Стенограмма Международной конференции «От Фултона до Мальты: как началась и закончилась холодная война»



страница17/22
Дата10.05.2018
Размер1.54 Mb.
ТипЗакон
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22
Кувалдин В.Б. Благодарю Вас, Стив. Следующее выступление Федора Лукьянова – главного редактора журнала «Россия в глобальной политике». Тема выступления обозначена как «Память о холодной войне как фактор современной политики». Естественно, сейчас само собой напрашивается вопрос: что это такое – долгая память друг о друге или актуальная реальность?

Лукьянов Ф. Большое спасибо. Уважаемый Михаил Сергеевич, уважаемый Виктор Борисович! Для меня действительно невероятная честь здесь выступать: и потому, что я попал в совершенно блестящий круг ораторов, и даже в еще большей степени потому, что я как раз отношусь к тому поколению людей, жизнь которых перестройка и конец холодной войны изменили полностью. Если бы не было нового мышления Горбачева, то я бы, наверное, сейчас преподавал на филологическом факультете МГУ сравнительную лексикографию германских языков, чем я, собственно, и занимался к моменту перестройки, учился этому. Думаю, моя жизнь была бы менее интересной, чем то, что мне выпало впоследствии.

Так получается, что, совершенно не сговариваясь, я буду говорить на ту же тему с похожей аргументацией, что и Стивен Коэн.

Мои коллеги-журналисты холодную войну хоронили уже многократно начиная с тех событий, которые упоминались сегодня уже несколько раз, и заканчивая относительно недавними: расширение НАТО на Восток и закрытие российских военных объектов на Кубе и во Вьетнаме. И каждый раз торжественно объявлялось, что эта страница истории является окончательно перевернутой. Но призрак, тем не менее, весьма живуч, и отголоски тогдашней конфронтации не просто звучат вновь, но в последнее время создается такое впечатление: звучат все громче и громче. Это, конечно, можно объяснять инерцией политического мышления, которое просто не успевает за стремительными переменами. Но зачастую создается впечатление, что дело обстоит намного хуже.

Холодная война жива не по инерции, а по тому, что она по-прежнему необходима бывшим противникам в качестве основы для политической самоидентификации. Ведь на смену ей так и не пришло ничего, что полноценным образом заполнило бы образовавшийся идеологический вакуум.

Эпоха, связанная с холодной войной, была эпохой идеологий. И в разгар противостояний идеологический клинч обеспечивал, как совершенно правильно до меня говорил Алексей Демосфенович Богатуров, своеобразную, очень стабильную устойчивость. Окончание этой конфронтации на исходе 80-х означало не конец идеологии, а как раз начало очень бурного, интересного периода, всплеск идейных исканий в попытке обнаружить нечто, что по-настоящему объединяло бы недавних врагов. Мне кажется, что это был период самых искренних, хотя, может быть, и довольно наивных надежд.

Финал холодной войны (об этом сегодня тоже говорилось неоднократно) стал проявлением доброй воли участников. И отсутствие таковой воли у одной из сверхдержав, конечно, радикально повлияло бы на ход событий. Осознание этого феномена дало бы уникальный исторический шанс превратить окончание противостояния в совместный проект, именно - в совместный. Но на рубеже 90-х этот шанс был упущен. Сознательно была выбрана модель «победитель – побежденный», которая на тот момент парадоксальным образом отвечала интересам обеих сторон, то есть устраивала обе стороны. Понятно, почему это устраивало западную сторону. А в нашей стране происходили события, которые позволяли использовать этот образ во внутриполитических целях.

Результаты этого следования по пути наименьшего сопротивления мы имеем сегодня. Мне кажется, главной чертой нынешней ситуации является глубокий кризис привычных идеологий вообще.

За двадцать лет, прошедших с начала преобразований в Советском Союзе, мы все вместе добились одного фундаментального результата: дискредитировали или признали несоответствующими российской специфике все базовые модели развития. Сначала - советскую модель, которая себя изжила, затем – либеральную, ориентированную на Запад, которая в силу специфики ее реализации не была воспринята большинством населения. И, наконец, модель такой авторитарной модернизации сверху (если угодно, ее можно назвать азиатской), на которую многие действительно возлагали надежды в начале текущего десятилетия.

Рассуждения о модернизации стихли как-то сами собой, натолкнувшись на чудовищное сопротивление материала - бюрократии, которая вообще-то должна была стать главным проводником трансформации, но на деле оказалась средой, которая способна заблокировать любой позитивный импульс.

Во всех этих трех моделях общее только одно: все они базировались на четких идеологических предпосылках. Их неудача породила современное положение вещей, когда отсутствие какой бы то ни было идеологии маскируется огромным количеством ее внешних атрибутов, изобретением всяких искусственных конструкций наподобие идеи энергетического сверхдержавия.

Эти концепты представляют собой не идейную базу проходящих процессов, а, напротив, более или менее умело сооруженную надстройку, которая призвана служить оболочкой для уже сложившихся и реализующихся политико-экономических практик. То есть получается обратный процесс. Если раньше политика была производной от идеологии, то теперь идеология производна от политики.

В условиях дефицита ориентиров идейная база формируется из подручного материала, которым из-за отсутствия всего остального оказывается как раз наследие холодной войны как нечто хорошо знакомое и четко структурированное. Тем более что представление о поражении, которое, по общепринятому теперь мнению, потерпел в этой войне Советский Союз, питает легко разжигаемое чувство уязвленности и желания реванша.

Как ни странно, зеркальным отражением идейной сумятицы, которая царит по нашу сторону бывшего «железного занавеса», становится ситуация на противоположной стороне. Конец истории, который так и не наступил, хотя и был объявлен, породил удивительный феномен. Идеалы демократии, которые служили путеводным факелом на протяжении холодной войны и одолели конкурирующую систему взглядов, не расцвели полным цветом в мир без коммунизма, а, напротив, девальвировались, принимая все более инструментальный характер.

Причудливое, странное переплетение искреннего демократического мессианства с преследованием самых что ни на есть циничных геополитических интересов, - а это переплетение совершенно естественно для неоконсервативной идеологии, доминирующей в Соединенных Штатах, - способно нанести самому понятию демократия гораздо больший урон, чем вся коммунистическая пропаганда вместе взятая.

Технологизация демократических процедур, в которую постепенно превращается идея об обязательности свободных выборов, часто приводит к выхолащиванию их смысла.

И, наконец, концепция гуманитарного применения военной силы, как правило, создает больше проблем, чем решает. И в этом смысле получается, что демократия, обретя твердую, жесткую силу, начала стремительно терять мягкую, которой она и была сильна. Исчезновение противника, который, казалось бы, был главным тормозом глобального гармоничного развития, на деле дезориентировало этого условного победителя.

Ответы на угрозы и опасности, порожденные новой мировой ситуацией, не удается найти в рамках прежней парадигмы. Но в поисках этих ответов развитый мир соскальзывает к привычному стереотипу, продолжая двигаться в направлении, которое было задано крахом коммунизма, то есть в направлении огораживания прежнего противника.

И в этой точке смыкаются обе стороны, находя друг в друге все новые приметы взаимной отчужденности и словно инстинктивно пытаясь восстановить столь стабильную и понятную идеологическую конструкцию прошлого. Ведь эта химера всемирной борьбы с терроризмом, претендующая на роль всеобъемлющей универсальной идеологии, способна быть таковой не в большей степени, чем в энергетической сверхдержаве. Но при этом она еще лишена того стабилизирующего эффекта, который обеспечивал прежний тип противостояния.

Идеологический вакуум, воцарившийся после холодной войны и так не заполненный теми, кто ее завершил, заполняется теперь помимо их воли.

Неожиданный всплеск религиозных настроений, на мой взгляд, является реальной заявкой и на то, чтобы занять освободившуюся нишу идеологий. Угрозой демократическим ценностям, взявшим верх в холодной войне, является даже не всеобщая одержимость проблемой безопасности, охватившей весь мир, а прорыв в высокотехнологический мир ХХI века по сути средневекового сознания. Ведь ответом на радикальный ислам становится пробуждение ощущения религиозной принадлежности, совсем, казалось, уснувшего и на светском Западе, и в совсем еще недавно насквозь атеистической России.

Наиболее примечательным событием недавних карикатурных страстей в Европе и на Ближнем Востоке стало, на мой взгляд, обращение двух датских епископов, которые напомнили о том, что сжигание мусульманами датских флагов – это не только оскорбление государства, но и святотатство, поскольку на полотнище – христианский крест. Едва ли можно вспомнить, когда до этого в последний раз жители либеральной и насквозь секулярной Дании вспоминали о том, что их флаг содержит именно религиозную символику.

Как мне кажется, память о холодной войне продолжает оставаться главным несущим элементом политики, к сожалению, именно за отсутствием чего-либо иного. Но проблема заключается в том, что она не способна заменить реальную идеологию, а в конкуренции с той пробуждающейся силой, которую мы наблюдаем по всему миру и о которой, кстати, недавно очень правильно писал Збигнев Бжезинский, - о неадекватности поведения великих держав на фоне этого великого пробуждения.

Оба участника прежней холодной войны могут проиграть перед той силой, которая на самом деле окажется намного мощнее и намного привлекательнее их.

Спасибо.


Кувалдин В.Б. Благодарю Вас. Мы сейчас переходим к дискуссии. В моем списке пять совершенно блестящих участников. Первому я предоставляю слово Вячеславу Алексеевичу Никонову. Я не буду перечислять все Фонды, президентом которых он является. Потому что по этой части с ним может конкурировать только Михаил Сергеевич Горбачев.

Никонов В.А. Спасибо большое, Виктор Борисович. Еще большее спасибо Михаилу Сергеевичу за приглашение выступить на предъюбилейной конференции. И еще большее спасибо за его решение в свое время взять меня на работу на Старую площадь и в Кремль. Иначе бы я тоже, как и Федор, в том же здании, наверное, преподавал историю. Так мы немножко сделали историю и наблюдали своими глазами конец холодной войны.

В то же время сегодня меня попросили поговорить скорее о будущем и сегодняшнем, нежели о прошлом. Прошлая сессия у нас называлась: «Как закончилась холодная война». На нынешней сессии мы больше говорим о том, а чем она, собственно, закончилась. Это, наверное, вопрос, ответ на который сейчас в наибольшей степени разделяет Россию и Запад.

Эти противоположные трактовки, - что все-таки произошло в конце 80-х начале 90-х годов, - лежат в основе очень многих противоречий, которые существуют.

Я в какой-то степени продолжу то, о чем здесь говорили и Стив Коэн, и Федор Лукьянов. Конечно, доминирующая интерпретация на Западе – это победа в холодной войне. Запад своим давлением, своей гонкой вооружений, своими «звездными войнами», своей силой демократических идей заставил Михаила Сергеевича Горбачева и вместе с ним Советский Союз просто капитулировать в холодной войне. И поэтому в холодной войне была одержана полная безоговорочная победа. Победа над кем? Победа над страной, которую всегда, во все времена, во всех ее формах и ипостасях называли Россией.

Отсюда вывод: отношение к России как к побежденной стране, как, скажем, к Франции после окончания наполеоновских войн, как к стране, которой не полагалось иметь свою собственную внешнюю политику. Распад Советского Союза был интерпретирован однозначно как распад империи. И поэтому любые движения в сторону реинтеграции воспринимались как возрождение этой империи. Отсюда стремление дистанцировать соседей от России, создать на постсоветском пространстве ситуацию геополитического плюрализма, используя слова Збигнева Бжезинского.

По существу политика сдерживания немного трансформировалась. Это было сдерживание России в ее новых границах. При этом Россия все больше воспринималась как страна, которая, собственно, не может быть интегрирована в западные структуры. Россия для Запада была слишком большой и слишком русской. Россию невозможно интегрировать в НАТО, потому что это будет концом НАТО. Россию невозможно интегрировать в Европейский Союз, поскольку Европейский Союз не потянет такую большую страну с такой слабой экономикой.

Но главное – на Западе та архитектура, структура безопасности, которая существовала во времена холодной войны, осталась абсолютно нетронутой. И вместо того, чтобы после окончания холодной войны подумать над новой архитектурой мира, начали думать о том, как приспособить к новым условиям старые структуры, которые были созданы в годы холодной войны и во многом в соответствии с логикой холодной войны и для целей холодной войны.

Я считаю, что тогда, на рубеже 80-90-х, была упущена главная историческая возможность, которая существовала и для России и для Запада, - стать единым целым. Эти идеи тогда как раз были озвучены Михаилом Сергеевичем Горбачевым. Эти идеи Общеевропейского дома. Казалось, что Россия может слиться с Западом в рамках клуба цивилизованных стран. Но, к сожалению, на Западе это все воспринималось совершенно иначе, исходя из иной интерпретации того, что произошло и чем закончилась холодная война.

Конечно, в России тоже есть люди, которые считают, что, да, Россия проиграла в холодной войне. И поэтому нам надо сидеть и не рыпаться. Нам надо не мешать Западу превращать в нормальное государство. Это по существу мэйнстрим российской либеральной мысли. Но при этом мейнстрим российской либеральной мысли является довольно маргинальным идеологическим и политическим течением в современной российской политике.

Большинство, в том числе участники событий, включая Михаила Сергеевича Горбачева (который только что об этом сказал), не считают, что Россия проигрывала холодную войну. Они как раз считают, что Россия мудро прекратила эту холодную войну. И это было произведено к пользе нашей страны и к пользе всего мира. За это, считают в Москве, Россию надо было бы поблагодарить и относиться к ней как к равному партнеру, который имеет собственный законный интерес.

Кроме того, при прекращении холодной войны было отпущено в свободное плавание большое количество суверенных государств, интеграция, реинтеграция с которыми, как кажется здесь, вполне естественна, как дыхание. А отношение как к побежденному противнику и сдерживание России, в том числе в постсоветском пространстве, воспринимается здесь просто как черная неблагодарность.

Сейчас те силы, которые выступали за возможность слияния России и Запада в единое целое, в России практически исчезли. Они были достаточно эффективно, на мой взгляд, элиминированы такими событиями, как расширение НАТО, война в Югославии, война в Ираке, которые действительно прозападные силы здесь свели к минимуму.

Разница во взглядах на то, что происходило в конце холодной войны, породила очень серьезный кризис разочарования. На Западе считалось, что Россия в результате окончания холодной войны должна быстро последовать западному примеру: стать образцовой демократией и прозападной страной. Россия считала, что ее примут в клуб, что ей дадут деньги в рамках нового плана Маршалла. И когда этого не произошло, возникло разочарование, причем разочарование сильное и двустороннее.

На мой взгляд, хотелось бы, чтобы западные политики не воспринимали Россию как побежденную страну, поскольку это приводит к очень серьезным политическим просчетам.

Что касается нашей страны, то тоже, наверное, нам не надо эйфорически говорить о том, каких замечательных геополитических успехов мы достигли в результате холодной войны. В любом случае я не считаю, что Россия проиграла холодную войну. Но очевидно, что мы проиграли мир после холодной войны. И возможно, что это сделали мы вместе.

На мой взгляд, перспектива совместного будущего России и Запада сейчас представляется куда менее вероятной, чем пятнадцать лет назад. В России зреет ощущение того, что она обречена оставаться суверенным центром силы современного мира, что она не может быть интегрирована в какие-то другие группировки, что ей, безусловно, не надо в Европейский Союз, потому что это слишком зарегулированная организация, которая к тому же является зоной экономической стагнации, что ей не надо в НАТО, потому что в таких условиях, когда ее воспринимают как побежденную страну, ей надо сохранять свободу рук в военно-политической сфере.

Поэтому Россия и Запад сейчас, безусловно, расходятся. А это значит, что тот идеальный мир, который мог бы возникнуть после окончания холодной войны на основе единства Севера и России, воспринимающей себя не как евроазиатский центр силы, а евротихоокеанский центр силы, как сила Севера, - эта, на мой взгляд, конфигурация становится все менее и менее возможной, если вообще возможной.

Ну что ж, мир несовершенен. Когда Эйнштейн ушел из этого мира и предстал перед очами Господа Бога, он попросил: «О, Всемогущий, не мог бы ты мне дать нарисовать высшую формулу мироздания. Я всю жизнь думал над этой формулой и не мог ее вывести». Бог сказал: «Какие проблемы!» Он взял лист бумаги, нарисовал формулу и отдал Эйнштейну. Эйнштейн посмотрел и сказал: «О, Господи, но здесь же ошибка». «Я-то в курсе», - ответил Господи.



Кувалдин В.Б. Спасибо, Вячеслав Алексеевич. Сейчас я предоставляю слово нашему блистательному политологу, одинаково хорошо знающим и российскую внутреннюю и российскую внешнюю политику, что в данном случае еще, может быть, более ценно, и одинаково хорошо представляющим и российскую и американскую точку зрения на происходящее. Лилия Федоровна, прошу Вас.

Шевцова Л.Ф. Спасибо, Виктор Борисович. Но я не уверена, что я понимаю американскую точку зрения. Тем не менее, я вижу, Михаил Сергеевич ушел, но я позволю себе сказать просто несколько приятных вещей в его адрес.

Кувалдин В.Б. Михаил Сергеевич не ушел, он отвечает на телефонный звонок.

Шевцова Л.Ф. Это всегда наслаждение присутствовать на тех мероприятиях, на которых он присутствует. У этого человека есть какой-то дар, какая-то способность постоянно держать тонус – интеллектуальный, эмоциональный, нервический, волнительный. Именно благодаря ему, конечно, вы все сидите здесь, а не удрали на другие мероприятия.

Теперь мне бы хотелось поделиться с вами всего лишь несколькими пунктами, своими комментариями по поводу комментариев, которые мы услышали, комментариев наших коллег. Может быть, четыре или пять пунктов.

Первое. Никак не могу удержаться и не прокомментировать вопрос о конце холодной войны. Но с позиций человека, который смотрит на мир и на международные отношения, с точки зрения наблюдателя за внутренней политикой, как я это представляю. В моем глубоком убеждении, холодная война в том традиционном формате, в котором она происходила, если ее воспринимать как противостояние двух альтернативных цивилизационных проектов, претендующих на глобальность (а); второе - использующих ядерное противостояние (б) и третье – претендующих на монополию идеологии, эта война закончена. Всё …finita, поставлена точка. И, собственно, честь и заслуга в этом принадлежит человеку, который только что покинул наше мероприятие. Именно тем самым он изменил траекторию ХХI века.

Но (мой второй пункт), тем не менее, существуют ситуативные и системные факторы, которые не только усиливают, но и которые, возможно, порождают новую логику, новую модель и парадигму не просто холодного или прохладного мышления (не будем относиться к этому деликатно и нежно), которые возможно воспроизводят новую мутацию холодной войны либо же холодного сдерживания, ибо взаимное сдерживание – это и есть новая форма холодной войны, которая начинает осуществляться весьма активно и эффективно в последние годы с разными элементами, которые в принципе иногда скрывает действительность, ибо в этой модели взаимного сдерживания есть и имитация (?), и диалог, и сотрудничество, и партнерство, и взаимная надежда. Но в гораздо большей степени преобладает фактор взаимного подозрения.

Третий момент. Почему? Каковы причины, что за этим? В чем ситуативность, а в чем системность? Я до сих пор не нахожу для себя ответа и размышляю вслух. Мне кажется, ситуативность – это, кстати, первое, расширение НАТО, которое всколыхнуло дремавшие холодные стереотипы, либо риторику прохладных отношений. Кроме того, это то, конечно, о чем говорил Стив. Это двойные стандарты Запада. Это любое поражение Запада и любая неосознанная, непреднамеренная дискредитация Западом своих ценностей и стандартов, которые разочаровывают другой мир. Но это всё ситуативно. А что же системно?

Здесь, я думаю, что мы должны немножко пойти дальше. Проблема не только в памяти (об этом говорилось). Проблема не только в том, что бродит в наших больных либо здоровых умах. Проблема не идей, не представлений, не культурных, возможно, стереотипов в первую очередь. Мы должны ясно и четко, наконец, не стыдясь сказать: проблема в неготовности, неспособности российского политического класса заполнить ту нишу, которую создал Горбачев и его команда, проведя перестройку. Они в принципе завершили советский проект.

На месте советского цивилизационного проекта ничего не выросло, ничего не сформировано. Более того, не сформировав ничего, постсоветский, нынешний российский политический класс, экономический, интеллектуальный – мы, в том числе, мы к нему принадлежим, - мы пытаемся самосохраниться за счет возврата к старому, к традиции, к прошлому, фактически загоняя Россию в межеумочное состояние между прошлым и будущим, но скорее прошлым. И это отсутствие нового модернизационного цивилизационного проекта и есть основная система, предпосылка и фактор возобновления холодной войны на другом уровне – пусть в ограниченном масштабе, в чем проявляется несколько лишь вещей. Стоит посмотреть российское телевидение – образ врага, стоит посмотреть любую аналитическую программу, стоит посетить любое политическое, интеллектуальное мероприятие, стоит послушать кое-кого из нас, сидящих здесь.

Но также есть и другое, более серьезное. Возможность не просто конфликтов, не только взаимного сдерживания, но конфронтации на бывшем советском пространстве. И вот эти три слова, как «666» (?), горят на стене: Украина, Белоруссия, Грузия.

И о парадоксе один момент. Кажется, … Джон ….говорил о парадоксах. Парадокс в следующем. Здесь я не соглашусь с моим любимым другом, Анатолием Леонидовичем Адамишиным, который говорил: у нас дилемма альтернативы – либо сдаться, либо воевать. Отнюдь нет.

Мне кажется, что российский политический класс удивительно тонко, артистически, успешно, поразительно сформировал новое отношение к реальности, к окружающему миру и к самому себе и к своему обществу. Это интегрирование в Запад, в Европу на личном и корпоративном уровне и в то же время закрытие Запада, Европы для гражданского общества, для общества. Открыв Европу для себя, наша элита закрыла Европу для общества и понятно - почему. Потому что с другим обществом она просто не справится. Управлять в другом обществе она не сможет.

И сценарий – это последний пункт. Два сценария, которые я вижу, и оба плохие. Первый – это продолжение этой межеумочной имитации, о которой очень хорошо Вячеслав Алексеевич говорил. Это не на Запад, не на Восток, между ними. Это претензия на новую особость. Это кошка, гуляющая сама по себе, говоря грубо. Это формула партнерства; противник без ресурсов на роль партнерства, и в этих условиях постоянная имитация, на которую Запад соглашается, ибо альтернативы не видит, помочь не может и желает только одного: стабильности в России, пусть стагнирующей.

Вторая альтернатива – это прохладный мир с различными оттенками холода. Оба сценария ведут к одному – к маргинализации и изоляции России. Самовыталкивание за пределы цивилизационного пространства.

И последнее. Хорошо, что его нет …. Я совершенно искренне считаю, что у Михаила Сергеевича, у которого годовщина через день, нет ответственности перед нами, перед Фондом, перед этими стенами. У него нет ответственности перед историей. У него ответственность перед будущим. Эта ответственность и его полная свобода как гражданина мира, а не только гражданина России, позволяют ему ставить вопрос о том, как остановить спалзывание к этой траектории, к холодному либо прохладному миру. Но и он может также поставить перед Западом вопрос. И все мы здесь можем ставить вопрос перед своими коллегами и партнерами на Западе. Дать возможность Западу осознать, что именно Россия является глобальным вызовом для западной цивилизации, от которой зависит, кстати, и будущего самого Запада. Спасибо.

Кувалдин В.Б. Спасибо, Лилия Федоровна. Не могу удержаться от очень короткого комментария. По-моему, Лилия Федоровна просто вложила персты в раны, когда поставила проблему постсоветской номенклатуры, образовавшейся соответственно из разных компонентов, т.е. с разной долей участия бывшей советской и, условно скажем, антисоветской номенклатуры, только по недоразумению себя называвшей демократической, что эти люди объясняют многое происходящее в России на постсоветском пространстве, их поведение в мировом пространстве.

Я думаю, что, может быть, аналогичный вопрос можно поставить и в отношении западной элиты. Как-то ни парадоксально, потеряв более-менее достойного противника и … партнера в лице Советского Союза и советской номенклатуры, мне кажется, что там тоже произошел определенный процесс деградации. И хотя проблемы не стали ни чуть меньше, они трансформировались, они другие, но они ни чуть не менее серьезные и драматичные. Она явно не на уровне этих проблем.

Следующим в моем списке человек, голосом которого всегда говорит Михаил Сергеевич, когда он выступает перед англоязычной аудиторией, постоянный спутник и свидетель и по-своему тоже историческая фигура, - Павел Русланович Палажченко. Пожалуйста, прошу.

Палажченко П.Р. Я больше хотел послушать, чем говорить. Тем более что половина того, что говорится, мне приходится переводить вместе с Татьяной Жуковой и совмещать это с полноценным выступлением довольно трудно. Поэтому я хотел бы сделать только одну небольшую ремарку.

Я согласен со многим из того, что здесь было сказано, и думаю, что дискуссия очень интересная и заставит многое осмыслить и переосмыслить. Но, как мне кажется, не очень много говорилось, как-то, может быть, пунктиром говорилось о том, что произошло в последние 15 лет. Говорилось об уроках холодной войны, об уроках ее окончания. А вот за последние 15 лет то, что происходило, мне кажется, анализировалось все это без каких-то выводов.

Я не претендую на глубокие выводы. Но мне кажется, что в политике Запада, с одной стороны, и России, как наследницы Советского Союза, с другой стороны, в последние 15 лет, бóльшую роль играл не текст, а подтекст. Есть текст доктрины, выступления. Есть внешнеполитическая стратегия, утвержденная на высшем уровне. Есть соответствующие американские документы. И есть подтекст, некое такое коллективное бессознательное, тех, кто делает внешнюю политику, и элит.

Мне кажется, что в этом подтексте, в этом коллективном бессознательном было следующее. С американской стороны, со стороны Запада, мне кажется, было стремление не допустить новой холодной войны. Немножко потом скажу подробнее об этом. Не хочется, чтобы снова с Россией, которая относится по-прежнему с подозрением некоторых действий, которые вызывают у Запада более или менее обоснованные страхи и опасения, но не хочется, чтобы с Россией была новая холодная война.

Поэтому к некоторым вещам, которые были в российской политике, в том числе в последние годы, отношения довольно сдержанные и толерантные, во всяком случае, на поверхности.

И второе. Очень не хочется, чтобы холодная война возникла с Китаем. Здесь Китай почти не упоминался, а я думаю, что это то, что сейчас прежде всего волнует американский внешнеполитический истэблишмент - как не допустить холодной войны с Китаем. В этом отношении уроки холодной войны, о которых говорил здесь профессор Най, безусловно, очень важны, и, я думаю, они учитываются. С этими уроками я, кстати, абсолютно согласен.

Что касается России, то, мне кажется, подтекстом российской политики в последние 15 лет является стремление возродить достойную роль России на международной арене. Есть ощущение в российском истэблишменте, что Россия очень много утратила – то ли в результате окончания холодной войны, то ли уже после окончания холодной войны, и надо восстанавливать позицию России.

Что я хочу сказать и про тот, и про другой подтекст. Мне кажется, что в качестве интеллектуальной основы политики и то, и другое, в общем, правильно. Действительно, надо не допустить новую холодную войну. Действительно, Россия заслуживает более существенного места на международной арене. И то, и другое правильно. Но и то, и другое совершенно недостаточно. В этом заключается моя мысль. Что было бы достаточно – я думаю, что надо не в качестве комплимента Михаилу Сергеевичу Горбачеву, а надо все-таки возвращаться к тому, что предлагал Горбачев. Нужен совместный проект сотрудничества, взаимодействия в строительстве новой международной архитектуры, нового справедливого, демократического международного порядка, основанного, между прочим, на старых, хорошо известных принципах.



Горбачев М.С. …. как руководство Форума мировой политики ….




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница