Стенограмма Международной конференции «От Фултона до Мальты: как началась и закончилась холодная война»



страница9/22
Дата10.05.2018
Размер1.54 Mb.
ТипЗакон
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   22
Горбачев М.С. Это твоя любимая роль.

Грачев А.С. Меня для этого и Вы позвали, Михаил Сергеевич. Для этого хотел бы задать участникам этой очень авторитетной панели несколько, с моей точки зрения, важных и, может быть, даже неожиданных вопросов. Как закончилась холодная война – мы все более-менее знаем. О чем мы продолжаем спор – почему она закончилась, когда именно (вот уже Анатолий Сергеевич предложил несколько вариантов ответа), чем и, наконец, может быть, неожиданный для кого-то вопрос: закончилась ли она?

Дело в том, что за последнее время (простите, за плохой каламбур) холодная война превратилась в горячий сюжет. Ее описание, толкование того, как она кончилась, настолько разнится, что иногда впору задаться вопросом: идет ли речь об одних и тех же событиях? Понятно, что в толковании итогов, причин окончания холодной войны бывшие участники с западной и восточной стороны могут давать разные версии. И внутри этих двух бывших больших и противостоявших лагерей есть расхождение.

Постараюсь вкратце, схематично напомнить основные школы и версии объяснений того, что произошло. Одно из них наиболее распространенное на Западе, в особенности в США.

Конец холодной войны – это результат солидарной, твердой западной политики сдерживания Советского Союза и в целом коммунизма. Политики, за вычетом нескольких эпизодов разрядки, отразившей наивные и не оправдавшие себя надежды западных лидеров на возможность обучить советских лидеров правилам цивилизованного общежития. Она носила форму постоянного и усиливающегося экономического, политического, военного давления на Советский Союз, прежде всего с помощью навязанной ему гонки вооружений.

Своим окончательным триумфом в противостоянии с Советским Союзом Запад по этой версии обязан в особенности взятому президентом Рейганом жесткому курсу на сокрушение империи зла. Курсу, который заключался в отказе от политики умиротворения коммунистических лидеров, от иллюзорной разрядки, которая приняла форму улицы с односторонним движением, и возобновлении состязания с СССР в гонке вооружений. Эта гонка уже одной угрозой ее переноса в Космос должна была поставить Советский Союз на колени и заставить его лидеров капитулировать на западных условиях.

По другой, тоже западной, версии почти наоборот. Успех Западу принесла не непримиримая позиция фронтального давления на СССР, которая лишь помогала советскому тоталитарному режиму поддерживать в стране и советской зоне влияния атмосферу осажденной крепости, а как раз наоборот, навязанная ему разрядка, которая в разных формах - от восточной политики Вилли Брандта до Хельсинкского заключительного акта - стала западней для советских руководителей, заставив их состязаться с Западом не в сфере производства средств взаимного уничтожения, где, кстати, советская система была вполне конкурентоспособной, а на органически чуждом для нее поле - политическая демократия, обеспечение личных прав свобод, а главное – достойных условий жизни человека.

Именно эта политика согласно аргументам сторонников этой версии привела в конечном счете к эрозии, внутренним разложениям монолитной системы, зарождению и развитию внутри советского общества вирусов прозападных идейных и реформистских течений и завершилась превращением соперников Запада в подобие пустого ореха, чья скорлупа должна была неизбежно треснуть.

Несмотря на принципиальные различия между этими версиями, они сходятся на том, что однозначно присуждают все лавры за фиаско коммунистического проекта в СССР исключительно Западу. Хотя справедливости ради надо напомнить, что в подстегивании гонки вооружений - и как ни парадоксально в попытках обратить к своей политической пользе потенциал международной разрядки - советские руководители не отставали от западных конкурентов.

Точнее, на мой взгляд, было бы поэтому сказать, что в течение десятилетий холодной войны обе стороны, используя как те, так и другие приемы, не выходили за рамки одной логики и сообща установленных правил игры, преследуя одну цель – одолеть противника.

Западной версии о причинах окончания холодной войны противостоит трактовка инициаторов перестройки. Говорю под контролем первоисточника, ее теоретика и практика Михаила Сергеевича Горбачева.

Думаю, что особый вес его и их мнениям придает тот бесспорный факт, что ветер перемен, в конечном счете, обрушивший «железный занавес», о котором возвестил миру Черчилль в Фултоне, подул в 1985 году с Востока, а не с Запада. Согласно этой позиции холодная война, сопровождавшая по мере ее эскалации вышедшей из-под контроля политиков в обоих лагерях гонкой чудовищных вооружений, из исторического спора двух соперников за владение миром превратилась сама в едва ли не главную опасность для него – глобальную угрозу всего человечества, из-за чего ее прекращение должно было стать приоритетной целью истинно ответственной политики.

Так родилось новое политическое мышление, за которым последовала практическая политика, включившая и уникальные политические инициативы, и предложения неожиданных компромиссов, и односторонние шаги, и даже не мыслимые в рамках прежней политической логики уступки партнеров. В то же время, поступая так в соответствии с принципами и духом новой политической философии, и, как они считали, кстати, просто здравого смысла, авторы новой советской внешней политики не считали, что действуют под внешним давлением или заимствуют западные ценности.

Достаточно на этот счет вспомнить воспроизведенную в мемуарах и Михаила Сергеевича Горбачева, и Анатолия Сергеевича, но и Буша, и Бейкера дискуссии на эту тему между участниками встречи на Мальте. По утверждению Михаила Сергеевича Горбачева, поворот в сторону политической демократии, защиты прав человека не был, по крайней мере, тогда для него и его соратников не только отступлением от социализма и его ценностей, но даже, напротив, возвращением к провозглашенным им идеалам и целям, будучи отказом лишь от его репрессивного или империалистического воплощения.

И если философия и практика нового политического мышления, объявлявшие себя чисто отечественным продуктом, выросшим на почве внутренних проблем, и признавали, что чем-то обязаны Западу, то в первую очередь заимствованием у него наиболее просвещенной, демократической и социал-демократической части (Энштейн, Рассел, Пальме, Римский клуб), призывов отказаться от абсурда ядерного противостояния и озаботиться универсальными глобальными проблемами, вставшими перед всем человечеством. Но, как мы теперь знаем, благодаря Михаилу Сергеевичу Горбачеву, плюрализм мнений существует и на Востоке.

Находясь в Москве, нельзя не сказать еще об одной получившей здесь широкое хождение и даже усердно культивируемой версии причин окончания холодной войны, объясняющей то, что произошло умышленно или наивно пораженческой политикой команды Горбачева, капитулянтством перед Западом, если не сознательным предательством национальных интересов Советского Союза. Ее авторы, включая и тех, кто, как я убежден, не верит в нее сами, активно, тем не менее, ее используют либо чтобы задним числом свести с Горбачевым политические или личные счеты, либо чтобы набрать очки в новых политических играх, спекулируя на распространенной в обществе ностальгии по великой державе.

Примечательно, пожалуй, лишь, что они сами или не сознают или умышленного закрывают глаза на то, что их версия событий по существу совпадает с самой бравурной западной концепцией, представляющей окончание холодной войны как закономерный триумф Запада над сдавшимся на милостыню победителю Востока (советским). С той лишь разницей, что если США и их союзники по НАТО говорят о победе над советской империей, коммунистическим режимом, то в Москве некоторые сокрушаются по историческому поражению России и национальной катастрофе. Целились в коммунизм, а попали в Россию.

Между тем, те, кто идентифицирует участь России с судьбой тоталитарного, изжившего себя режима, кто считает национальной трагедией русских появление более дюжины национальных государств, кто объявляет распад не сумевшей реформироваться империи самой большой катастрофой минувшего века, забывая, между прочим, о трагедии двух мировых войн и холлокаста, обрекая в первую очередь на политическое поражение самих себя, предпочитая вздыхать по прошлому, вместо того, чтобы гордиться тем, что советское, российское общество в отличие, скажем, от германского или японского, нашло внутри себя демократические силы, позволившие ему самостоятельно, а не в результате внешнего вмешательства избавиться от тоталитарного режима, несут, как я считаю, куда бóльшую, чем высокомерный Запад, ответственность за культивирование в общественном сознании опасного комплекса обиженной, побежденной нации.

Этот весьма широкий разброс между Западом и Востоком (Россией, точнее говоря) в оценках итогов холодной войны и причинах ее окончания с уровня аналитиков и историков, увы, вполне закономерно перемещается в практическую политику и создает основу для новой двусмысленности предубеждений и потенциальной новой напряженности.

Справедливости ради надо напомнить, что как с той, так и с другой стороны, речь идет о политиках нового поколения – тех, кто в отличие от их предшественников, к счастью для них, не вырос в страхе перед ядерным апокалипсисом, но и не прошел, как они, трудного пути от конфронтации к сотрудничеству и доверию. Видимо, здесь сказалась специфика той странной войны, которая была холодная. После ее окончания не было ни своей Ялты, ни своего Потсдама и тем более не могло быть своего Нюрнбергского и Токийского судов, официально утвердивших победителей и покаравших проигравших. Каждый получил право на свою трактовку того, что произошло.

Самопровозгласивший себя единоличным победителем США и часть их союзников повели себя по отношению к остальному миру как к подмандатной территории, а причисленная к проигравшим Россия начала искать утешение в надежде на исторический реванш. Может быть, поэтому в нынешние международные отношения при любом их осложнении так легко возвращается вера в возможность чисто силовых решений сложнейших политических проблем, разгорается гонка вооружений, растут военные бюджеты, поднимает голову военно-промышленный комплекс.

Для решения не только внешних, но и внутренних проблем и облегчения управляемости собственным обществом и общественным мнением политики как на Востоке, так и на Западе не боятся апеллировать к национализму (разумеется, называемому патриотизмом), соревнуются в поисках новых врагов и терпимо относятся к возрождению духа конфронтации. А когда мы обнаруживаем большевистские клише типа «кто не с нами, тот против нас» в речах очередного американского президента, то понимаем, что замена идеологических догм на теологические не мешает продолжать мыслить в категориях черного-белого или одномерного мира. Результатом такого скольжения по наклонной плоскости становится в наши дни, если не новая холодная война, то, во всяком случае, весьма прохладный мир.

Здесь Анатолий Сергеевич Черняев назвали уже несколько вариантов ответа на другой вопрос: когда именно закончилась холодная война? Одни говорят, когда Рейган вышел на Красную площадь и перед Мавзолеем Ленина сказал, что больше не считает Советский Союз империей зла.



Горбачев М.С. Нет, не там сказал. У Царь-пушки сказал.

Грачев А.С. Но он, значит, повторил, Михаил Сергеевич.

Другие считают рубежом ноябрь-декабрь 1989 года – падение стены и встречу на Мальте, о которой сказал Анатолий Сергеевич. Для Бейкера, в самом деле, может быть, потому что он придавал больше значения не словам, а делам. Концом холодной войны стало совместное голосование Советского Союза и США в Совете Безопасности за применение всех возможных санкций, включая вооруженную силу к Саддаму Хусейну после вторжения в Кувейт.

Действительно, в этом случае впервые за всю историю существования ООН Совет Безопасности, перестав быть заложником советско-американской конфронтации, выступил, как и предписывал ему Устав, в роли инструментов всего мирового сообщества против открытого и грубого нарушения международного права. А некоторые считают, что окончанием холодной войны - и вот здесь даже Михаил Сергеевич не знает об этом в отличие от высказывания Рейгана - можно назвать 11 сентября.

Вы подумайте, я не уверен, что все наши американские коллеги, присутствующие здесь, об этом помнят: 11 сентября 1990 года, когда Джордж Буш-отец, выступая перед Конгрессом США, обещал нации и миру, как он сказал, новый мировой порядок, основанный на торжестве закона, а не на законе джунглей.

Вся эта разноголосица на тему о конце холодной войны, на мой взгляд, возвращает меня и вас, я надеюсь, вместе со мной к изначальному вопросу: чем в сущности она была? Потому что и на этот счет есть разные мнения. Столкновением двух идеологических или цивилизованных проектов, двух империализмов, борьбой демократического добра против тоталитарного зла, ядерным покером или гигантским блефом, в котором участники старались произвести впечатление на соперника, одновременно демонизируя друг друга, запугивали самих себя. А, может быть, кощунственная версия – необходимым этапом истории, школой обучения политических элит, правилом поведения и сожительства в невиданном ядерном и глобальном мире. Может быть, всем понемногу, но, не разобравшись, считаю, что нельзя со спокойной совестью отмечать очередной юбилей окончания холодной войны.

Теперь, наконец, мой ответ на некоторые из этих вопросов. Для меня, как говорится в Уставе ООН, войны начинаются в умах людей. Стало быть, там же они и должны заканчиваться. Для меня, я так понял, и для Анатолия Сергеевича Черняева концом холодной войны стала речь Михаила Сергеевича Горбачева в декабре 1988 года. Именно там вопросы морали прозвучали, на мой взгляд, с такой же силой, как и объявление о конкретных мерах снижения военного противостояния. Задуманная как антифултонская эта речь и выполнила эту роль, предложив мировой политике отказ от опоры на силу и на ее угрозу, реальное разоружение, переключение освобождающихся ресурсов на развитие отсталых регионов и континентов. К сожалению, тогда эта речь была услышана и расслышана не многими.

Я рад, что сегодня в этом зале присутствует человек с абсолютным политическим слухом – господин Ганс-Дитрих Геншер, который тогда сказал о речи Горбачева. Вы разрешите мне Вас процитировать, господин министр? Его речь была в духе Ганса Йонеса – великого немецкого и американского философа, который был вынужден уехать из Германии в 1930 году из-за того, что был евреем. Его книга «Принцип ответственности» учит нас тому, что личная ответственность каждого из нас выходит за рамки ежедневной рутины, поскольку мы ответственны за будущее. Обращение Горбачева в те дни, - говорит Геншер, - не встретило того отзыва в мире, которого заслуживало, и бóльшая часть правящих кругов Запада не поняла его значение.

Хочу добавить к словам Геншера, что не только на Западе, но и на Востоке, в том числе и на родине Михаила Сергеевича Горбачева, его послание еще не дошло до всех, кому было адресовано, а шанс, подаренный российской и мировой политике Горбачевым, остался не использованным в полном мере.

Но если в декабре 1988 года, ответив (?)Черчиллю, Горбачев перевернул страницу холодной войну, то он сделал от имени конкретного поколения политиков на Востоке и на Западе без каких-то гарантий насчет того, что в умах следующих поколений не родятся новые войны и что закон джунглей не вытеснит вновь международное право из политической практики.

И поэтому, я на этом заканчиваю, для меня борьба за окончание холодной войны – это постоянная необходимость, иначе мы рискуем обнаружить, что эта война не осталась у нас в прошлом, а может поджидать нас в будущем, даже если она будет носить и другое название. Спасибо.



Черняев А.С. Спасибо, Андрей. Сейчас будет говорить знаменитый наш ученый – директор Института США и Канады Сергей Михайлович Рогов.

Рогов С.М. Уважаемый Михаил Сергеевич! Уважаемый председатель! Уважаемые коллеги! Для меня огромная честь принять участие в столь важной, нужной и интересной конференции. Конечно, проблема холодной войны – это очень существенная вещь. Мы выслушали целый ряд точек зрения. Я придерживаюсь следующего подхода.

На мой взгляд, в советско-американских отношениях, в отношениях между нашей страной и Западом в целом в период холодной войны, конечно, чрезвычайно большую, уникальную роль играл идеологический фактор. Здесь давайте не будем забывать о том, что Америка – очень идеологизированная страна. Американское мессианство, сияющий град на холме – это была основа американской политики и в период холодной войны, и сегодня. И сегодня она привела Соединенные Штаты в Ирак.

Вторая, на мой взгляд, особо отличительная черта – это невиданная для мирного времени гонка вооружений, когда на протяжении нескольких десятилетий и мы, и они фактически держали в отмобилизованном состоянии свои вооруженные силы, свою экономику. Такого никогда не было в мировой истории.

Собственно говоря, советско-американские переговоры до Горбачева по существу были связаны в первую очередь с контролем над вооружением, с правилами соперничества, как не перейти грань. Только Горбачев первый поставил вопрос о том, что холодную войну надо заканчивать. Контроль над вооружениями никогда на решение этой задачи не был нацелен. Решающей сферой в этой конфронтации была социально-экономическая. Именно здесь был решен исход соперничества двух систем.

Я хотел бы сказать несколько слов о том, о чем, на мой взгляд, мы часто забываем: как Запад отреагировал на советский вызов? Запад радикально изменился за период холодной войны после 1917 года и в силу внутренних причин, и в силу того вызова, который ему бросила большевистская революция.

Хочу подтвердить это несколькими цифрами. Извиняюсь, на слух их тяжело воспринимать, но все-таки. Уже в период между двумя мировыми войнами фактически во всех ведущих западных государств было введено всеобщее избирательное право. Во Франции, Италии, правда, женщинам только в 1945 и 1948 году дали. Мы уж забываем ведь сейчас об этом, что западная демократия на самом деле – это очень свеженькая вещь. При жизни даже нынешнего поколения советских и бывших советских …



Горбачев М.С. …. оправдается она или нет? А нас заставляют копировать.

Рогов С.М. И тогда же началось создание основ социального государства. Но именно после 1945 года, именно в разгаре холодной войны на Западе было создано зрелое социальное государство. Когда стало общепризнано, что основная задача государства – выполнение современных функций в сфере образования, здравоохранения, социального обеспечения, т.е. создание общественных благ, а не традиционные чисто военные, полицейские функции.

Приведу цифры. Вроде разгар холодной войны, но если в 1950 году западные государства тратили на социальные цели в среднем примерно 10 процентов ВВП и примерно столько же на военные цели, то и соотношение было 10:10, то в 1990 году на военные цели тратилось 5 процентов ВВП, на социальные – 25 процентов. То есть соотношение 5:1 в пользу современных функций.

Теперь посмотрим на Советский Союз. В 1950 году это соотношение составляло 25 – на социальные цели и 15 – на военные. Вот когда говорилось сегодня о второй волне тоски по Сталину, может быть, это одна из причин, почему в сознании, в исторической памяти запомнились не только репрессии и преступления, но запомнилось развитие Советского Союза высокими темпами в 50-е и особенно в 60-е годы. А в 1985 году военные расходы СССР – 18 процентов, социальные – 22. То есть соотношение почти 1:1.

Когда Вы стали Генеральным секретарем, соотношение было хуже, чем в начале холодной войны.






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   22


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница