королевым еще в 1950 году. Тогда при одной из реорганизаций нашего отдела я как парторг узнал в партбюро о назначении к нам нового начальника отдела вместо Бориса Евсеевича Чертока. Через день состоялось знакомство.

– Здравствуйте, товарищи. Я ваш новый начальник отдела. Моя фамилия Янгель. Зовут меня Михаил Кузьмич. Прошу любить и жаловать, как говорят. Будем вместе работать. Наши общие задачи я понимаю так…

Начальник отдела, несмотря на весьма сложную обстановку, довольно быстро осваивался на новом для себя месте. Мне как парторгу надлежало способствовать ускорению этого процесса. Кстати, и Борис Евсеевич этому способствовал в полной мере.

Однажды на расширенном заседании профкома ОКБ подводились итоги работы отделов. Главный конструктор сидел за длинным «совещательным» столом справа от председателя профкома и что-то записывал в маленькую потертую книжечку, распухшую от вложенных в нее листков. Я заметил, что когда он закрывал книжечку, то натягивал на ее переплет тоненькое резиновое колечко.

При обсуждении так называвшихся «классных мест» Главный не очень одобрительно отозвался о работе нашего отдела. Янгеля на заседании не было. Не зная еще характера Королева, я, по молодости и «зелености», позволил себе «принципиально возразить». Весьма скоро я был посажен на место. Но этим не кончилось. Через день, поднимаясь по лестнице с первого этажа на второй, я встретил Королева. Он жестом остановил меня:

– Как ваша фамилия? Вы, значит, в пятом отделе работаете? У Янгеля? Кем? Хорошо-о-о!

Ничего хорошего, надо сказать прямо, в его тоне я не почувствовал. Главный быстро спустился на первый этаж, свернул в наш коридор. Я потихонечку пошел вслед за ним. Он зашел в кабинет Янгеля. Буквально через секунду стало понятно: разговор был крупным. Как только до меня донеслось: «Ваш парторг позволяет себе…» – и что-то там далее, я почувствовал, что лучше мне здесь не болтаться. Сообразил, к счастью, что под горячую руку лучше не лезть…

А вот еще одна. Год 1958-й. Осень. Часов одиннадцать вечера. Сергей Павлович зашел в цех. Увидев его, я пошел навстречу.

– Ну как, старина, что делается?

Я подробно доложил о ходе сборки лунной станции, о трудностях, задержках, неприятностях… Словом, обо всем повседневном, обычном, будничном в веренице наших дней и ночей.

– Да, тяжело идет эта штучка. Надо будет поговорить с народом. Соберу-ка я на днях смежников наших. Пусть друг другу в глаза посмотрят… Вы домой-то сегодня собираетесь? – неожиданно задал он вопрос.

Я кивнул головой, не очень уверенный в том, что он поддержит мое желание.

– Ну и хорошо. Нам ведь по пути, насколько я помню. Поехали. Я тоже домой собрался.

Через несколько минут, одевшись, я вышел из цеха. Сергей Павлович уже сидел на заднем сиденье ЗИМа. Помню, что незадолго до этого вечера у нас умер талантливый конструктор. Умер внезапно – сердце. Быть может, это навело меня на мысль задать Сергею Павловичу один вопрос. Выехали на шоссе. Главный, откинувшись на сиденье, молчал, видимо, погруженный в свои мысли.

– Сергей Палыч, – не очень уверенным голосом проговорил я, – хотел спросить…

– Спрашивай, раз хотел.

Не помню, сколь связно я изложил сидевшее в голове. Суть моих рассуждений была в том, что, в общем-то, и мы, и наши смежники за работой не очень отдаем себе отчет в том, что творится-то история. Большая история. И делают ее люди. А они не вечны, они уходят из жизни. Что же остается в памяти народной о тех людях, которые начинали космические дела? Не правильно ли будет, договорившись с кем следует, найти талантливого писателя, принять его к нам на работу. Пусть он год-два покрутится вместе с нами и пусть пишет. Пишет про людей и про их дела. Опубликуют ли это сразу или потом когда-нибудь, не столь важно. Но пусть пишет.

Сергей Павлович молчал. Глаза его были закрыты. Помню, мелькнула мысль: «Ну что я к нему лезу? Может он и не слушал меня, дремлет? День-то, как всегда, тяжелый был…» Прошла минута, другая… Но он повернул голову в мою сторону:

– В общем-то ты прав. Действительно, наши люди делают великое дело. И это не может быть забыто. Обидно будет, если забудется. Этого не вернешь… Писать надо. Но приглашать на это дело писателя, даже мастера, я не буду. Нет-нет, не буду. Он будет обо мне писать. А я не хочу, чтобы получилась «Жизнь Бережкова»…

Через несколько минут, простившись, я вышел из машины. Признаться, к своему стыду, я не понял его последних слов. «Жизнь Бережкова» – книги Александра Бека, я не встречал. Только несколько лет спустя в букинистическом магазине она попалась. Прочитав, я догадался, что имел в виду Сергей Павлович. Автор книги, увлекшись личностью своего героя, видного конструктора, забыл о том, что тот работал не в одиночку, и невольно преувеличил его роль…

Еще один штрих… Случилось так, что в сентябре 1963 года я оказался в одном санатории в Сочи вместе с Королевым. Однажды на пляже, сняв очки и отложив в сторону книгу Краффта Эрике «Космический полет», он, повернувшись в мою сторону и чуть прищурив глаза, глядя на набегающие волны, спросил:

– А вы были в Ленинграде в Русском музее?

– Был, Сергей Палыч…

– А в зале, где Брюллов, были? Знаете, какая картина меня там поразила однажды и на всю жизнь? Айвазовского – «Волна». Это просто удивительно! На нее можно смотреть часами. Кто бы и что не говорил про Айвазовского, но он великий мастер… Слышал я, что его ремесленником называют. Ремесленник…побольше бы нам таких ремесленников. А что, мы – тоже ремесленники или нет? А? Трудное наше ремесло, трудное. Но интересное, черт возьми, и необычное. Да, необычное. А ведь жить просто нельзя! Жить надо с увлечением!

И он, замолчав, повернулся к морю.

Потом он опять надел очки, взял книгу. Я стал просматривать местную газету. На последней странице внимание привлекло объявление: «Сегодня в парке «Ривьера» состоится лекция на тему: «Успехи Советского Союза в исследовании космического пространства». Лекцию читает член общества по распространению научных знаний, кандидат наук …… из Москвы. Лекция сопровождается диапозитивами. Начало в 20 часов. Вход свободный». Я протянул газету Сергею Павловичу. Он пробежал глазами объявление и, повернувшись к супруге, с улыбкой сказал:

– Нинуся, смотри, сегодня в парке лекция о космосе. Пойдем? – И тут же ко мне: – А у вас какие планы на вечер? Быть может, вместе сходим?

После ужина мы пошли в «Ривьеру». На открытой веранде была растянута простыня-экран. Народу было не очень густо. Вскоре лекция началась. Высокий худощавый очень серьезный мужчина добросовестно изложил все известные ему последние достижения в области освоения космоса, не забыв, естественно, упомянуть и о первом спутнике, и о Лайке, и о «Лунах». Очевидно, чтобы придать своим словам большую достоверность, завоевать слушателей, он, как мне запомнилось, несколько раз употребил такие вот обороты речи: «И вот мы поняли, что ориентация станции состоялась, тут же даем команду: «Начать фотографирование обратной стороны Луны!»

Сергей Павлович легонько подтолкнул меня в бок и вполголоса:

– Вот дает! Здорово! Нет, ты слушай, слушай, действительно интересно рассказывает! Я с большим интересом слушаю!

Диапозитивы, которыми лектор сопровождал лекцию, почти не были видны на качающемся экране. Я был уверен, что Сергей Павлович не пожалел, что пошел на эту лекцию. Ведь, пожалуй, это в его жизни было впервые. Приходилось ли ему раньше да и после этого слушать лекции на тему «Освоение космического пространства»?
Люди будут помнить имя Королева. Миллиарды людей не знали его, но рукоплескали его подвигу и всегда будут с благодарностью вспоминать его подвиг. Подвиг всей его жизни…
Во весь рост встал на пороге космоса человек. Человек, который вобрав многовековые мечты, опыт, мысли сотен ученых, тысяч инженеров, биологов, медиков, летчиков-испытателей, должен шагнуть туда, в неведомое… И вся энергия, ум, силы, нервы отдавались ему, первому, его ста восьми минутам полета вокруг света. А сколько плыли корабли Колумба? Но имя того человека еще не знал мир.
***
– Слово для доклада о готовности космонавтов предоставляется генералу Каманину Николаю Петровичу.

Каманин встал. Минуту стоял молча. Только щеки немного покраснели…

– Трудно из шести выделить кого-либо одного, но решение нам нужно принять. Рекомендуется первым для выполнения космического полета назначить старшего лейтенанта Гагарина Юрия Алексеевича. Запасным пилотом назначить Титова Германа Степановича…

И шквал аплодисментов.

Как только в зале наступила тишина, председатель предоставил слово Юрию Гагарину.

– Разрешите мне, товарищи, заверить наше Советское правительство, нашу Коммунистическую партию и весь советский народ в том, что я приложу все свои силы и уменье, чтобы выполнить доверенное мне задание – проложить дорогу в космос. А если на пути встретятся трудности, то преодолею их, как преодолевают коммунисты…

В волнении тех минут, да и последующих суток память не сохранила слов, которые тогда были произнесены. Уже позже, с многократно прокрученных магнитофонных лент, удалось документально восстановить то, что говорилось на том историческом заседании.

Константин Николаевич Руднев:



«Товарищи! Партия и правительство направляли всю нашу работу по подготовке первого полета человека в космос. Ученые, инженеры, конструкторы и рабочие немало потрудились над созданием космического корабля «Восток». Сегодня этот корабль на старте, его два предшественника в марте продемонстрировали нашу готовность послать человека в космическое пространство. Мы все уверены – полет подготовлен хорошо и будет успешно выполнен…»

Маршал Кирилл Семенович Москаленко:



«Родина, труды ученых, инженеров, конструкторов и рабочих дали нам возможность подготовиться к первому полету человека в космос. Очень большая заслуга в этом всеми нами глубокоуважаемого Главного конструктора Сергея Павловича Королева. Кроме нашей уверенности в технике у нас есть полная уверенность и в подготовленности всех присутствующих здесь космонавтов и, в первую очередь, в вашей подготовленности, Юрий Алексеевич. От имени министра обороны Маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского, от себя лично, я поздравляю вас, товарищ Гагарин, с высоким и ответственным поручением, которое дает вам Родина. Летите, дорогой Юрий Алексеевич, и возвращайтесь на советскую землю в объятия всего нашего народа…»
То апрельское утро было необычным и вместе с тем обычным. Перед утром, как всегда, была ночь. Для всех. Не было этой ночи только для людей в зааральских космодромных степях. Они понимали, что свершается необычное, чего не делал еще никто. Находилось ли время для философского осмысливания происходившего? Нет. Мы делали дело. Мы работали.

Порой особая обстановка заставляет человека по иному воспринимать даже привычные события. Праздничный вечер – тоже вечер. Но иллюминационный пересвет, лозунги, музыка, делают его иным, не похожим на вчерашний. И идешь по той же улице, к тому же дому, в тот же час – все то же, но все другое. И мысли, и чувства…

На космодроме в те дни обстановка не побуждала к необычному восприятию происходившего. Она была строгой, деловой, непраздничной, словом такой же, как и при всех предыдущих космических стартах. Торжественность, наверное, выбила бы людей из привычного ритма, породила бы робость или страх перед тем, что делается, или же лихорадочное желание сто раз перестраховаться.

Режим работы на старте, в отличие от применявшихся на других пусках, был трехсуточным. В первый день, 10 апреля, ракета с кораблем была вывезена на старт, установлена в стартовую систему. Были подключены все коммуникации, проверены все системы ракеты и корабля, проведены генеральные испытания.

Во второй день – резервный,11 апреля, прямо на «нулевой» отметке рядом с ракетой была проведена встреча стартовой команды – боевого расчета с Гагариным.

Третий день… 12 апреля…

Режиссуру, сценарий тех трех дней. И особенно дня 12 апреля, по-моему, никто не разрабатывал, не утверждал. Быть может, я и ошибаюсь. Быть может, был человек, который ведал порядком этого дня, как и дней предыдущих. Этим человеком мог быть только Королев. Но это из области догадок. Не в том суть. Суть в том, что на космодроме в ту ночь, с 11-го на 12-е и в то утро были будни. Деловые, строгие, но исторические будни. И люди не отвлекались, делали свое дело – готовили к старту ракету с кораблем-спутником, с «Востоком». Необычность происшедшего пришла в сознание в тот же день, 12 апреля, но позже.
Когда кончилось 11 апреля и началось 12-е, я не заметил. Ракета на старте… С верхнего мостика стартового устройства открылась в дымке бескрайняя степь. Расчету верхнего мостика, как официально называлась наша группа, надлежало провести заключительные операции по подготовке корабля. Забот наверху, на сорокаметровой высоте, «на семи ветрах», хватало. Забот регламентированных документами, но помимо строго предписанных обязанностей были еще и не предписанные никем чувства…

Мы любили наш «Восток». Любили, как любят давно желанное, выстраданное, большим трудом созданное, достигнутое. Любили, как любят при неизбежном расставании, хотя и ненадолго, как перед дальней и нелегкой дорогой. Поэтому мы и не хотели расставаться! Чувствовали, знали, что с каждой минутой, с каждой секундой приближался тот миг. И всем существом стремились тянуть эти минуты и секунды. Это было где-то там – глубоко в сердце. А строгий регламент, чувство ответственности требовали точного соблюдения часов и минут предстартового графика.

Наш «Восток»… Детище наше… Необычное детище. Какому еще творению земному, несущему человека, живое человеческое сердце, предстояло сломать границы времени, взлететь утром, через полчаса вернуться во вчера и, обогнув планету, выйти из тени Земли и во второй раз за тот же день встретить восход Солнца?

На самом верху, на мостике холодно. Все проверки систем корабля уже выполнены. Корабль ждал. Он был рядом. Но полностью его не было видно – он под обтекателем. Только в его большом круглом окне – плотно прилегающий люк кабины. Люк пока закрыт легким красным щитком. Настоящая крышка люка – тяжелая, теплозащитная, в полиэтиленовом чехле рядом, прислоненная к ограждавшему верхний мостик бортику. У самого люка, внизу, две ступеньки приставной площадочки. С нее легче забираться в кабину.

Корабль ждал. Ни один прибор, ни один механизм пока не работал. Если приложить ухо к холодной стенке, ничего не услышишь. Все, что за красным щитком внутри кабины, знакомо до мелочей, до каждого болтика, каждого проводка, каждого прибора. Знакомо, как обстановка в давно обжитой квартире. Но как хотелось отодвинуть тот красный щиток и еще и еще раз всунуться внутрь кабины, еще и еще раз посмотреть, еще и еще раз потрогать...

Любили мы свой корабль. Но однолюбами ли мы были? Пожалуй, нет. Конечно нет! В эти весенние дни 1961 года в наши сердца, в наше сознание вошло совершенно новое чувство – любовь к человеку. И не просто любовь. Каждый в своей жизни любил, каждый испытал это чувство. Речь идет об общей любви к одному человеку, и не к какому-то особенному, великому, всеми почитаемому. То была не любовь к Пушкину, Лермонтову, Толстому, даже к кому-то из великих современников – литературных героев или героев в жизни. Это была любовь к простому русскому парню, к Юрию, Юрику. Официально этого человека называли по фамилии, имени, отчеству. А для нас он не мог быть никем иным, как Юрой, Юриком. Не всегда так называли его вслух, чаще – про себя.

Любовь эта была особенной. Она не стала бы такой, если бы Юра продолжал оставаться рядовым летчиком. Но он вошел в нашу жизнь, в нашу работу. И мы, до сих пор по роду своей деятельности знавшие механизмы, приборы, двигатели – технику, пусть умную, но технику, мы, знавшие и любившие людей, создавших эту технику, поняли, что тот парень принес с собой новое чувство, до сих пор не жившее в наших сердцах. Любовь к человеку, которому будет подарена вся без остатка наша любовь к той технике, что создавалась для этого человека. Два чувство слились в одно. Им мы жили в те весенние дни и ночи 1961 года.

Почему? Что знали мы о нем в тот день первой встречи, когда он со своими товарищами и наставниками, с Королевым пришел в цех главной сборки, где рождался «Восток»? Во всяком случае очень мало. Недостаточно для того, чтобы отдать ему наши сердца и головы.

Да, покорил он нас своей улыбкой, которой потом, после полета был покорен мир. Но понятно же, чтобы выбрать из сотен, тысяч достойных, только улыбки мало. Что-то было в нем такое, что сразу же бросалось в глаза, не кричало, но привлекало сильнее любого чудодейственного магнита.

И тысячу раз оказался прав Королев, говоривший, что в Гагарине удивительно сочеталось все то, что должно быть у первооткрывателя. Он все, что надо, заметил, все сделал как надо, ничего не упустил, не потерял самообладания. Он был тем, кем должен был быть первый землянин, взлетевший в космос.

Что ему предстояло совершить? Сесть в корабль, такой, как уже летавшие несколько раз? Выдержать давящие при взлете и при посадке перегрузки? Перенести вибрацию? Почувствовать впервые человеческим естеством, что такое неведомая ни одному из землян невесомость?

Только ли это? Да, и это. Но ему предстояло и нечто иное, гораздо большее. Ему предстояло осуществить мечту. Мечту всей жизни многих людей. Мечту Королева. Ему предстояло осуществить надежды сотен, тысяч его современников, создавших невиданное – космический корабль, сделавших сложнейшие баллистические расчеты броска в космическое пространство. Ему предстояло оправдать надежды своих учителей, наставников, ученых, товарищей-летчиков, готовившихся вместе с ним к невиданным полетам.

За всеми живыми современниками незримо стояли их предки. Те, кто предсказывал возможность полета в космос за много лет и веков до того апрельского утра. Те, кого осмеивали, отлучали от церкви, пытали, заключали в тюрьмы, жгли на кострах… Архимед, Леонардо да Винчи, Николай Коперник, Джордано Бруно, Галилео Галилей, Исаак Ньютон, Альберт Эйнштейн, Константин Циолковский… Это их жизни, свет их умов и сердец озаряли парня со Смоленщины.

Думал ли Юрий в то утро о страшном 1941 годе? Думал ли об испытаниях, доставшихся на долю родного Гжатска,, всей Смоленщины, всей Родины? Наверное нет. Мысли его были заняты будущим. Ему предстояло лететь в космос и лететь первым.

Прав, тысячу раз прав Константин Симонов, написавший в том апреле:

«…Волненье бьет, как молоток по нервам.

Не каждому такое по плечу–

Встать и пойти в атаку первым!

Искать других сравнений не хочу…»
12 апреля, 5 часов 30 минут. Гагарин и Титов в это время должны были проснуться и начать подготовку. Через пять минут к нам, на старт, должна была подойти машина с медиками. И действительно, на сереющей в рассвете ленте бетонки появился «газик». Подкатил к ракете. Зашумел лифт, хлопнула его дверка и улыбающийся медик появился на нашей площадке с «космическим гастрономом» в руках – тубами и пакетами. Укладка их заняла несколько минут

Это была последняя операция перед посадкой космонавта. Можно было и немного передохнуть.

Да, чуть не забыл. Днем раньше Государственная комиссия поручила Николаю Петровичу Каманину, Марку Лазаревичу Галлаю и мне установить кодовую колодочку в тот самый «логический замок». Совершив это таинство, мы подписали соответствующий акт, указав в нем номер колодочки и те три цифры – ключ к тому замку. Так и лезут теперь в голову из «Пиковой дамы»: «Три карты, три карты, три карты…» Но не верилось, честное слово, не верилось, что наш первый космонавт уподобится Герману –– не Титову, а тому, пушкинскому.

На востоке начинало алеть. Три-четыре облачка неподвижно висели на небе нежно-розовыми комочками. Предрассветный ветерок настойчиво пытался залезть под куртку. Тишина. Небо и степь. И в этой беспредельной степи люди создали космодром. Он ворвался в степной пейзаж контурами зданий, стартовой установки, перерезал степь лентами асфальта и железных дорог, линиями электропередач…И все-таки степь жила. Жила своим воздухом, ароматом, светом… Даже степные орлы свыклись с новым – их гнезда на электрических мачтах.

Показалась золотая, слепящая горбушка Солнца. Разбуженный ветерок подул резче. Солнце с востока приветствовало «Восток». И он, зарумянившийся от этого приветствия, заиграл световыми зайчиками. Корабль ждал своего первого хозяина.

На нижних этажах – площадках обслуживания, работали ракетчики. Шла заправка ракеты топливом. В самом низу, на «козырьке», людей не вдруг разберешь – кто есть кто. Я пытался разглядеть: вот от небольшой группы отделилась приземистая фигура. Королев. Прикрыв глаза рукой, поднял голову, смотрел вверх, махнул мне. Я спустился к нему. Он внешне был спокоен, но очень уставшее лицо, уставшие глаза.

– Ну, как дела, старик?

– Все в порядке, Сергей Палыч. Ждем.

– Знаю, что все в порядке, Так и должно быть... Я, пожалуй, поеду туда, к ребятам, посмотрю, как у них подготовка идет.

И он пошел к своей машине. Понял я, что он волнуется, сильно волнуется, что ему нужно чем-то занять паузу, а занять лучше всего делом.

Автобус с космонавтами должен был прибыть через час. Делать пока нечего. Я медленно пошел по «козырьку» вокруг ракеты. Хороша была наша машина! В ней и грандиозность, и вместе с тем легкость, изящество! Подошел мой товарищ, военный представитель на нашей фирме, Станислав Язвинский. (Впоследствии он перешел служить в Генеральный штаб Вооруженных Сил, работал там в одном из управлений уже в звании полковника, женился, правда не надолго, на дочери руководителя ансамбля танца Игоря Моисеева).

– Что, хороша?

– Хороша, Станислав, очень хороша!

– Пройдемся немного, пока Юрий Алексеевич не приехал.

Мы спустились с «козырька» и по дороге, кольцом окружавшей стартовое устройство, пошли вокруг ракеты, ждавшей старта… Сколько людей в стране тогда тоже ждали?

Ждали радисты на командно-измерительных пунктах, еще и еще раз проверяя передатчики, приемники, антенное хозяйство.

Ждали те, кому придется разговаривать с человеком в космосе, еще и еще раз проверяя аппаратуру в радиоцентрах.

Ждали летчики поисковых групп в районе приземления, проверяя еще и еще раз моторы самолетов и вертолетов.

Ждали баллистики, еще и еще раз проверяя сложнейшее свое хозяйство координационно-вычислительного центра.

Ждали в Москве и Ленинграде, Крыму и на Кавказе, в Средней Азии, в Сибире, на Дальнем Востоке.

Сколько сердец стучало тревожно. Сколько труда было вложено в осуществление мечты. А мечта была рядом, здесь, рядом с нами!

– Ну, Станислав, давай поднимемся еще разок, посмотрим, как там дела.

Люк все еще был прикрыт легкой предохранительной крышкой. Наши монтажники Володя Морозов, Коля Селезнев, старший лейтенант Володя Шаповалов – из полигонных военных, облокотившись о перила, поглядывали вниз – туда, откуда должен появиться автобус. Ждали.

Подошли машины с членами Государственной комиссии. Вернулся Сергей Павлович. По плану в шесть утра близ старта в «банкобусе» должно состояться последнее заседание Госкомиссии. Сверху хорошо было видно, как площадка у ракеты стала пустеть. Фигурки людей потянулись к одноэтажному домику.

Подумал: идти, или нет? Решил – не пойду. О том, что все в порядке, и так знал. Лучше побуду здесь, рядом с кораблем. Через полчаса площадка у ракеты опять заполнилась людьми.

Час прошел незаметно. И вот на бетонке показался голубой автобус. Все ближе, ближе, остановился почти у самой ракеты. Минута на лифте, и я спустился вниз. Открылась передняя дверца и в ярко-оранжевом скафандре, чуть неуклюже, вышел Гагарин. Несколько шагов, руку поднял к гермошлему:

– Товарищ Главный конструктор, летчик-космонавт старший лейтенант Гагарин к полету на первом в мире космическом корабле-спутнике готов!

Тут же осекся, смутился, понял, что доложить он должен был Председателю Государственной комиссии Рудневу… Извинился…Они обнялись с Рудневым, потом с Королевым, с маршалом Москаленко, генералом Каманиным…

Сергей Павлович смотрел на Гагарина. Добрый, лучистый взгляд. Отец, провожающий сына своего в трудный и опасный путь, но ни взглядом, ни словом не выказывающий своего волнения, своей тревоги.

Накануне, 11 апреля, генерал Каманин в своем дневнике записал:

«…Утром были на стартовой площадке. Проверка всего комплекса ракеты показала, что все обстоит благополучно. Сергей Павлович Королев попросил почаще информировать его о состоянии космонавтов, об их самочувствии, настроении.

Волнуетесь за них?






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница