Сто восемь минут…



страница4/17
Дата17.08.2018
Размер1.16 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
3 апреля состоялось заседание Президиума ЦК КПСС, которое проводил Хрущев. По докладу Устинова Президиум ЦК принял решение, разрешающее запуск человека в космос…»

В цехе главной сборки после окончания монтажных работ, установки всех механизмов, приборов и их автономных проверок, порядок предусматривал подготовку к комплексным испытаниям – завершающему этапу заводского объема работ.

Комплексные испытания – это своего рода экзамен на зрелость. Сначала корабль «обрастает» разнокалиберными и разноцветными электрическими кабелями, соединяющими приборы корабля с контрольно-измерительной аппаратурой и испытательными пультами. Испытатели проверят работоспособность каждого отдельного прибора и механизма. Потом внимательно исследуются результаты этих испытаний, зарегестированные телеметрической системой.

После подтверждения своей работоспособности начинались комплексные испытания. Во время их проведения только ТДУ не включалась, и корабль покоился на подставке. Во всем остальном программа полета должна быть выполнена полностью по летному графику. Этот этап испытаний в руках «комплексников» – магов и волшебников, дирижеров перед партитурой – альбомом инструкций. То жестом, то по телефону отдававшим указания тем или иным «службам» вступать в общий ансамбль.

Вот вспомнилось…Виктор Петрович Кузьмин, «променявший» систему «Луч» на систему терморегулирования, вернее ее автоматику, со своего пульта вел испытания. Стоя рядом, вначале ничего особенного я и не заметил, но вспомнил, что повинуясь щелчку нажатого тумблера, внутри бесшумно завертелись крыльчатки вентиляторов. Потом нажимом кнопки на пульте имитировался сигнал температурного датчика «жарко». Тотчас же, тихо зажужжав, повернулись створки-жалюзи на нижнем конусе приборного отсека, приоткрыв белую матовую поверхность радиатора. Еще нажим кнопки – жалюзи послушно легли на место. Еще раз. Еще раз… Щелчок тумблера и короткий доклад:

– Автоматика системы терморегулирования проверена. Замечаний нет.

Юрий Карпов, проводивший комплексные испытания, повернув страницу большого альбома-инструкции, спокойно произнес:

– Приготовиться к испытаниям системы ориентации! Расчету занять места у объекта! Включить систему ориентации!

Взвыл, но тут же перешел на монотонный высокий тон умформер в приборном отсеке, замигали светящиеся табло на пультах. Новая команда, и ворвался новый звук – резкий, короткими всплесками: пст! пст! пст! Это заработали сопла-микродвигатели. На них шелковые красные ленточки. В момент срабатывания того, или другого сопла ленточка вздрагивала и на мгновенье вытянувшись, затрепетала, словно живая, в струе тугого воздуха, но тут же сникала, повисала, словно обессилев. Эти сопла-микродвигатели будут в полете медленно разворачивать корабль, пока он не займет необходимое положение в пространстве.

Они – исполнительные органы системы ориентации, выполняющие указания оптических и инерционных датчиков – органов чувств корабля и электронных вычислительных устройств – его мозга. Оптический датчик увидит Солнце, и сейчас же сигнал, преобразованный в электронном блоке, выдаст команду той или иной группе сопел. Выходящий из них под давлением газ, создавая реактивную силу, заставит корабль принять в пространстве нужное положение. Лишь тогда прекратит выдавать команды оптический датчик. Он устроен так, что «молчит», если смотрит точно на Солнце.

Еще раз взвыли умформеры, преобразующие постоянный ток аккумуляторных батарей, от которых питалась вся аппаратура корабля, в переменный, питавший гироскопические приборы системы управления. Эта система и будет удерживать корабль во время работы ТДУ в том положении, в которое его «поставила» система ориентации. В полете ТДУ включится точно в рассчитанное и заложенное в бортовое программное устройство время, а выключит ее система управления, определив, что корабль заторможен на нужное количество метров в секунду. На испытаниях ТДУ, конечно, не включилась. Она стояла рядом с кораблем, соединенная с ним толстым жгутом проводов.

В конце комплексных испытаний – проверка пилотажных систем и радиосвязи. Один из испытателей в кабине в кресле «работал» за космонавта. Управление кораблем в полете автоматическое, но в любой момент космонавт мог выключить автоматы и взять управление на себя. Такое могло произойти, несмотря на то, что приборы задублированы или даже затроированы. А если возникнет ситуация, в которой автоматы не смогут обеспечить благополучную посадку? Так, кстати, и получилось в полете Леонова и Беляева на корабле-спутнике «Восход-2». Тогда находчивость, знание возможностей систем корабля помогли космонавтам.

В кабине, прямо против люка, чуть выше иллюминатора – приборная доска. На ней приборы, по показаниям которых космонавт может знать температуру, давление воздуха, содержание кислорода и углекислого газа в кабине. В левой части доски – небольшой глобус. Он подвижный. Инженеры конструкторского бюро ЛИИ под руководством Сергея Григорьевича Даревского – энтузиасты создания интересных пилотажных приборов – вложили в этот глобус немало смекалки и остроумия. Как только корабль выйдет на орбиту, глобус начнет вращаться. Расположенное перед ним перекрестье на прозрачной плексигласовой пластинке в любой момент покажет космонавту ту точку земного шара, над которой он пролетает. А если по необходимости космонавту пришлось взять управление кораблем перед спуском на себя, чтобы во время включить ТДУ и при этом знать где он приземлится, глобус покажет и это место, повернувшись почти на четверть оборота. Ведь тормозной путь корабля – около 11 тысяч километров, а это около четверти окружности земного шара.

Для включения ТДУ космонавт должен будет нажать на пульте особую красную кнопку, закрытую специальной крышкой. Чуть выше этой кнопки в два ряда – маленькие кнопочки с цифрами от нуля до девяти. Это логический замок. Не помню, в каком содружестве медиков, психологов, инженеров, летчиков, еще кого-нибудь родилась идея того логического замка, но необходимость его проистекала из предположения, что психика космонавта, особенно в первых полетах, штука малонадежная. Вдруг его охватит паника и он вздумает, пребывая в невменяемом состоянии, включить ТДУ, зачем и почему – не важно, включить и все… Чтобы такого не произошло и космонавт не натворил бы беды, приземлившись в совсем неподходящем месте, или, что совсем плохо, не дай Бог, улетев на какую-нибудь более высокую орбиту, он перед активным вмешательством в управление кораблем, если оно вдруг потребуется, должен доказать, что пребывает в здравом уме и трезвом рассудке.

Для доказательства ему надлежало в определенном порядке нажать три кнопки из девяти. А какие и в каком порядке, потом, уже перед стартом, по решению Государственной комиссии, было крупно написано на внутренней части запечатанного конверта, который мы прикрепили внутри кабины на видном месте. Логический замок отпирался, то есть давал возможность космонавту начать управление кораблем, только в том случае, если заветные кнопки нажимались в установленном порядке. Чтобы не допустить предварительного ознакомления с этими самыми тремя цифрами, их можно было раз от раза менять, устанавливая на щиток специальную кодовую колодочку.

Теперь эти меры вызывают ироническую улыбку. Но тогда… Кто мог тогда, набравшись смелости или нахальства, заявить: «Все это глупости, и нечего…» Кто мог?

Что же произойдет после нажатия той красной кнопки? Включившись, система ориентации определит правильность положения корабля в пространстве, или это должен будет сделать космонавт, а система управления в нужное время включит и выключит ТДУ. Дальше все пойдет автоматически. Сработают пирозамки и корабль разделится на две части. Спускаемый аппарат чуть отстанет от приборного отсека. Потом оба понесутся к земле. Заполыхает пламя за стеклами иллюминаторов, они покроются копотью, от их стального обрамления полетят капли расплавленного металла. Приборный отсек со всеми его приборами и ТДУ разрушится и сгорит.

Против пульта пилота на небольшом прямоугольном выступе, обклеенном поролоном, чуть ниже шкалы вещательного радиоприемника – ручка управления ориентацией корабля. Она легко, почти без усилия, двигается влево и вправо, вверх и вниз, и вращается по часовой и против часовой стрелки. (Шутили, чтоб не спутать, как вращать ручку «по» и «против» часовой стрелки, рядом установили авиационные часы хронометр).

Поворот на пульте тумблера. Доклад оператора:

– Ручное управление включено. Начинаю отрабатывать тангаж.

Углы тангажа, крена и курса - это отклонения корабля в трех взаимно перпендикулярных плоскостях (тангаж – носом вверх или вниз, курс – носом вправо, или влево, крен – на левый, или правый борт).

Снова знакомые: «пст! пст! пст!» Это газ из сопел. Их не отличить от тех, что работали при проверке системы ориентации, но это дублеры, работающие при ручном управлении.

Еще несколько команд, несколько докладов и проверка системы ручного управления окончена.

Последний этап – проверка радиосвязи. Бортовая и наземная части системы были создана под руководством главного конструктора смежной организации, НИИ-648, Юрия Сергеевича Быкова. Этот этап вызывал улыбки: вспоминали задачку, поставленную связистами: как лучше проверить электрический и акустический тракт радиосвязи. В качестве контрольного сигнала – человеческий голос, предварительно при испытаниях записанный на бортовой магнитофон и с борта переданный на землю. А что записать? Проще всего – цифровой счет. «Но представьте себе, – додумался кто-то, – что какие-нибудь радиостанции на Земле, приняв случайно с борта советского спутника голос человека, и, не поверив официальной информации ТАСС об этом полете, разнесут по всему миру весть: «Русские секретно вывели на орбиту человека, и не просто человека, а шпиона! Он информацию передает в зашифрованном виде, цифрами…»

Кстати, весной 1961 года западная пресса настойчиво писала: «Советы готовят в космосе что-то новое и грандиозное».

Нет, счет не подходил. Не подходила и песня в сольном исполнении. Вдруг подумают: «С ума сошел космонавт, запел перед смертью…» А радисты требовали только голос, и никаких других сигналов! И не помню, кто уж и предложил: «Давайте запишем хор Пятницкого! И голос будет, есть там солисты, и вряд ли самые борзые журналисты и комментаторы решатся заявить о выводе целого хора в космос!» Так и было сделано. И вот, в углу испытательной станции прислоненная к стене, одетая «для приличия» в белый халат, человеческая фигура. Все при ней: голова, руки, ноги... То был манекен, который должен был лететь. На голове у него шлемофоны, во рту – репродуктор. И вдруг он один… стоя в ночном зале начал петь… хором! Застывшая фигура с мертвыми стеклянными глазами, и отлично пела хором! Нарушая все инструкции и порядки, раздался мощный хохот. Хохотали до боли в скулах, до слез. Разрядка тогда была весьма кстати. Устали – комплексные испытания шли без перерыва третьи сутки.

После окончания всех предусмотренных испытаний вместе с разработчиками и «хозяевами» исследование телеметрических записей. Словно врачи над кардиограммой, все испытатели, проводившие комплекс склонялись над пленками и лентами, чтобы поставить безошибочный диагноз.

И, наконец, долгожданное – замечаний по комплексным испытаниям нет!

Здесь кратко я вспомнил только о заключительных электрических испытаниях, а сколько предшествовало им конструкторских испытаний и на вибростендах, в тепловых, вакуумных камерах, испытаний всех многочисленных механизмов, приборов, агрегатов и отдельных узлов сложнейшей конструкции. И все это не только у нас, а в десятках смежных НИИ, заводов, лабораторий…

В те дни мы, кроме как о подготовке кораблей, ни о чем не мечтали и ни о чем не говорили. В конце рабочих дней, освободившись от текущих забот, конструкторы обязательно заходили в цех, на испытательную станцию еще и еще раз посмотреть на свое детище: вдруг появились какие-нибудь вопросы, что нибудь неясно в документах? А то заходили и просто так – постоять в сторонке минут пятнадцать-двадцать, посмотреть на то, что получилось из чертежей. И кто мог сосчитать, сколько выстрадано, сколько мозговой и нервной энергии затрачено тысячами людьми в НИИ и конструкторских бюро, в Академии наук и у медиков, теоретиками и производственниками! По 12 – 15 часов не уходили из цеха инженеры, испытатели, конструкторы, слесари-монтажники, электрики, а отдохнув часа три-четыре, возвращались опять.

Первый «3 КА» мог покинуть стены родного завода и, поднявшись в воздух, пока в качестве груза в фюзеляже самолета, опуститься за тридевять земель, в казахских степях на космодроме.
В КИС зашли Королев, Черток, Осташев, директор Роман Анисимович Турков, главный инженер завода Виктор Михайлович Ключарев.

– Ну что же, если все в порядке, завтра соберем всех главных конструкторов, руководителей, сообщим им итоги подготовки первого корабля и, если возражений не будет, попросим у руководства согласия на отправку ракеты и корабля на космодром. Надеюсь, списки испытателей уже есть?

– Да, Сергей Палыч, списки готовы, – ответил Осташев.

– Борис Евсеич, прошу тебя лично посмотреть эти списки. На космодроме должны быть только те, кто сможет обеспечить подготовку на самом высоком уровне. Невзирая на обиды лишних не брать! Думаю, состав испытателей на космодроме не должен меняться: те, кто будет готовить первый корабль, будут готовить и второй, и третий. Вам, – Сергей Павлович посмотрел на меня, – лететь сейчас. Здесь остается ваш зам – Фролов.

Известно, какое значение имеют слаженность действий орудийных расчетов в бою, слетанность самолетных экипажей, взаимопонимание с полуслова, вера друг в друга… Наша «первая сборная» должна была отлично «сыграться». В том, насколько был прав Сергей Павлович, установив такой порядок, мы много раз убеждались впоследствии.

Таким образом в окончательной подготовке гагаринского «Востока» на заводе я участия не принимал. С февраля с группой испытателей я был на космодроме. Мы должны были готовить к полету два корабля, как и было предусмотрено программой, с манекенами на местах будущих пилотов. Работа была расписана по дням, часам и минутам, назначены ответственные за каждый этап испытаний. Испытания шли четко, без замечаний. Настроение было у всех весьма приподнятым. Помню, закончили проверку кресла пилота, всех его механизмов и приборов. Инженеры из группы Федора Востокова подготовили и манекен, одели его уже не в белый халат, а в настоящий летный скафандр. Когда ярко-оранжевую фигуру уложили в кресло, застегнули замки привязной системы и подсоединили электрические штепсельные разъемы от микрофонов, телефонов и телеметрических датчиков, подошел Сергей Павлович. С ним было еще несколько человек. Одного из них я видел впервые.

– Заканчиваем подготовку кресла с манекеном к установке в корабль! –доложил Востоков.

Подошедшие стали рассматривать лежавшего в кресле «человека».

– Сергей Палыч, а знаете, увидев такую фигуру где-нибудь в поле или лесу, я решил бы, что это покойник и немедленно поднял бы панику по этому поводу, – усмехнувшись, заметил незнакомый мне товарищ.

– Да, Марк Лазаревич, пожалуй, вы правы. Мне это как-то до сих пор в голову не приходило. Перестарались чуть-чуть товарищи – не надо бы придавать манекену такого сходства с живым человеком. А вдруг после его приземления подойдет к манекену кто-нибудь из местных жителей? Пожалуй, и недоразумение может получиться. Федор Анатолич, что же делать?

Кто-то мне рассказывал, что Королев для изготовления манекенов, привлек специальную организацию, разрабатывавшую и изготавливавшую человеческие протезы. Поручение это было совершенно секретным. Но товарищи, очевидно догадавшись о назначении заказа, решили показать все свои таланты и возможности. Сделанные ими манекены были столь подобны человеческому телу даже во всех своих мелочах и органах, вплоть до ногтей на пальцах рук, глаз, бровей, ресниц, губ, зубов и так далее, что при близком общении с ними оторопь брала…

– Сергей Палыч, подготовка уже закончена, герметичность скафандра проверена, электрические испытания проведены…

Но быстро родилось вполне приемлемое предложение: на спине скафандра краской крупными буквами написать: «Макет», открыть шлем и лицо манекена закрыть куском поролона с такой же надписью. На это ушло полчаса. Кресло подали для установки в кабину корабля.

В монтажном корпусе около ракеты я опять встретил Сергея Павловича с тем товарищем, которого он назвал Марком Лазаревичем. Главный подозвал меня:

– Вы знакомы? Заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, кандидат наук Марк Лазаревич Галлай. Уже полгода он занимается с космонавтами. Его, наверное, интересует корабль…

– Ну конечно, Сергей Палыч, очень бы хотелось потрогать все своими руками…

– Так вот, в вашем распоряжении ведущий конструктор корабля, – и, повернувшись ко мне: – Покажите и расскажите Марку Лазаревичу все, что его будет интересовать!
Манекен в скафандре и со всем настоящим оборудованием был не единственным «космонавтом» на корабле. Чтобы манекену не было «скучно», в компании с ним должна была лететь собачка. Медики назначили для этого полета Чернушку. Так ее звали.

В отличие от предыдущих космических путешественниц – Стрелки и Белки, она не располагала отдельной комнатой в «двухкомнатной» квартире с питанием, регенерационной системой, индивидуальной вентиляцией. Ее поместили в простую клетку, установленную вместо космического «гастронома» – маленького шкафчика для продуктов питания космонавта. Подобное ущемление собачьего достоинства было допустимо, поскольку полет будет продолжаться не сутки, как с Белкой и Стрелкой, а всего около ста минут – один виток. Но у Чернушки, несмотря на непродолжительность полета, задача была не из легких – перенести в простой клетке взлет, вибрации, перегрузки, потом невесомость, потом опять перегрузки при входе в атмосферу и впервые приземлиться внутри спускаемого аппарата, а не катапультироваться, как ее предшественницы.

На заседании Государственной комиссии был подробно рассмотрен и утвержден порядок подготовки к пуску, назначенному на 9 марта.

Генеральные испытания ракеты на старте прошли без замечаний. После них – наш черед.

Я решил перед установкой клетки с Чернушкой внутрь аппарата, там, на самом верху, у носа ракеты, как следует оттренировать закрытие и открытие люка в спускаемом аппарате. Сделать это раз десять. С секундомером наблюдал я, как работали наши монтажники, хорошо работали, четко, быстро. Смотрю вниз, приехал на старт Королев. Вышел из машины, подошел к ракете. Бушуев что-то стал ему докладывать. Я вызвал лифт, спустился вниз, подошел к ним.

– Сколько времени уходит на эту операцию? – спросил Главный, посмотрев на часы.

Я ответил.

– А нельзя ли быстрее, экономия здесь нам может пригодиться...– и, не ожидая ответа, тут же: – Что-то медики задерживаются. Почему же они до сих пор не привезли Чернушку? Пойди-ка быстренько позвони, узнай, в чем дело?

Дежурный ответил, что машина с «медициной» вышла три минуты назад.

Не успел я подойти к ракете, как из-за поворота «бетонки» показался «газик». Через минуту два медика с Чернушкой поехали на лифте вверх, поместить ее в «комнату без удобств». Минут через десять они спустились вниз. Федору Востокову предоставлялась возможность последний раз осмотреть кресло, скафандр, подключить штепсельные разъемы к катапульте – это его «хозяйство». Королев ушел в маленький домик неподалеку, приказав мне докладывать ему о ходе подготовки. Востоков поднялся наверх, к кабине. Я знал, что ему понадобится минут десять-двадцать от силы.

Вдруг минуты через две лифт стремительно понесся вниз. Из него выскочил красный от ярости Федор Анатольевич. Налетев на меня, он выдал такую витиеватую и труднопроизносимую тираду, что даже у меня, бывшего фронтовика, перехватило дыхание. Понять можно было только одно: кто-то жулики, кто-то бандиты, и те и другие мои любимцы, он этого так не оставит, и сейчас же доложит Королеву и председателю Госкомиссии. Я уж и впрямь подумал, что случилось что-то ужасное. Ну, по крайней мере, украли кресло вместе с манекеном, не иначе!

Дыхания у Востокова больше не хватило, он умолк. Во время паузы мне удалось вставить несколько уточняющих вопросов.

– Нет, ты понимаешь, – кипятился он, – что творит эта медицина! Ты думаешь, они Чернушку сажали?

– А что же?

– Они открыли шлем скафандра на манекене и напихали туда каких-то пакетиков! Нет, ты представляешь, что это такое?

– Ну и что, – пытался я смягчить его ярость, – они же устройство шлема хорошо знают. Не сломали, надеюсь?

Федор опять начал захлебываться. Несмотря на комизм ситуации, грубое нарушение установленного порядка было налицо.

Пришлось идти к «банкобусу» и, увидев там мирно беседующих Сергея Павловича, руководителя группы медиков Владимира Ивановича Яздовского, и главного конструктора кресла и скафандра Семена Михайловича Алексеева, решили, что обстановка самая подходящая.

Выслушав заикающегося от волнения Востокова, Королев спокойно попросил нас «немного погулять». Едва мы вышли на крылечко, как в комнате стало шумно, хотя слышны были только два голоса. Разговор был серьезный. Через пяток минут и я получил от Главного свою порцию за то, что у меня на глазах творятся подобные безобразия. В тех «каких-то» пакетиках были семена лука. Это медики решили провести еще один дополнительный биоэксперимент. К величайшему неудовольствию Востокова пакетики разрешено было оставить на их незаконном месте. Но на следующий день медиков стало на одного человека меньше. Наука требовала жертв...

9 марта. Старт. Корабль вышел на орбиту. Все прошло нормально. Параметры орбиты были близки к расчетным. В те дни мы уже стали привыкать к такой фразе: «Параметры орбиты близки к расчетным». А что за этим кроется? Чтобы представить себе с какой точностью должна работать система управления ракеты-носителя, можно привести хотя бы такой пример.

В случае вывода корабля на орбиту с высотой 200 километров при отклонении направления полета от горизонтального всего на один градус, корабль поднимется в апогее примерно на 115 километров выше той точки, на которую его вывела ракета–носитель, а в перигее на столько же опустится. Перигей при этом будет равен 85 километрам. Но это только расчетный случай! Не дай Бог получить его на практике! На орбите с перигеем 85 километров корабль не сделает ни одного витка, а зарывшись в атмосферу, прекратит свое существование. Вот цена ошибки только в один градус!

Выход корабля на расчетную орбиту – это всегда большая победа управленцев – ракетчиков.

Через полтора часа ждали посадку. Замечаний по полету не было. Чернушка перенесла и полет, и приземление внутри корабля вполне удовлетворительно.

Только при послеполетном обследовании, как говорили, на ее задней лапе были обнаружены мужские наручные часы. На браслете. Не видал. Не знаю. Но часы есть часы, и у них, конечно, был хозяин, заинтересованный в благополучном завершении своего индивидуального эксперимента. Говорили: действительно, хозяин отыскался, хотя по понятным причинам, он до поры до времени не очень торопился признать свой приоритет.


Предполагали, что автором был полковник медицинской службы Абрам Генин, но были и уточнения, что часы оказались не на задней лапе Чернушки, а на ее попонке, и что пришила их медик Адиля Котовская, по всей вероятности, именно поэтому еще на одного человека состав группы медиков не уменьшился…

Государственная комиссия приняла решение готовить к пуску следующий корабль. Он должен был полностью повторить программу предыдущего полета. План подготовки оставался тем же.


В какой-то мере неожиданностью оказался для нас, хотя мы этого чуть не каждый день ждали, прилет группы будущих космонавтов. С ними был Евгений Анатольевич Карпов. Встретились.

– Ну, как космодром? Понравился?

– Это ты меня спрашиваешь?

– Да не тебя, твоим подчиненным как? Они-то впервые здесь.

– Да что тебе сказать – одно у них на устах: «Вот это да-а!» «Ну и здорово!» А когда в монтажный корпус пришли и ракету вместе с кораблем впервые увидали, так вообще дар речи потеряли. Но знаешь, о чем заговорили? «А ведь надоело ей, красавице, все собачек да собачек возить, пора и за серьезные дела браться».

– Все это хорошо, но ты мне скажи, они про неудачи и аварии, которые в прошлом году были, знают?

Карпов задумался, лицо его посерьезнело.

– Это сложный вопрос, надеюсь, ты сам понимаешь, они – военные летчики. Хотя и не воевали. Знают и про аварии, и про то, что полет в космос не прогулка. Знают. Говорил я им про это.

– И как они прореагировали?

– Ты знаешь, разговор был вскоре после тех аварий. Не шутка – шесть подряд. Во-первых, они сразу же потребовали, чтобы я им сказал, как себя чувствует Королев.

– Ты еще и о тех четырех знаешь? О «Марсах» и «Венерах»?

– Знаю... Я сказал ребятам: «Он очень сильно все это переживает». И тогда Гагарин с Быковским тут же заявили: «Едем немедленно к нему! Его надо успокоить!»

– И поехали?

– Конечно. А ты и не знал? Главный тогда подробно рассказал о причинах аварий и о том, какие меры приняты для повышения безопасности, хотя и не отрицал, что стопроцентной гарантии никто дать не может. В общем, был настоящий мужской разговор...


На следующий день будущие космонавты зашли в комнату в монтажном корпусе, где медики готовили к полету очередную «пассажирку». С ними был и прилетевший генерал-лейтенант авиации Николай Петрович Каманин. Его я узнал сразу, хотя встретился с ним впервые: опять вспомнилось детство, 1934 год. «Челюскин». Весь мир тогда следил за героями-летчиками, прорывавшимися к далекой льдине на выручку попавшим в беду полярникам. Короче – я был Каманиным. И я «спасал» челюскинцев... Мог я встретиться с Каманиным и в июне 1945 года на Красной площади в Москве. На Параде Победы мы были в одной «коробке» Второго Украинского фронта. Но не пришлось... И вот теперь Николай Петрович Каманин…Космос… «Восток»…

Вспомнилось и другое…Великая Отечественная. 1943 год. Ожесточенные бои на Харьковщине, освобождение городов многострадальной Украины. Наш корпус действовал в составе знаменитой 38-й армии, которой командовал талантливый полководец генерал-полковник Кирилл Семенович Москаленко. Знали мы, что командовал он и 1-й танковой, и 1-й гвардейской армиями, а потом снова 38-й на юго-западном направлении… А в 1961-м маршал Москаленко был главнокомандующим ракетными войсками, членом Государственной комиссии по пуску «Востока».

Судьбе угодно было, чтобы в моей жизни случились эти встречи и с генералом Каманиным, и, маршалом Москаленко через много лет на космодроме. И я благодарен судьбе за это.

Даже парой слов перекинуться с пришедшими не удалось, меня срочно вызвали в зал, где шли испытания корабля. Только потом, позже, рассказал мне Марк Галлай о том, что произошло в тот день. Оказывается, у очередной космической путешественницы была кличка «Удача». Кто-то из чиновного руководства возразил: «Как можно с такой кличкой ей лететь в космос? Не будет ли это истолковано превратно?».

Один из присутствующих в комнате заметил, что неужели кличка может отражать корни наших успехов в космосе? «И тогда мелькнула у меня мысль, – говорил Галлай, – а не назвать ли нам собачку «Коллективный подвиг советских рабочих, инженеров и ученых» – коротко и мило. Высказал ли он свой вариант вслух, он старался не вспоминать. Очевидно его «конструктивное» предложение не получило поддержки. Однако идея переименовать «Удачу» была принята. Посовещавшись, летчики заявили, что по общему мнению, собачку следует назвать «Звездочка». Так и было решено.

21 марта подготовка корабля была закончена. 25 марта – старт. Корабль вышел на орбиту. Полученные данные свидетельствовали о том, что и на этот раз все прошло строго по программе. Спуск и посадка в намеченном районе. «Звездочка» перенесла все космические невзгоды стойко и мужественно.

И вот тогда, только тогда подошли к основному, к главному – человек!

Да, Королев, не сворачивая ни на шаг в сторону, шел к заветной цели – создать космический корабль для полета человека в космос. Уверен, что благодаря его настойчивости и упорству, энергии и мужеству это свершилось в 1961 году. Именно в 1961-м хотя было очень много сторонников того, чтобы отложить это событие на более отдаленные времена. Королев не побоялся взять на себя огромную ответственность за подготовку и осуществление этого полета. Он оправдал доверие, оказанное ему. Он это смог...

Да, на пороге космоса встал человек, воплотивший многовековые мечты, опыт, труд, мысли сотен ученых, тысяч инженеров, летчиков, испытателей шагнуть в неведомое. Что давало право на такой шаг? Десятки, сотни, тысячи экспериментов в лабораториях ученых и исследователей, десятки запусков ракет с обширным планом медико-биологических исследований, полеты космических кораблей-спутников, принятые меры повышения надежности всего того, что было создано для такого ответственного шага.

Был создан и проверен сложнейший наземный комплекс специального связного и командного оборудования – сеть станций, оснащенных радиолокационными, радиотелеметрическими, связными, телевизионными и радиокомандными средствами. Коллективы Леонида Ивановича Гусева, Юрия Сергеевича Быкова, Алексея Федоровича Богомолова, Михаила Сергеевича Рязанского все свои силы, уменье, талант вложили в создание этих средств. С их помощью могли производиться точнейшие измерения параметров орбиты космического корабля, состояние его систем. Телевидение и системы связи позволяли наблюдать космонавта и поддерживать с ним двухстороннюю радиосвязь.

Для управления работой наземных станций был создан особый командный пункт, куда по автоматизированным линиям связи поступала вся принимаемая с корабля информация. Обработка результатов орбитальных измерений производилась в вычислительных центрах, оборудованных современными электронно-вычислительными машинами.

Наша ракетная техника к 1961 году приобрела достаточный опыт в создании автоматических устройств, обеспечивавших безотказную подготовку на старте, запуск и полет по расчетной траектории. Конструкторы научились решать задачи обеспечения полета многоступенчатых ракет, где каждая ступень – сложнейший автомат, решать задачи обеспечения орбитального полета, спуска и приземления кораблей.

Техника была готова «принять в свои руки» человека. Готова… Но ведь всего три года прошло с того дня, когда в космос поднялся первый в мире искусственный спутник Земли. В 1960 году в СССР было 9 попыток пусков в космос, две к Луне, две к Марсу, пять с космическими кораблями-спутниками. Только в трех из девяти аппараты были выведены в космос и только в одной задача была решена.

Шесть неудач по вине ракет-носителей, одна из-за споров управленцев при полете 1-КП и одна из-за системы управления при торможении корабля в процессе спуска.

Статистика была непростой. Выводы могли быть разными…
Но достаточно ли мы были знакомы с пространством, в которое должен был попасть человек, со средой, где будет летать корабль? До 1957 года ученые очень мало знали о космосе. Первые искусственные спутники и лунные автоматические станции значительно расширили эту область знаний, хотя оставалось еще много неизвестного. Космические лучи…метеоритная опасность…радиационные пояса Земли…

Ждали сюрпризов и от невесомости – состояния, совсем непонятного в то время. В наземных условиях этого состояния добивались на летающих по определенным траекториям реактивных самолетах, но только на несколько десятков секунд. А как эта невесомость скажется на человеке при более длительном воздействии? Прогнозы теоретиков в то время были неутешительными…


В правом коридоре первого этажа, где находились бытовки монтажно-испытательного корпуса – стук молотков, запах свежей краски.

И военные, и гражданские – наши и смежники – готовились к приему «хозяев». В одной из комнат собрали всю мягкую мебель и прочую немудреную утварь, которую удалось найти космодромному начальству – это была комната отдыха космонавтов. Будто будет у них свободное время для этого! Рядом – «кресловая». В ней царство Федора Востокова, со всей его техникой и испытательным оборудованием. Здесь готовили кресло космонавта со всеми его хитрыми устройствами перед тем, как отдать для установки в кабину спускаемого аппарата. Дальше «скафандровая» – потом именно там помогали Гагарину облачаться в космические доспехи – скафандр.

Самого корабля на космодроме еще не было. Ждали его прибытия со дня на день.

Сергей Павлович нервничал. Встретив меня в проходе зала, он становился и вполголоса, не поворачиваясь ко мне, а глядя в стену, сказал:

– Ваш заместитель, Фролов, серьезный человек? Да вообще что они там думают? Решили «Восток» на космодром по частям присылать? Что это такое?

Естественно, я на эти вопросы ответить не мог. Да пожалуй, Сергей Павлович и не ожидал от меня ответа. За день до этого я говорил по ВЧ с Женей Фроловым. Он жаловался, что очень трудно. Хотели сделать все как можно лучше, но в самый последний момент, когда корабль был уже собран и оставалась последняя операция – проверка антенного тракта, а для этого корабль подвешивался в самом высоком пролете цеха на капроновых канатах, и вот… короткое замыкание. Закон подлости! Стали искать. Разобрали чуть ли не половину корабля, а то подлое замыкание возьми и пропади! Так и не могли понять, что было причиной. Решили заменить полностью весь тракт. А на это нужно время. Вот поэтому спускаемый аппарат немного задержался. К вечеру с аэродрома привезли только половину корабля – приборный отсек. Это и было причиной взволнованности Королева.

В общем-то ничего страшного не случилось. И с приборным отсеком можно было поработать. Так и решили. Первые сутки испытаний прошли. Замечаний не было.

Под вечер, считая, что все будет в полном порядке, я вышел из зала и пошел в «кресловую». Востоков со своими помощниками готовили какие-то приборы к последним проверкам. С разрешения Федора я сел в технологическое кресло, предназначавшееся не для полета, а для наземных проверок.

Приятно почувствовать себя космонавтом, черт возьми! Хоть на Земле в космическом кресле посидеть. Разговор у нас с Федором шел мирный, спокойный. Говорили, кажется, о проблемах катапультирования. И вдруг… дверь в «кресловую» резко распахнулась, и в нее влетел, не вошел, а именно влетел Сергей Павлович. На долю секунды остановившись, он обвел комнату глазами и, как лавина, обрушился на меня:

– Вы, собственно, что здесь делаете? Отвечайте, когда вас спрашивают!!!

Я не нашелся, что ответить. Люди замерли. У многих, очевидно, появилось желание незаметно раствориться, исчезнуть.

– Почему вы не в зале? Вы знаете, что там происходит? Да вы хоть что- нибудь знаете и вообще отвечаете за что-нибудь или нет?

Зная, что возражать и оправдываться в момент, когда Главный «заведен», бесполезно, я молчал.

– Так вот что – я отстраняю вас от работы, я увольняю вас! Мне не нужны такие помощники. Сдать пропуск – и к чертовой матери, пешком по шпалам!!!

Хлопнув дверью он вышел. Минута…две…Присутствовавшие в комнате постепенно стали оживать. Послышались вздохи. Подняв голову, я увидел сочувствовавшие взгляды.

Да, Сергей Павлович бывал чрезмерно резковат и крут, порой несправедлив, но отходчив. Пропуск я, конечно, сдавать не пошел. В монтажном зале чувствовалось, что и там пронеслась буря со штормом баллов в десять. «Вырванные с корнем» виновные, растрепанные, с красными лицами, молча стояли около приборного отсека. Мы без слов поняли друг друга. Им тоже досталось на всю железку. Не исключено, что среди них тоже был не один «уволенный».

Оказалось, что Королев «завелся» из-за дефекта, обнаруженного в одном из клапанов системы ориентации. Что-то он не очень четко «фыркал». Это вылезло только что, и я, естественно, не знал об этом. Решили «выкинуть мух вместе с котлетами» – клапан просто заменили, а виновного отправили в лабораторию на исследование.

Спускаемый аппарат прилетел на следующее утро. Следом за ним прибыло и пополнение наших испытательских рядов. Прилетел и Евгений Фролов. Это было очень кстати. Только от своего зама, пожалуй, я мог узнать все тонкости подготовки корабля на заводе. Сразу поговорить не удалось. Евгению нужно было оформиться – получить место в гостинице, пропуск и все необходимое. Но к вечеру мы встретились.

– Ну и хитрый же ты,– начал он, блеснув стеклами очков. – Уехал, меня бросил, а сам здесь загораешь…

– Загораю, это ты верно подметил. Чуть не сгорел… Ну ладно, расскажи как там крутились?

– Крутились, будь здоров, дорогой! Ваша-то первая сборная здесь, а корабль-то какой? Сам понимаешь. Печенкой чувствовали каждый болтик. Не для манекена ведь собирали, но без «бобов» не обошлось. Про антенные дела я тебе по телефону докладывал, думаешь приятно нам было?

– Да-а… И Сергей Палыч здесь нервничал. Я пытался ему сказать, да где там. Ты его знаешь.

– Знаю. Еще разок пришлось «познакомиться».

– Это когда же?

–А вот когда ему Турков Роман Анисимыч о посылке корабля по частям докладывал. Мы были в кабинете Главного на ВЧ-аппарате. Роман Анисимыч начал докладывать, но вскоре замолчал, только краснел и слушал. А потом молча передал трубку Чертоку. Тот только половину фразы произнес и тоже в режим приема перешел. Потом мне трубку передал. Сергей Палыч, видно, не кончил говорить, и конец его фразы мне пришлось выслушать. А она как раз и предназначалась вашему покорному заму, дорогой мой начальник! Ну, не прямо, а через Бориса Евсеича. А попала-то прямо. Пришлось мне сказать, что я сам все хорошо слышу. Сергей Палыч осекся на секунду, а потом говорит: «Ну и хорошо, что сами слышите. По крайней мере, без искажений». Может мне заявление подавать – по собственному желанию, а?

– По собственному? Не спеши. Я раз подал. Его Сергей Палыч взял, в свой сейф запер и сказал, что отдаст его мне когда-нибудь потом, через несколько лет. Было такое. Не советую. Если надо, он сам уволит. Меня вчера уволил: «Пешком по шпалам!» Но знаешь, говорят, что кого он не увольнял тут, тот плохо работает. Ну ладно, давай делом заниматься. Скобу для люка привез? Помнишь, я просил?

– Скобу не успели. Щиток полукруглый привез – низ люка на старте прикрывать. И то в спешке его делали – окрасить как следует некогда было. Чтобы не затерялся на складе, на нем твою фамилию краской написали.

Несколько дней назад я сообщил на завод о том, что срочно нужно изготовить специальную ручку-скобу. Она намного бы облегчила посадку космонавта в кресло на старте. К старту ее, конечно, прислали бы, но по плану на завтра была намечена тренировочная посадка в корабль здесь, в монтажном корпусе.

Часов в одиннадцать в монтажный зал зашел Королев и подойдя к группе испытателей, спросил, как мы готовы к завтрашним тренировкам. На меня, как мне казалось, он смотрел не как на уволенного. Очень не хотелось огорчать его злополучной скобой, но делать было нечего, пришлось сказать. Главный сверкнул глазами, но без особого раздражения пробурчал:

– Выговор за эту скобу вам обеспечен!

Что было потом… Рядом был Марк Галлай. В своих воспоминаниях о тех днях он писал:

«…Были споры, были взаимные претензии, многое было… И кроме всего прочего был большой спрос на юмор, на шутку, на подначку. Даже в положениях, окрашенных, казалось бы, эмоциями совсем иного характера.

За несколько дней до пуска «Востока» Королев с утра явился в монтажно-испытательный корпус космодрома, где собирался и испытывался корабль, и учинил очередной разнос ведущему конструктору космического корабля – человеку, в руках которого сосредотачивались все нити от множества взаимодействующих, накладывающихся друг на друга, пересекающихся дел по разработке чертежей, изготовлению и вот теперь уже подготовке корабля к пуску… В дни подготовки к пуску первого «Востока» О.Г. Ивановский, по моим наблюдениям, из монтажно-испытательного корпуса вообще не уходил. Во всяком случае, в какое бы время суток я там ни появлялся, ведущий конструктор, внешне спокойный, деловитый и даже пытающийся (правда, с переменным успехом) симулировать неторопливый стиль работы, был на месте.



Королев учинил ему разнос, каковой закончил словами: «Я увольняю вас! Все! Больше вы у нас не работаете…» «Хорошо, Сергей Павлович», миролюбиво ответил Ивановский. И продолжал заниматься своими делами. Часа через два или три Главный снова навалился на ведущего конструктора за то же самое или уже за какое-то другое действительное или мнимое упущение: «Я вам объявляю строгий выговор!» Ивановский посмотрел на Главного и невозмутимо ответил: «Не имеете права».

От таких слов Сергей Павлович чуть не задохнулся. Никто – ни гражданский, ни военный – на космодроме и в радиусе доброй сотни километров вокруг не осмеливался заявлять ему что-либо подобное. «Что?! Я не имею права? Я?…Почему же это, интересно бы знать?» «Очень просто: я не ваш сотрудник. Вы меня сегодня утром уволили».




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница