Сократ схоластик церковная история



страница8/10
Дата10.05.2018
Размер2.53 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

ГЛАВА 23
Опровержение сказаний софиста Ливания о Юлиане

«Зимою, — говорит он, — когда ночи бывают длиннее, царь занимался книгами, в которых бывший в Палестине человек представляется Богом и Сыном Божиим. Обширными опровержениями и сильными возражениями доказывал он, что эти уважаемые книги смешны и наполнены нелепостями, и в сем отношении оказался мудрее тирского старца. Да простит мне Тирянин и да примет снисходительно слова мои, что он побежден сыном». Так говорит софист Ливаний. Я согласен, что он отличный софист, и если бы не был одной веры с царем, то, конечно, сказал бы против него все, что говорят христиане, даже, как софист, вероятно, еще распространил бы это сказание. Ведь и Констанцию, при жизни его, он писал похвалы, а по смерти взносил на него оскорбительные обвинения. Если бы Порфирий был царем, то его сочинения он предпочел бы сочинениям Юлиана, а если бы Юлиан был софистом, то получил бы от него название дурного софиста, подобно тому, как в надгробном слове Юлиану назвал он Экиволия. Так как Ливаний в качестве софиста, единомышленника и друга царского говорил о царе, — что ему казалось, то мы, по возможности, опровергнем изложенные письменно его мысли. Во-первых, говорит он, будто Юлиан зимою, когда ночи бывают длиннее, занимался книгами. Выражение: занимался, значит здесь то, что он прилагал старание к сочинению порицаний, как обыкновенно делают софисты в предварительных уроках юношам. Юлиан давно уже знал эти книги, а тогда занимался ими, то есть, составляя обширные опровержения, не сильными возражениями, как говорит Ливаний, но, по недостатку истинных доказательств, как шут, насмешками действовал против того, что в них сказано совершенно основательно. Всякий, опровергающий другого, то искажает, то скрывает истину и клевещет на того, кого опровергает. Равным образом, питающий ненависть к другому старается все не только делать, но и говорить, как враг, и худое в себе самом обыкновенно приписывает тому, против кого враждует. А что Юлиан и Порфирий, которого Ливаний называет тирским старцем, оба были склонны к насмешкам, это видно из их сочинений. Порфирий в написанной им истории осмеял жизнь главнейшего из философов — Сократа, и написал о нем то, чего не осмелились сказать даже обвинители его, Мелит и Апит[42]. Я говорю о Сократе, которому греки удивляются за его воздержание, правдивость и другие добродетели, которого знаменитый философ их Платон, Ксенофонт и весь сонм философов почитают не только человеком богоугодным, но и мыслителем о предметах, находящихся вне предела человеческого разумения. А Юлиан, из подражания отцу (Порфирию), обнаружил свою страсть в книге о кесарях, где опорочил всех бывших прежде него царей, не щадя и философа Марка[43]. Так-то собственные их сочинения показывают, что оба они склонны были к насмешкам. Посему мне не нужно приводить многих или сильных доказательств для изображения их нрава — довольно и этого. Я пишу об их нраве, основываясь на сочинениях того и другого. Притом выслушай, что говорит о Юлиане сам Григорий Назианзен[44]. Во втором слове его против язычников читается слово в слово так: «Другие дознали это опытом, когда власть доставила (Юлиану) полную свободу, а мне как-то представлялся он таким еще тогда, когда мы жили вместе в Афинах. Он прибыл туда вскоре после перемены в судьбе брата его[45] и испросил на то позволения у царя. Две были причины его прибытия: одна благовиднейшая — обозреть Элладу и ее училища, другая тайная и не многим известная — посоветоваться с тамошними жрецами и обманщиками касательно своих намерений, потому что нечестие его еще не позволяло себе открытой дерзости. Так вот, тогда я, помню, разгадал этого человека, хотя и не принадлежу к числу людей искусных в таком деле. Прорицателем сделали меня непостоянство его характера и излишество его восторженности, если только наилучшим прорицателем можно назвать того, кто хорошо угадывает. По мне, ничего доброго не предвещали ни слабая шея, движущиеся и подергиваемые плечи, беглые и неспокойные глаза, свирепый взгляд, ни твердые подгибающиеся ноги, раздувающиеся враждою и презрением ноздри, насмешливые черты лица, ни то же выражавший неумеренный и громкий смех, беспричинное наклонение и поднятие головы, прерываемая и задерживаемая вздохами речь, беспорядочные и несвязные вопросы, ничем не лучшие их смешиваемые один с другим, ни основательные и не подчиненные правильному порядку ответы. Но для чего описывать все порознь? Точно таким видел я его и прежде дел, каким узнал после на деле. Если бы здесь находился кто-нибудь из бывших со мною в то время и слышавших меня, то без труда засвидетельствовал бы слова мои, ибо видя это, я тогда же говорил: какое зло воспитывает Римская империя. Тогда же предсказывал и желал быть ложным прорицателем, ибо лучше бы мне оказаться лжепророком, чем вселенной испытать столько зол и явиться на свет такому чудовищу, какого не бывало прежде, хотя повествуют о многих наводнениях, о многих воспламенениях, извержениях, и провалах земли, о людях бесчеловечных, о зверях чудовищных и многосложных не в обыкновенном порядке производимых природой. Потому-то имел он конец, достойный своего безумия»! Так говорит Григорий о Юлиане. А что в составленных ими обширных сочинениях против христиан они старались исказить истину, либо извращая слова священного Писания, либо прибавляя к ним что-нибудь и вообще все направляя к своей цели, — это доказали многие, писавшие против них возражения, опровергшие и обличившие их лжеумствования. Прежде же всех софистические словопрения людей злонамеренных опроверг Ориген, который был гораздо древнее Юлиана и который, возражая самому себе, объяснял все, что могло, по-видимому, приводить в недоумение читающих священные книги. Если бы Юлиан и Порфирий прочитали эти объяснения внимательно и приняли слова Оригена благодушно, то свое красноречие, конечно, обратили бы на что-нибудь другое, а не на изложение хульных лжеумствований. Но что царь насмешливыми своими сочинениями старался увлечь людей простых и необразованных, а не таких, которые сами знают истину из священного Писания, это очевидно из следующего: взимая выражения, которые в смысле домостроительства употреблены о Боге человекообразно и снося их между собою, он в заключение говорит слово в слово так: «значит, каждое из этих выражений, если только он не имеет какого таинственного смысла, заключает в себе, думаю, великую хулу на Бога». Это буквально находится в третьей его книге против христиан. А в своем сочинении, под заглавием «О цинизме», научая, как должно составлять священные мифы, он утверждает, что в подобных изречениях надобно скрывать истину, и говорит слово в слово так: «природа любит скрываться, и сокровенное существо богов не терпит, чтобы сообщали его нечистому слуху неприкровенными словами». Из этого видно, что о Божественных Писаниях царь думал так, как будто они были мистическими сказаниями, заключающими в себе какой-то таинственный смысл, даже досадовал, что не все думали о них подобным образом, и нападал на многих христиан, принимавших слова Писания просто. Между тем, ему не следовало столь сильно вооружаться против простоты народа, из-за него злобствовать на священное Писание, ненавидеть и отвергать понимаемое правильно ради того, что не все понимали это так, как он хотел. Теперь с ним случилось, кажется, то же самое, что с Порфирием. Порфирий, от некоторых христиан в Кесарии палестинской получив несколько ударов и немогши перенести обиды, по внушению досады отрекся от христианства, а по ненависти к тем, которые били его, стал писать хулы против христиан. В этом обличил Порфирия разбиравший его сочинения Евсевий Памфил. Царь же, основавшись только на мнении людей простых, начал питать презрение вообще к христианам и этой страстью увлекся к хулам Порфирия. Итак, оба они, добровольно впав в нечестие, получают наказание в сознании греха своего. Но когда софист Ливаний, насмехаясь (над христианами) рассказывал, что христиане делают Богом и Сыном Божиим происшедшего из Палестины человека, то он, кажется, и не заметил, как сам в конце того же сочинения обоготворил Юлиана, ибо первого вестника о его кончине, говорит, едва не умертвили за то, что он произнес ложь на Бога. А потом, спустя немного, прибавляет: «О, питомец духов, ученик духов, сообщник духов!» Может быть, сам он разумел это и иначе, но если двусмысленное выражение принять в худшую сторону, то его слова, по-видимому, не отличаются от тех, которыми Юлиана укоряют христиане. Если Ливаний хотел действительно хвалить, то ему следовало бы избегать двусмысленности, подобно тому, как он оставил другое выражение, за которое порицали его и которое, посему, выброшено им из упомянутого сочинения. Впрочем, каким образом человек во Христе исповедуется Богом, как он с видимой стороны был человек, а с невидимой Бог, и как в нем истинно соединились обе природы, — это знают из божественных книг христиане, а язычники не поймут того, пока не уверуют, ибо так говорит (св. Писание): аще не веруете, ниже имате разумети (Исаи. 7, 10). Посему язычники не стыдятся боготворить многих людей. И если бы, по крайней мере, обоготворяли они добронравных, праведных или мудрых, а то именем бога украшают бесстыдных, нечестивых и преданных пьянству, как-то: Гераклов, Дионисов, Эскулапов, которыми Ливаний без стыда то и дело клянется в своих сочинениях, и сладострастие которых с мужчинами и женщинами если бы стал я подробно описывать, то у нас вышло бы длинное отступление (от предмета речи). Для желающих знать это — достаточно сочинений — «Пеплоса» Аристотеля, «Стефаноса» Дионисия, «Полимнимона» Регина и множества поэтов, которые в своих писаниях показывают, как смешно и поистине нелепо языческое учение о богах. А что язычники действительно имеют обыкновение, нимало не затрудняясь, боготворить людей, для этого довольно вспомнить немногое. Жителям Родоса, когда они подверглись несчастью, произнесено было изречение, что они должны воздать почесть одному жрецу фригийских мистерий фригийцу Аттису[46]. Изречение это следующее:

Почтите Аттиса, великого бога, чистого Адониса, благочестивого, подателя счастия, лепокудрого Вакха.

Аттиса, который в борьбе с сладострастным неистовством оскопил сам себя, оракул называет Адонисом и Вакхом. Равным образом, когда Александр, царь македонский, прибыл в Азию, то амфиктионяне[47] приветствовали его, и Пифия[48]произнесла следующее изречение:

Почтите Зевса, верховного бога и Минерву Тритогенийскую[49] , почтите скрытого в человеческом теле владыку, рожденного от Юпитера дивным рождением, блюстителя правды между смертными, царя Александра.

Так изрек дух дельфийского храма, из лести нередко обоготворявший властителей. Может быть, и это его изречение проистекло из лести. Но что сказать, когда они обоготворили и кулачного бойца Клеомида, получив о нем следующее изречение:

Последним из героев быв Клеомид Астиалиец.

Почтите его жертвами, так как он уже не смертный.

Аполлонова прорицателя за такое изречение осуждали Диоген Циник и Эномай философ. Притом жители Кизика провозгласили тринадцатым богом Адриана, а сам Адриан обоготворил любимца своего Антиноя[50]. И всего этого Ливаний не называет смешным и нелепым, хотя как эти изречения, так и однокнижное сочинение Арриана о жизни Александра[51] ему были известны. Впрочем, он не стыдится обоготворять даже Порфирия, когда говорит: «Да простит мне Тириец за то, что его книгам я предпочитаю книги царя». Но на поношения софиста довольно и этих беглых замечаний, а что требует особого сочинения, то я почел за лучшее оставить. Продолжим теперь свою историю.

 

ГЛАВА 24
О том, что к Иовиану отовсюду стекались епископы и каждый из них надеялся склонить его к своему исповеданию веры



По возвращении царя Иовиана из Персии, обстоятельства Церквей снова пришли в замешательство. Предстоятели старались предупредить друг друга, надеясь склонить царя каждый к своему исповеданию веры. Но царь издавна был предан вере в единосущие, и открыто предпочитал ее всем прочим. Он указом утвердил александрийского епископа Афанасия, который сразу же после смерти Юлиана принял в управление александрийскую Церковь и, благодаря силе царского эдикта получив тогда более свободы, избавился от всякого страха. Царь вызвал также епископов, изгнанных Констанцием и не успевших возвратиться при Юлиане, а языческие капища в то же время все были закрыты, и сами язычники скрывались, где кому случилось[52]. Плащеносцы[53] сняли свои плащи и облеклись в обыкновенную одежду. Прекратилось у них и всенародное осквернение посредством крови, что в изобилии совершалось при Юлиане.

 

ГЛАВА 25


О том, что македониане и акакиане, собравшись в Антиохии, подтвердили исповедание никейское

Впрочем, дела христиан не успокоились, ибо предстоятели разных исповеданий непрестанно докучали царю в надежде получить от него позволение — действовать против тех, которых считали они своими противниками[54]. Во-первых, так называемые македониане поднесли ему свиток, прося изгнать из церквей исповедников неподобия и места изгнанных отдать им. Этот просительный свиток представили: Василий анкирский, Сильван тарсийский, Софроний помпеопольский, Пасиник зильский, Леонтий химанский, Калликрат клавдиопольский и Феофил катавальский[55]. Царь принял свиток, но отпустил их без ответа, сказав только следующее: «Я ненавижу вражду, а сохраняющих единомыслие люблю и уважаю». Услышав об этом, прочие оставили свою страсть к состязанию, что и было целью царя. Тогда же открылся беспокойный нрав акакиан и ясно обнаружилось, что акакиане всегда держались стороны сильнейшей, ибо, съехавшись в Антиохию сирийскую, они вошли в сношение с Мелетием, который незадолго пред тем отделился от них и признал единосущие. Это сделали они потому, что видели, какое уважение оказывал ему царь, находившийся тогда в Антиохии. Составив с общего согласия свиток, акакиане исповедали в нем единосущие и, подтвердив им никейскую веру, представили его царю. В этом свитке заключается следующее:

«Благочестивейшему и боголюбезнейшему владыке нашему Иовиану, Победителю, Августу — Собор епископов, из разных епархий собравшихся в Антиохии.

Что твое благочестие стало первое заботиться об утверждении церковного мира и единомыслия, это и мы хорошо знаем, боголюбезнейший царь. Не неизвестно нам и то, что показателем сего единства ты справедливо признал отличительную черту истинной и православной веры. Посему, чтобы не относили нас к числу искажателей истинного учения, докладываем твоему благочестию, что мы принимаем и содержим веру первого, давно бывшего в Никее, святого Собора, ибо на нем и слово единосущный, некоторым кажущееся странным, получило от отцов определенное истолкование, по которому оно означает, что Сын родился из сущности Отца, и что Он подобен Отцу по существу, а не то, что неизреченное рождение произошло от какой-либо страсти. Да и слово сущность принято Отцами не для того, что оно встречается у языческих писателей, а для опровержения слова «из не-сущего», которое нечестиво употреблено о Христе Арием и которое, ко вреду церковного единомыслия, еще смелее, дерзновеннее и бесстыднее употребляют явившиеся ныне аномеи. Для того-то при сем представлении нашем и приложили мы список с исповедания никейского, изложенного собравшимися (в Никею) епископами. Это принимаемое нами исповедание есть следующее: Веруем во единого Бога Отца вседержителя, и прочее в символе веры. Мелетий, епископ антиохийский, согласуюсь с вышеписанным, Евсевий самосатский, Евагрий сикелийский, Ураний анамийский, Зоил ларисский, Акакий кесарийский, Антипатр росский, Авраамий уримский, Аристеник селевковильский, Варламен пергамский, Ураний мелитинский, Магнос халкидонский, Евтихий элевтеропольский, Исаконис из Великой Армении, Тит бострийский, Петр сиппский, Пелагий лаодикийский, Аравиан антрский, Писон аданский через пресвитера Ламидриона, Сабиниан зевгматский, Афанасий анкирский через пресвитеров Орфиста и Аэция, Фринион газский, Писон августийский, Патрикий палтийский через пресвитера Ламириона, Анатолий верийский, Феотим аравский, Лукиан аркийский».

Этот свиток нашли мы в сабиновом собрании соборных деяний. Желая прекратить вражду разномыслящих кротостью и убеждением, царь сказал, что он никому не намерен делать зла, как бы кто ни веровал, однако ж будет любить и предпочитать тех, кто постарается больше содействовать к единению Церкви. А что он действительно так поступал, об этом говорит и философ Фемистий. В своей речи о консульстве Иовиана он превозносит похвалами этого царя за то, что он предоставил каждому держаться богопочтения, какого кто хочет, и стал выше хитрости льстецов над которыми остроумно насмехался, говоря, что они явно чтут не Бога, а пурпур, и ничем не отличаются от Эврина, воды которого текут то в ту, то в другую, противную сторону.

 

ГЛАВА 26


О смерти царя Иовиана

Так-то остановил царь стремление людей к вражде. Выехав вскоре из Антиохии[56], он прибыл в Тарс киликийский и там предал земле тело Юлиана. По совершении всего, относящегося к погребению, он провозглашен консулом[57] и, поспешая в Константинополь, прибыл в одно местечко, называемое Дадастана, находящееся на пределах Галатии и Вифинии. Там встретил его философ Фемистий с прочими сенаторами и прочитал пред ним речь о его консульстве, которую потом прочитал он и в Константинополе перед народом. Под управлением столь доброго царя дела римские, как гражданские, так и церковные, без сомнения имели бы счастливый успех, если бы внезапная смерть не похитила у империи такого мужа, ибо в вышеупомянутом местечке, зимою, он умер от завалов, в консульство свое и сына своего Барониана в семнадцатый день месяца февраля, после семи месяцев царствования и тридцати трех лет от роду. Эта книга обнимает два года и пять месяцев.


Комментарии

[1] Юлиан, по прозвищу «Отступник», правил Римской империей с 3 ноября 361 г. по 26 июня 363 г.

[2] У Юлия Констанция было не два, а три сына и одна дочь.

[3] Флавий Клавдий Юлиан родился в мае/июне 332 г. в Константинополе. В момент убийства отца ему было пять, а не восемь лет.

[4 ]Эфес — город в Малой Азии на побережье Эгейского моря.

[5] Юлиан был послан в Никомидию, чтобы получить образование у близкого к Констанцию II епископа Евсевия. Сократ смешивает два разных периода пребывания Юлиана в Никомидии — до 343 г. и в начале 50-х гг. В 343—349 гг. он вместе с братом Галлом находился в ссылке в Макеллуме в Каппадокии. Встреча Юлиана с Максимом и Ливанием состоялась во время второго периода его пребывания в Никомидии. {336}

[6] Ливаний /314—393/ — знаменитый языческий ритор и педагог.

[7] То есть своими менее удачливыми и завистливыми коллегами. Это произошло в 343 г.

[8] Юлиан прибыл в Афины в начале лета 355 г. Но уже осенью он был вызван в Медиолан ко двору Констанция II.

[9] Салических франков и аламанов.

[10] Осенью 335 г. франки захватили Кельн.

[11] Речь идет о победе Юлиана с 13 тыс. легионеров над 30 тыс. франков при Аргенторате /у Страсбурга/ в августе 357 г. Римляне атаковали франков вечером сразу после долгого перехода и, хотя правый фланг римского войска был смят, командирам удалось восстановить порядок и разгромить врага. Франки потеряли 6 тыс. убитыми, римляне — только 247. Вождь франков Хлодомар попал в плен. Говоря о «пленении царя варваров», Сократ, возможно, имеет в виду также события весны 361 г., когда Юлиану хитростью удалось захватить вождя аламанов Вадомария.

[12] Митра — в иранской мифологии бог солнца. В эллинистическом культе отождествлялся с Зевсом и Гелиосом.

[13] Речь идет об арианском епископе Александрии Георгии Каппадокийском. Мятеж александрийцев произошел в декабре 361 г.

[14] Александра Македонского

[15] Очевидно, по линии матери Юлиана Василины.

[16] Александрийский собор состоялся в первой половине 362 г. На этом соборе ортодоксальных епископов была предпринята попытка компромисса с умеренным арианством. Было предложено отказаться от использования терминов «сущность» и «ипостась», кроме как в полемических целях /против савеллианства/, чтобы подчеркнуть триединство членов Троицы.

[17] Ириней Лионский /ок. 130—202/ — один из первых отцов церкви, автор «Пяти книг против ересей». О Клименте Александрийском см. прим. 50 ко Второй книге. Аполлинарий Иерапольский /II в./ — знаменитый апологет, епископ Иераполя во Фригии. Серапион /сер. II в.—ок. 213/ — епископ Антиохии, христианский писатель эпохи Северов, обличитель ересей.

[18] Речь идет о совместном труде Евсевия Кесарийского и его учителя Памфила «Апология Оригена», написанном в 308 г. Этот труд не дошел до нас.

[19] Саул — первый царь Израиля, враг Давида, победителя филистимлян и будущего царя /1 Цар. ХХП/.

[20] Иаков, сын Исаака, хитростью получив отцовское благословение, предназначавшееся первенцу, бежал от гнева своего старшего брата Исава /Быт. XXVII—XXVIII/. Моисей, убивший египтянина, скрылся от фараона в земле мадиамской, области к востоку от Красного моря /Исх.II.12—15/.

[21] Священник Авимелех дал убегающему от Саула Давиду священные хлеба и меч Голиафа /1 Цар.ХХI/.

[22] Илия, убивший 850 жрецов Ваала, бежал от гнева израильских царей Ахаава и Иезавели в пустыню Иудейскую /III Цар. XIX/.

[23] Управляющий царским дворцом Авдий скрыл в пещерах 100 пророков, преследуемых Иезавелью /III Цар.XVIII.3—4/.

[24] См. Деян. IХ.23—25.

[25] Речь идет об одном их крупнейших отцов церкви IV в. Иларии из Пуатье. Вторая Аквитания — римская провинция в Галлии на берегу Бискайского залива между Луарой и Гаронной.

[26] Один из самых антихристианских актов Юлиана, закон 17 июня 362 г., требовал, чтобы лица, желающие заниматься педагогической деятельностью, получали лицензию на преподавание от местных городских советов или от самого императора. В обосновании этого закона говорилось, что ни один христианин, который преподает античных авторов, не может соответствовать предъявленным к педагогам моральным стандартам, ибо он учит тому, во что сам не верит. Следовательно, такой человек должен отказаться или от своей веры, или от преподавательского ремесла.

[27] На этот раз Афанасий занимал епископский престол всего несколько месяцев 362 г. В 362—363 гг. до самой смерти Юлиана он скрывался в Александрии.

[28] Летом 362 г.

[29] Одна из главных функций Аполлона — быть богом-прорицателем судьбы /Мойрагетом/ и наделять пророческим даром некоторых из людей.

[30] По свидетельству Созомена /V.20/, арестованные были вскоре освобождены. 26 же октября 362 г. храм Аполлона в Дафне сгорел дотла. Подозревая в этом преступлении христиан, Юлиан приказал закрыть Великую церковь Антиохии и конфисковать ее имущество.

[31] Иерусалимский храм, построенный Соломоном, сыном Давида, был разрушен при взятии города Титом в 70 г. н. э.

[32] Юлиан выступил в поход во главе девяностотысячной армии 5 марта 363 г.

[33] То есть перс.

[34] Начало похода Юлиана было успешным. Его армия захватили Перисабор, Маогамальху и многие другие крепости, переправилась через Тигр и одержала победу над персами у Ктесифона, столицы державы Сассанидов, 29 мая 363 г.

[35] Речь идет о персидском шахе Шапуре II /309—380/.

[36] Сократ рассказывает о сражении 26 июня 363 г., состоявшемся во время отступления римской армии на северо-запад по левому берегу Тигра /отступление началось 16 июня из-за страшной жары, трудностей со снабжением, невозможности взять Ктесифон и приближения главных сил персов/. Римляне отбили натиск персов, несмотря на то, что против них были брошены боевые слоны.

[37] Согласно одной, приводимой Феодоритом легенде /III.25/, будучи раненым, Юлиан воскликнул: «Ты победил, Галилеянин», имея в виду Христа.

[38] Фурии — в римской мифологии богини мести.

[39] Сначала выбор пал на язычника Саллюстия Секунда, преторианского префекта Востока, который однако отказался, ссылаясь на преклонный возраст и старческую немощь.

[40] Флавию Иовиану было тогда 32 года.

[41] Римляне утратили пять пограничных провинций и восемнадцать важнейших крепостей. Они также обязались не помогать армянскому царю Аршаку в его борьбе с персами. Мир был заключен на 30 лет.

[42] Сократ был приговорен к смерти в 339 г. до н. э., обвиненный в безбожии и развращении юношества поэтом Мелитом, торговцем кожами и демагогом Анитом, а также ритором Ликоном.

[43] Речь идет о римском императоре Марке Аврелии /161—180/, которого в других своих сочинениях Юлиан оценивает сугубо положительно.

[44] Григорий Назианзин /328—390/ — один из крупнейших отцов церкви IV в., теолог, полемист, ближайший соратник Василия Великого. {338}

[45] Имеется в виду назначение Галла цезарем в 354 г.

[46] В греческой мифологии Аттис — бог фригийского происхождения, учредивший священные празднества /оргии/.

[47] Амфиктионяне — представители двенадцати греческих городов, входивших в религиозно-политический союз дельфийскую Амфиктионию. Это название происходит от Амфиктиона, греческого героя, которому приписывалось основание этого союза.

[48] Пифия — пророчица в Дельфийском святилище.

[49] Минерва — римская богиня ремесел и искусств. Тритогенийская /«рожденная морем»/ — прозвище Афины, с которой Минерву часто отождествляли.

[50] Адриан, римский император в 117—138 гг., был влюблен в своего раба-грека Антиноя, которого после его трагической гибели он приказал официально провозгласить богом.

[51] Речь идет о «Походе Александра» римского писателя Арриана /ок. 90—ок.175/.

[52] Прибыв в Антиохию, Иовиан издал декрет о религиозной терпимости и о возвращении христианской церкви всех отнятых у нее Юлианом привилегий.

[53] Имеются в виду языческие философы. Ср. III.1.

[54] То есть против аномеев.

[55] Помпеополь — город в Пафлагонии, Зела — город в провинции Еленопонт /северное побережье Малой Азии/, Комана /Химана/ — город к востоку от Зелы, Клавдиополь — город в Вифинии, Костовал — город в Киликии.

[56] Иовиан выехал из Антиохии в середине октября 363 г.

[57] В Анкире 1 января 364 г.

КНИГА 4 

ГЛАВА 1
О том, что, по смерти Иовиана, царем провозглашен Валентиниан, который соучастником в правлении избрал брата своего Валента, и что Валентиниан был православный, а Валент — арианин

Когда царь Иовиан, как мы сказали, умер в Дадастане, в консульство свое и сына своего Барониана, в семнадцатый день месяца февраля, тогда войска, в семь дней из Галатии перешедшие в Никею вифинскую, общим голосом избрали в цари Валентиниана[1]. Это произошло в двадцать пятый день того же месяца февраля, в консульство Валентиниана. Валентиниан был родом паннонец из города Кивалы. Имея начальство над войском, он показал великое знание воинского дела: это был человек души сильной, и всегда являлся выше настоящего своего жребия. Возведенный на престол, он тотчас отправился в Константинополь и в участники правления принял брата своего Валента[2], что случилось через тридцать дней после его избрания. Хотя оба они были христиане, но касательно исповедания веры не соглашались друг с другом, ибо Валентиниан чтил веру никейского Собора, а Валент, по предубеждению, более расположен был к учению арианскому. Это предубеждение получил он от того, что крещен предстоятелем арианской церкви в Константинополе, Евдоксием. Хотя оба они также обнаруживали одинаковую ревность к тому, что каждый чтил, однако, сделавшись царями, далеко разошлись нравом. Прежде, при Юлиане, когда Валентиниан был тысяченачальником, а Валент служил между царскими придворными, каждый из них выказал равное постоянство в вере, ибо, принуждаемые принести жертву, они скорее решались снять пояс воинского звания, чем оставить христианство, и только находя этих людей полезными для государства, царь Юлиан тогда не удалил их от военной службы, равно как и царствовавший после него Иовиан. Да и воцарившись, они заботливостью о делах государства снова поставляемы были в близкое между собой отношение, но касательно христианства, как я сказал, разногласили и с христианами поступали не одинаковым образом. Валентиниан покровительствовал своим, однако же Валент, предположив возвысить общество ариан, был жесток к разномыслящим, как это покажет дальнейшее повествование. В то время предстоятелем римской Церкви был Либерий; в Александрии же исповедниками единосущия управлял Афанасий, а обществом арианским — Люций, которого ариане поставили после Георгия. В Антиохии арианами управлял Евзой, а исповедники единосущия разделились: у одних предстоятельствовал Павлин, у других Мелетий. Церквами иерусалимскими правил Кирилл. В Константинополе церквами управлял Евдоксий, преподававший учение Ария, а исповедники единосущия делали собрания в небольшом доме внутри города. И последователи Македония, отделившиеся в Селевкии от акакиан, имели по городам свои молитвенные дома. В таком-то положении находились тогда дела Церквей.

 

ГЛАВА 2


О том, что когда Валентиниан отправился в западные области, Валент в Константинополе позволил обратившимся к нему с просьбой македонианам держать Собор и преследовал исповедников единосущия

Один из царей, Валентиниан, вскоре отправился в западные области, куда влекло его попечение о тамошних делах[3]. А к Валенту, который на короткое время остался в Константинополе, приступили весьма многие епископы македонианского исповедания и просили его назначить другой Собор для исправления веры. Считая их в согласии с Акакием и Евдоксием, царь дозволил это, и они поспешили собраться в Лампсаке. После сего Валент с возможною скоростию поехал в Антиохию сирийскую, боясь, чтобы персы, нарушившие тридцатилетний договор, заключенный с Иовианом, не вступили в римские пределы. Но у персов все было спокойно. Злоупотребляя этим спокойствием, он воздвиг непримиримую войну против исповедников единосущия, но епископу Павлину, по причине чрезвычайной богобоязненности этого мужа, правда, не причинил никакого зла, зато Мелетия наказал ссылкою, а всех прочих, кто не хотел иметь общения с Евзоем, изгнал из церквей антиохийских и подверг различным мучениям и казням. Говорят, что многих утопил он в близлежащей реке Оронте[4]

 

ГЛАВА 3
О том, что когда Валент злодействовал на Востоке против исповедников единосущия, в Константинополе восстал тиран Прокопий и что случившимся в то время землетрясением и разливом моря разрушены были многие города



Между тем, как Валент делал это в Сирии, в Константинополе восстал тиран по имени Прокопий[5]. В короткое время собрав сильное войско, он готов был уже выступить против царя. Узнав об этом, царь весьма обеспокоился и прекратил на время гонение православных. К этим военным тревогам вскоре присоединилось еще землетрясение, которое разрушило много городов[6]. Да и море изменило свои пределы, ибо в некоторых местах так разлилось, что где прежде ходили, там стали плавать, а от других так отступило, что они сделались сушей. Это случилось в первое консульство двух царей.

 

ГЛАВА 4


О том, что во время этих гражданских и церковных беспокойств македониане, державшие Собор в Лампсаке, снова утвердили исповедание антиохийское, а ариминское анафематствовали и опять восстановили низложение Акакия и Евдоксия

При таких обстоятельствах не было спокойствия ни в гражданских делах, ни в церковных. Испросившие у царя позволение созвать Собор съехались в Лампсак — это было в то же консульство, в седьмом году после Собора селевкийского — и там, снова утвердив веру антиохийскую, которую подписали сперва в Селевкии, анафематствовали изложенную прежними своими единомышленниками в Аримине, и опять подали голос против последователей Акакия и Евдоксия, как против лиц, справедливо низложенных. Епископ константинопольский Евдоксий не в силах был противоречить им, потому что наступившая гражданская война не позволяла Евдоксию обуздать их. Посему приверженцы епископа Кизики Элевсия, приняв так называемое учение Македония, прежде незначительное, а на Соборе лампакском сделавшееся известнейшим, на некоторое время явились тогда сильнейшими[7]. Этот Собор, по моему мнению, был причиной того, что в Геллеспонте увеличилось число так называемых македониан, ибо Лампсак стоит при узком заливе Геллеспонта. Таков был этот Собор, и таковы его последствия.

 

ГЛАВА 5
О том, что в сражении между царем и тираном Прокопием, которое произошло при одном фригийском городе, Валент, благодаря измене военачальников, взял в плен тирана и, подвергнув необыкновенным казням, умертвил их



В следующее, то есть Грацианово и Дагалайфово консульства, война усилилась. Тиран Прокопий вышел из Константинополя и готов был вступить с царем в сражение. Узнав об этом, Валент выехал из Антиохии и сразился с Прокопием при фригийском городе, по имени Николии. В первом сражении был он побежден, но, спустя немного, взял Прокопия живым, потому что его предали полководцы Ангелон и Гамарий[8]. Этих военачальников он подверг неслыханным казням и, несмотря на данные предателям клятвы, распилил их пилой и умертвил; а что касается тирана, то, нагнув два дерева, росшие одно близ другого, Валент к каждому из них привязал по одной его ноге, и потом, дав деревьям распрямиться, разорвал ими Прокопия[9]. Раздвоенный таким образом, тиран погиб.

 

ГЛАВА 6


О том, что, по умерщвлении тирана, царь снова стал бывших на Соборе и всех христиан принуждать к арианству

Окончив это дело удачно, царь снова воздвиг бурю против христиан и хотел всех склонить к арианству. Особенно разгневал его бывший в Лампсаке Собор — не только тем, что низверг арианских епископов, но и тем, что анафематствовал составленное в Аримине исповедание веры. Находясь в Никомидии вифинской, Валент призвал к себе кизикского епископа Элевсия, который, как я и прежде сказал, держался особенно мнения македониан. Потом, созвав Собор епископов арианской ереси, принуждал этого епископа присоединиться к их вере. Элевсий сначала отказывался, но когда стали угрожать ему ссылкою и лишением имущества, устрашился и присоединился к арианскому учению. Впрочем, присоединившись, он тотчас же раскаялся и, возвратившись в Кизик, стал жаловаться пред всем народом на принуждение. Согласие мое, говорил он, дано не свободно, но вынуждено насилием, посему народ должен искать себе другого епископа; а я, хотя и поневоле, отрекся от своего учения. Однако кизикцы, из приверженности к нему, не хотели подчиниться другому епископу и не соглашались никому уступить церковь. Они остались под его же начальством и не отказались от своей ереси.

 

ГЛАВА 7
О том, что, по изгнании Элевсия македонского, епископом Кизики сделался Евномий, и о том, откуда он происходил, и как, быв писцом безбожника Аэция, подражал ему



Услышав об этом, константинопольский епископ[10] на епископство кизикское возвел Евномия, как мужа способного привлекать к себе народ силой слова. И когда Евномий прибыл, царь указом повелел удалить Элевсия и на престол возвести Евномия. От этого приверженцы Элевсия устроили себе молитвенный дом и начали делать свои собрания вне города. Но довольно об Элевсии. А о Евномии скажем следующее. Он был писцом Аэция, прозванного безбожником, о котором упомянули мы выше. Обращаясь с ним, Евномий стал подражать софистическому образу его (мыслей), заниматься пустыми словами и сплетать софизмы. Гордясь этим, он впал в богохульство, подражал учению Ария, а на догматы истины большей частью восставал враждой. В священных писаниях был он маловедущ и в разумении их не силен, хотя читал много. Повторяя всегда одно и то же, он никак не мог достигнуть предположенной цели. Это показывают семь его томов, в которых он по пустому трудился над изъяснением Послания к римлянам, потому что, расточив о нем множество слов, не в состоянии был схватить цель Апостола. Таковы и другие, приписываемые ему сочинения. Кто захочет рассмотреть их, тот в многословии заметит бедность мыслей. Этого-то Евномия Евдоксий поставил епископом в Кизике. Прибыв сюда и употребив в дело обычную свою диалектику, он возмутил и Кизик. Не могши переносить надменной его говорливости, кизикцы выгнали его из города. Изгнанный Евномий отправился в Константинополь, жил с Евдоксием и оставался безместным епископом. Но чтобы не показалось, будто мы говорим это из злословия, выслушай самые слова его, как софистически дерзает он выражаться о Боге. Вот подлинные его выражения: «О сущности своей Бог знает нисколько не больше нашего. Нельзя сказать, что Ему ведома она более, а нам менее, но что знаем о ней мы, то же вообще знает и Он; и наоборот, что знает Он, то самое, без всякой разницы, найдешь и в нас». Такие-то и другие многие софизмы, сам не замечая, составлял Евномий. А о том, как несколько позднее отступил он от ариан, я скажу в своем месте.

 

ГЛАВА 8


О предсказании, высеченном на камне и найденном в то время, когда разгневанный царь Валент приказал разрушить стену Халкидона

Царь приказал разрушить стены Халкидона, стоявшего против Византии; он поклялся, что, победив тирана, сделает это, ибо преданные тирану халкидоняне срамно поносили Валента и, когда он шел к городским воротам, заперли их. Итак, стена, по повелению царя, была разрушена, и камни перевезены в общественные константинопольские бани, называемые Константиновыми. На одном из этих камней нашлась пророчественная надпись, давно уже там скрывавшаяся, но в то время сделавшаяся известной. Она гласила, что, когда город будет иметь в обилии воду, тогда стена послужит для бани, и бесчисленные племена варваров, напав на римскую землю и причинив ей много зла, наконец, сами погибнут. Впрочем, ничто не мешает для любознательных поместить здесь это предсказание слово в слово:

«Когда росоносный хор веселых нимф остановится на богато украшенных улицах города, и стена сделается жалкой оградой бани, тогда бесчисленные племена кочующих народов, дикие, блестящие, наделенные буйной силой, перейдут с мечем прекрасные воды Истра[11] и опустошат страну Скифскую и поля Мисийские, но, достигнув Фракии, с надеждой показать над ней свое неистовство, найдут там конец своей жизни и судьба их свершится».

Таково предсказание. Спустя несколько времени Валент устроил водопровод, который в обилии доставил Константинополю воду, и в то же время двинулись варвары[12], как скажем после. Впрочем, это предсказание имело и иное приложение. Когда водопровод введен был в город, Клеарх, бывший в то время префектом города, устроил на теперешней Феодосиевой площади обширнейший водоем и назвал его dapsilet uxor. По сему случаю город совершил веселый праздник, и об этом-то сказано в пророчестве:

«Хор веселых нимф остановится на богато украшенных улицах».

Впрочем, исполнение пророчества совершилось несколько позднее, а в то время константинопольцы просили царя остановить разрушение стены, о том же просили его прибывшие из Вифинии в Константинополь никомидийцы и жители Никеи. Но сильно разгневанный царь едва согласился принять прошение граждан и, быв связан клятвой, повелел-таки разрушить стену, только места проломанные приказал заложить мелкими камнями. В некоторых частях стены, на больших, огромной величины камнях и теперь можно видеть скудные надстройки. Но о стенах Халкидона довольно.

 

ГЛАВА 9
О том, что царь Валент преследовал и новациан за то, что они, подобно православным, признавали единосущие



Между тем царь не переставал преследовать исповедников единосущия и изгнал их из Константинополя, а вместе с тем изгнал и единомышленных им новациан, церкви же их приказал запереть и епископа их приказал отправить в ссылку. Новацианским епископом был тогда Агелий, управлявший Церквами от времен Константина и проводивший жизнь апостольскую. Он ходил совершенно босой и, соблюдая слово Евангелия, имел только одну одежду. Ярость царя против новациан укротил благочестивый и вместе красноречивый муж, по имени Маркиан. Сначала он служил в дворцовой гвардии, а в то время был пресвитером новацианской Церкви и учил грамматике дочерей царя, Анастасию и Каросу, по имени которых названы общественные, построенные Валентом в Константинополе, бани. По вниманию к этому-то человеку, запертые несколько времени новацианские церкви были снова отперты. Впрочем, новациане не совсем избавились от производимых арианами смут, ибо были ненавидимы за то, что имели любовь и расположение к своим единомышленникам. В таком-то состоянии находились дела того времени. Надобно заметить, что война с тираном Прокопием производилась в консульство Грациана и Дагалайфа, в конце месяца мая.

 

ГЛАВА 10


О том, что у царя Валентиниана родился соименный ему сын, и что Грациан рожден был прежде его воцарения

Вскоре после этой войны, в то же консульство, у Валентиниана, царствовавшего над западными областями, родился одноименный с ним сын, а Грациан рожден им еще прежде вступления на царство[13].

 

ГЛАВА 11
О необычайном граде, упавшем в неба, и о землетрясении в Вифинии и Геллеспонте



В следующее консульство, то есть Лупициана и Иовиана, второго июля, выпал в Константинополе град величиною в кулак и походил на камни. Этот град, говорили многие, выпал как вестник гнева Божия, указавший на то, что царь отправил в ссылку много священных лиц, не хотевших иметь общение с Евдоксием. Спустя некоторое время, в то же консульство, двадцать четвертого числа месяца августа, царь Валентиниан поставил царем сына своего Грациана[14], а в следующее консульство, то было второе Валентиниана и второе Валента, в одиннадцатый день месяца октября произошло в Вифинии землетрясение, разрушившее город Никею. Это был двенадцатый год от разрушения Никомидии. Спустя некоторое время после сего землетрясения, другим землетрясением была ниспровергнута большая часть Гермы в Геллеспонте[15]. Такие события не возбудили нисколько благочестивого страха ни в арианском епископе Евдоксии, ни в царе Валенте. Они не переставали преследовать неодинаково мысливших с ними христиан. Между тем сии землетрясения казались знамениями беспокойств в Церквах. Многие из священных лиц были, как я сказал, сосланы. По некоторому промыслу Божию, не подверглись изгнанию за свое чрезвычайное благочестие только Василий и Григорий, из которых один был епископ Кесарии каппадокийской, а другой — небольшого, соседнего с Кесарией города Назианза. Но о Василии и Григории скажем ниже.

 

ГЛАВА 12


О том, что последователи Македония, вынуждаемые насильственными мерами царя, отправили послов к Либерию римскому и подписали исповедание единосущия

Преследуя исповедников единосущия, гонители в то же время нападали и на македониан, которые, быв теснимы более страхом, нежели насилием, отправляли к своим единомышленникам из города в город посольства с объявлением, что непременно нужно бежать к брату царя и к римскому епископу Либерию и что лучше принять их исповедание, нежели иметь общение с приверженцами Евдоксия. Итак, они посылают Евстафия Севастийского, который часто был низлагаем, Сильвана тарсийского из Киликии и Феофила из Костовал, города также киликийского, с повелением касательно веры не отделяться от Либерия, но вступить в общение с римской Церковью и признать веру в единосущие. Взяв с собой грамоты разномыслящих в Селевкии, посланные прибыли в древний Рим, но царя не видели, потому что он был занят в Галлии войной с сарматами[16], и вручили послание Либерию. Либерий отнюдь не хотел было принимать их, говоря, что они принадлежат к арианской стороне и, как отвергшие никейскую веру, не могут быть приняты Церковью. Но те отвечали, что они раскаялись и признали истину, что они давно уже отрекались от исповедников неподобия, что Сына исповедуют во всем подобным Отцу и что признаваемое ими подобие ничем не отличается от единосущия. После сего Либерий потребовал от них исповедания письменного, и они представили ему свиток, в котором между прочим изложили и никейское исповедание веры. Посланий, написанных соборно отцами смирнскими, что в Азии, писидийскими[17], исаврийскими, памфилийскими и ликийскими[18], по причине их длинноты, я здесь не помещаю, а свиток, представленный Либерию сопровождавшими Евстафия послами, есть следующий:

«Господину брату и сослужителу Либерию — Евстафий, Феофил и Сильван о Господе желают здравия.

Избегая безумного мнения еретиков, не перестающих привносить соблазны в католические Церкви, мы отнимаем у них всякий к тому повод и признаем Собор православных епископов, бывший в Лампсаке, Смирне и в разных других местах. От сего Собора посланы мы к твоей милости и ко всем италийским и западным епископам — представить тебе грамоту в удостоверение, что держим и храним католическую веру, утвержденную на святом никейском Соборе, при блаженном Константине, тремястами восемнадцатью отцами, и пребывающую непрерывно доныне чистой и непоколебимой — ту веру, в которой, вопреки превратному учению Ария, свято и благочестно принимается единосущие. Вместе с вышеупомянутым Собором и мы собственной подписью удостоверяем, что ту же веру держали, держим и храним до конца, а Ария и нечестивое его учение, равно как его учеников и единомышленников, и всякую ересь — Савеллия, патропассиан, маркионитов, фотиниан, маркеллиан[19], Павла самосатского, с их мнениями, и всех единомышленных с ними, и все ереси, противные вышереченной св. вере, которая благочестиво и католически изложена в Никее святыми отцами, осуждаем. Особенно же анафематствуем исповедание, читанное на ариминском Соборе, как составленное вопреки той вышеупомянутой вере святого Собора в Никее, принесенное из Ники фракийской и подписанное в Константинополе епископами, которых увлекли обманом и клятвами. Вера наша и тех, о которых выше сказано, и которыми мы посланы, есть следующая:

Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого; и во единого единородного Бога Господа Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, чрез Которого все произошло и на небе, и на земле, ради нас человеков и ради нашего спасения сшедшего и воплотившегося, вочеловечившегося, и страдавшего, и воскресшего в третий день, и восшедшего на небеса, и грядущего судить живых и мертвых; и в Духа Святого. А кто говорит, что было время, когда Его не было, что прежде рождения Его не было, что он произошел из не-сущего, либо из другой ипостаси или сущности, что Сын Божий подвержен изменению или превращению, тех католическая и апостольская Церковь анафематствует. Я, Евстафий, епископ города Севасты[20], и Феофил, и Сильван, послы Собора лампсакского, смирнского и иных, исповедание это написали собственноручно и по собственному согласию. А кто после изложенной нами веры захочет взнести на нас или на пославших нас какое-либо обвинение, тот пусть придет с посланием от твоей святости к епископам, каких одобрит твоя святость, и при них рассудит с нами, и — если откроется какая вина — виновный да будет осужден». Обнадеженный этим свитком, Либерий принял послов в общение и отпустил их со следующим посланием:

Послание римского епископа Либерия к епископам македонийским.



«Возлюбленным братиям и сослужителям Эвифию, Кириллу, Иперехию, Уранию, Ирону, Элпидию, Максиму, Евсевию, Евкарпию, Эортасию, Неону, Эвмадию, Фавстину, Проклину, Пасинику, Арсению, Севиру, Дидимиону, Вреттанию, Калликрату, Далмацию, Эдесию, Евстохию, Амвросию, Гелонию, Пардамию, Македонию, Павлу, Маркеллу, Ираклию, Александру, Адолию, Маркиану, Сфенелу, Иоанну, Макеру, Харисию, Сильвану, Фотину, Антонию, Анифу, Кельсу, Эверранору, Мильсию, Патрикию, Севериану, Евсевию, Евмолпию, Афанасию, Диофанту, Минодору, Диоклу, Хрисампелу, Неону, Евгению, Евстафию, Калликрату, Арсению, Евгению, Мартирию, Иеракию, Леонтию, Филагрию, Люцию и всем на востоке православным епископам — епископ Италии Либерий и епископы западные желают всегдашнего здравия.

Ваше послание, светильники веры, возлюбленные братья, полученное нами от честнейших братий, епископов Евстафия, Сильвана и Феофила, принесло нам вожделенную радость мира и единомыслия — тем более, что в нем утверждено и доказано согласие и сходство нашего мнения и ваших мыслей с нашей милостью и со всеми италийскими и западными епископами. Католической и апостольской верой признаем мы ту, которая от времен бывшего в Никее Собора доныне соблюдается чистой и непоколебимой. Эту же веру с полной радостью исповедали и послы. А чтобы не оставалось никакого следа к неуместному подозрению, они изложили ее не только устно, но и письменно. Считаем нужным приложить к этому посланию копию их исповедания, чтобы еретики не имели никакого предлога к новым козням, посредством которых возбуждая пламя своей злобы, они могли бы постоянно производить пожар раздоров. После сего честнейшие братия наши Евстафий, Сильван и Феофил исповедали и то, что и сами они, и ваша любовь постоянно хранят ту же веру и до конца сохранят ее, то есть, веру, одобренную в Никее тремястами восемнадцатью православными епископами, содержащую в себе совершенную истину, укрощающую и низлагающую все скопища еретические, ибо против безумия Ария не случайно, но по Божию изволению собралось именно такое число епископов, с каким блаженный Авраам верою обратил в бегство целые тысячи. Эта вера, заключающаяся в ипостаси и имени Единосущного, как твердый и неодолимый оплот, разрушает и отражает все нападения и злоухищрения славолюбия Ария. Посему, когда епископы запада съехались в Аримине, куда созвало их арианское злонравие, чтобы каким-нибудь убеждением, или, говоря правду, мирской властью уничтожить, либо косвенно отвергнуть то, что было изложено к вере самым надежным образом, хитрость ариан не принесла им никакой пользы, потому что все почти бывшие в Аримине епископы, в то время обольщенные и обманутые, ныне образумились и анафематствовав исповедание ариминское, подписали кафолическую и апостольскую, обнародованную в Никее веру и, вступив в общение с нами, ревностно восстают против учения Ария и учеников его. Сами послы вашей любви, понимая сущность этого дела, присоединили вас к своей подписи, прокляли Ария и все, сделанное в Аримине против никейской веры и скрепленное под влиянием обмана и клятв собственно вашей подписью. После сего, нам казалось приличным писать к любви вашей и помочь требующим справедливого, особенно же, когда из исповедания послов ваших узнали мы, что образумившиеся восточные согласно мыслят с православными западными. Объявляем и извещаем вас, что хулы, составленные в Аримине рассуждавшими там лицами и принятые вследствие обмана, ныне анафематствованы, и обманутые все присоединились к никейской вере. Объявляйте и вы во всеуслышание, что кто, увлекшись обольщением, потерпел какой-нибудь вред, тот может теперь из еретического мрака возвратиться к божественному свету католической свободы. А несоглашающиеся и после этого Собора извергнуть яд злоучения, отбросить всякие хулы Ария и анафематствовать их пусть знают, что вместе с Арием, учениками его и прочими змиями, как-то: савеллианами, патропассианами и всякой иной ересью, они отчуждятся и лишатся общения с церковными собраниями, так как (Церковь) не принимает сынов блуда. Бог да сохранит вас здравыми, возлюбленные братие».

Приняв эту грамоту, бывшие с Евстафием тотчас отправились в Сицилию, постарались и там созвать Собор епископов, исповедали пред ним единосущие, признали веру никейскую и, получив от него грамоту такого же содержания, возвратились к пославшим. А те, которым послание Либерия было передано, отправили послов по городам к предстоятелям Церквей, исповедывавшим веру в единосущие, и просили всех сойтись в Тарсе киликийском для утверждения никейской веры и решения всякой, происшедшей после того распри. Так, вероятно, и случилось бы, если бы не воспрепятствовал сему весьма сильный тогда у царя епископ, говорю о предстоятеле арианской веры Евдоксии, который, очень оскорбившись упомянутым Собором, старался членам его нанести наиболее зла[21]. Что македониане вступили в общение с Либерием и чрез отправленных ими послов признали никейскую веру, об этом в сборнике соборных деяний свидетельствует и Сабин.

 

ГЛАВА 13
О том, как Евномий отделился от Евдоксия, чтобы присоединиться к Аэцию, как Евдоксий произвел в Александрии мятеж, по случаю которого Афанасий снова бежал, как народ возмутился от этого, а устрашенный царь, успокаивая его, повелел Афанасию указом снова безбоязненно управлять александрийской Церковью



Около того же времени Евномий отделился от Евдоксия и стал делать особые собрания; причина была та, что Евдоксий не внимал многократным просьбам Евномия о принятии в Церковь руководителя его Аэция. А не внимал он не по своей воле, ибо не отвергал учения Аэция, поскольку оно было и его собственное, но потому, что единомышленники Аэция разумели его, как иноверца. Вот причина, заставившая Евномия отделиться от Евдоксия. Так шли дела в Константинополе, а в Александрии между тем возмутил Церковь указ префектов[22], данный вследствие стараний Евдоксия. Опасаясь безрассудного движения черни и боясь, чтобы в случае каких преступлений самому не сделаться виновным, Афанасий целые четыре месяца скрывался в отцовской гробнице[23]. Но когда его отсутствие встревожило народ, которому он был любезен, тогда царь, узнав о действительной причине беспокойства в Александрии, повелел указом Афанасию безбоязненно управлять церквами. Вот почему александрийская Церковь не была возмущена до самой кончины Афанасия. А о том, как после его кончины александрийскими церквами снова завладели ариане, скажем немного ниже.

 

ГЛАВА 14


О том, что, по смерти Евдоксия в Константинополе, ариане рукоположили Демофила, а православные, чрез Евстафия антиохийского, поставили епископом Евагрия

Тем временем царь Валент опять оставил Константинополь и отправился в Антиохию. Прибыв уже в Никомидию вифинскую, он остановился по следующей причине. Епископ арианской церкви Евдоксий, тотчас по отъезде царя, окончил жизнь, что случилось в третье консульство Валентиниана и третье Валента[24]. Престол константинопольской Церкви занимал он девятнадцать лет. На место его ариане поставили Демофила, а державшиеся единосущия, думая воспользоваться случаем, избрали из своих единоверцев некоего Евагрия. Рукоположил его Евстафий, который когда-то был епископом антиохийским и, вызванный из ссылки Иовианом, в это самое время находился в Константинополе с целью укреплять исповедников единосущия и проживал здесь тайно.

 

ГЛАВА 15
О том, что когда Евагрия и Евстафия царь изгнал в ссылку, исповедникам единосущия ариане причинили много зла



Вследствие сего ариане снова воздвигали на них гонение, и это событие скоро дошло до сведения царя. Опасаясь, чтобы от столкновения партий не произошло возмущения и чтобы возмущение не разрушило города, царь послал из Никомидии в Константинополь воинский отряд с повелением взять в нем рукополагавшего и рукоположенного и назначил обоим ссылку в разных местах. Евстафий сослан был во фракийский город Визию, а Евагрий отведен в другое место. После сего арианствующие сделались дерзновеннее и сынам Церкви стали наносить еще более вреда: они били их, оскорбляли, заключали в темницы, брали с них денежные пени, вообще делали все самое невыносимое. Не будучи в состоянии терпеть столько зол, православные вздумали было просить царя, чтобы хоть сколько-нибудь избавиться от насилия, но, предприняв это, они очень ошиблись в своей надежде, потому что ожидали правды от того, кто сам был причиной несправедливостей.

 

ГЛАВА 16


О сожженных на корабле святых пресвитерах, от чего, вследствие гнева Божия, во Фригии произошел голод

Ибо когда вышеупомянутые благочестивые мужи церковного чина, числом до семидесяти, под начальством Урбана, Феодора и Менедема, пришли в Никомидию и подали царю прошение, выставляя пред ним все претерпеваемое ими насилие, царь сильно разгневался, но, скрыв гнев свой, тайно приказал префекту Модесту взять этих людей и предать смерти, а род смерти был несколько особенный, почему и сообщается потомству. Опасаясь, чтобы явным умерщвлением осужденных не возбудить чернь к безрассудному восстанию, префект притворился, будто хочет отправить их в ссылку, и когда они выслушали это со всей твердостью, приказал посадить их на корабль, как бы для перевезения в место ссылки, а сам между тем велел матросам, как скоро корабль выйдет на середину моря, поджечь его, чтобы осужденные таким образом умерли, не получив погребения. Так и случилось. Отправившись и вышедши на середину астакийского залива[25], матросы сделали, что было им приказано: подожгли корабль и, перешедши на другое, следовавшее за ним легкое судно, удалились. В то время дул сильный восточный ветер и порывисто гнал горевший корабль, так что он быстро несся и достиг до пристани, по имени Дакидиза, где и погиб со всеми людьми. Многие говорили, что это не осталось без наказания, ибо во Фригии тотчас наступил великий голод, так что немалому числу жителей из этой страны по необходимости пришлось на время выезжать и бежать в Константинополь и в другие области. Константинополь, хотя и питает бесчисленное множество народа, однако всегда изобилует жизненными припасами, потому что отовсюду получает морем необходимое продовольствие, и прилегающий к нему Эвксинский Понт щедро доставляет ему пшеницу, сколько бы ни потребовалось.

 

ГЛАВА 17
О том, что, находясь в Антиохии, царь снова стал преследовать исповедников единосущия



Но царь Валент, мало беспокоясь о том, что происходило от голода, прибыл в Антиохию сирийскую[26] и, живя там, продолжал преследовать неарианствующих. Не довольствуясь тем, что исповедников единосущия изгнал из церквей почти во всех восточных городах, он подвергал их различным казням и погубил больше, чем прежде, когда предавал их разного рода смерти, особенно же потоплению.

 

ГЛАВА 18


О событиях в Эдессе: об оскорблении префекта, о вере и твердости граждан, и о боголюбивой жене

Надобно сказать и о том, что случилось в Эдессе месопотамской. В этом городе есть знаменитый и славный храм, построенный в память Апостола Фомы[27], и в том храме, ради святости места, совершаются постоянные собрания. Царь Валент пожелал видеть его и, узнав, что все множество стекающегося туда народа отвращается от его ереси, говорят, своей рукою ударил префекта за то, что он предварительно не позаботился выгнать их оттуда. Оскорбленный префект, против воли уступая гневу царя, — ибо не хотел допустить до умерщвления такого множества людей, — тайно дал знать христианам, чтобы они не оставались в храме. Но никто из них не посмотрел ни на совет, ни на угрозу, и в следующий день все они собрались в доме молитвы. Когда же префект, исполняя гневное желание царя, с множеством войска спешил к храму, какая-то очень бедная женщина, ведя за руку свое дитя, бежала в храм и пробиралась сквозь ряды окружавших префекта воинов. Разгневанный префект приказал привести женщину к себе и сказал ей: «Несчастная! куда ты бежишь так бесстыдно?» Она отвечала: «Туда, куда идут и другие». «Но разве ты не слышала, — сказал он, — что префект намерен истребить всех, кого найдет там?» «Я слышала, — отвечала женщина, — потому-то и спешу быть там». «А зачем ведешь туда и это малое дитя?» спросил префект. «Затем, — отвечала, — чтобы и оно сподобилось мученичества». Выслушав это, он предугадывал твердость сходившихся в церковь христиан и тотчас отправился к царю с донесением, что все они готовы умереть за свою веру. Говоря, что безрассудно губить столько народу в малое время, префект укротил гнев царя. Таким образом эдессяне избежали гибели, которою угрожал им собственный их царь.

 

ГЛАВА 19
О том, что царь Валент погубил многих, которых имя начиналось буквой Ф, и сделал это вследствие некоторого заклинания мертвых



Около того же времени какой-то злой демон вздумал воспользоваться жестокостью царя. Он подстрекнул некоторых затейливых людей к заклинанию мертвых и гаданию, кто будет царствовать после Валента. Эти люди прибегли к каким-то волшебным средствам, и демон объявил — неясно, но, по обыкновению, косвенно, — показав четыре буквы Ф, Е, О и Д, и сказав, что ими начинается имя того, кто будет царствовать после Валента, и что это имя — сложное. Молва о том дошла до царя, и царь не представил Богу знать о будущем и премудрому распорядителю всяческих делать то, что Ему угодно, но, презрев заповеди христианства, которых почитал себя ревнителем, погубил многих, подозреваемых им в тирании. Он лишил жизни Феодоров, Феодотов, Феодосиев, Феодулов и всех, носивших имена, подобные этим[28]. В числе их погиб и некто Феодосиол, муж благородный, происходивший из знатной семьи в Испании. Страшась угрожавшей опасности, многие тогда переменили свои имена и отказывались, как от беды, от тех названий, которые дали им их родители. Но довольно об этом.

 

ГЛАВА 20


О кончине Афанасия и о возведении (на его место) Петра

Надобно заметить, что пока Афанасий оставался епископом Александрии, царь, по некоему промышлению Божию, удерживался от волнования Александрии и Египта. Он знал, что жители там большей частью расположены к Афанасию, и потому опасался, как бы в случае возмущения в Александрии чернь, по природе своей горячая, не причинила вреда государству. Но во второе консульство Грациана и Проба, Афанасий, после многих подвигов за Церковь, наконец, оставил жизнь[29]. Он совершал поприще епископского служения среди бесчисленных опасностей в течение сорока шести лет и поставил на свое место благочестивого и красноречивейшего мужа Петра.

 

ГЛАВА 21
О том, что по кончине Афанасия ариане, указом царя Валента, александрийские церкви передали рукоположенному ими прежде Люцию, а Петра отдали под стражу



Арианствующие, хвалясь верой царя, тотчас ободрились и, нисколько не медля, сообщали о том царю, который находился тогда в Антиохии. Предстоятель арианской веры в Антиохии, Евзой, пользуясь благоприятным случаем, вызвался сам ехать в Александрию, чтобы домашние церкви передать арианину Люцию. Царь одобрил это, и Евзой скоро прибыл в Александрию с царским полномочием, ибо с ним приехал туда и хранитель царских сокровищ Магнис. Притом префекту Александрии Палладию дан был указ и предписано содействовать вооруженной рукой. Таким образом, Петр был взят и заключен в оковы, прочие клирики рассеяны кто куда, и на престол возведен Люций.

 

ГЛАВА 22


О том, что из множества зол, происшедших от возведения Люция на престол, Сабин македонианин не упомянул ни об одном, а Петр в своем писании упомянул (о них); и о том, что он убежал к Дамасию римскому, ариане же и Люций причинили много зла святым монахам в пустыне

Сколько зла произошло от возведения Люция, что делали с изгнанными в судилищах и вне судилищ, как одни из них подвергнуты были разным пыткам, а другие и после пыток отправлены в ссылку[30], Сабин ни о чем этом не упомянул: сам наполовину арианин, он скрыл преступления друзей своих. Но Петр в своих посланиях, которые писал ко всем Церквам, убежав из темницы, открыл их. Успев уйти из темницы, он пришел к римскому епископу Дамасию[31] , а ариане, хотя числом было их и немного, снова завладели александрийскими церквами. Немного спустя, указом царя повелено было изгонять из Александрии и из всего Египта исповедников единосущия; приказано было и военачальнику, со множеством войска, гнать отовсюду всех, кого укажет Люций. Тогда же терзаемы, разгоняемы и рассеваемы были монастыри в пустыне; ибо вооруженные, нападая на людей безоружных не думавших и руки простирать для удара, так немилосердно опустошили жилища их, нанеся им бедствия выше всякого слова.



 

ГЛАВА 23
Список святых монахов в пустыне



Так как мы упомянули о египетских монастырях, то ничто не мешает нам сказать нечто и о них. Египетские скиты получили свое начало, вероятно, во времена отдаленные, но умножены и распространены одним боголюбивым мужем, по имени Аммон. В молодых летах он не питал расположения к супружеской жизни; когда же некоторые из родных стали убеждать его жениться, не оскорблять брака, то согласился и вступил в брак. Но тотчас же, взяв девицу из гостинной, с обычной пышностью ввел ее в брачную комнату и, по удалении свойственников, раскрыв апостольскую книгу, начал читать послание Павла к Коринфянам и объяснять своей жене заповеди Апостола о брачующихся. Присоединив к этому много и своего, он показал, как тяжело состояние брака, сколько рождает неприятностей сожительство мужа с женой, какие скорби рождения ожидают понесшую во чреве; говорил также и о беспокойствах касательно воспитания детей. А потом он перечислил и выгоды безбрачия, — как чистая жизнь свободна, непорочна и чужда всякой скверны, и как девство приближает нас к Богу. Высказав это и многое другое супруге девственнице, Аммон уговорил ее прежде соития с ним отречься от мирской жизни. Сделав такое между собой условие, они удалились на так называемую Нитрийскую гору[32] и, живя там несколько времени в хижине, основали общий скит, в котором не различался мужской пол от женского, но, по Апостолу, все были едино во Христе. По прошествии немногого времени новобрачная девственница сказала Аммону: «Неприлично тебе, подвизающемуся в целомудрии, видеть в одном доме с собой женщину. Поэтому не угодно ли Богу, если мы будем подвизаться каждый особо?» И это условие понравилось обоим. Они отделились друг от друга и провели так всю остальную жизнь, воздерживаясь от вина и масла, питаясь одним сухим хлебом, и то иногда чрез день, а иногда чрез два, либо даже чрез несколько дней. Душу этого Аммона, восхищенную после его смерти ангелами, видел живший тогда же Антоний, как в жизнеописании его говорит о том епископ Александрийский Афанасий. Жизни Аммона начали подражать очень многие, — и гора Нитрийская и скитская мало-помалу населилась множеством монахов. Жизнеописание всех их может составить особую книгу, но так как между ними были мужи боголюбивые, просиявшие славой подвижничества и проводившие жизнь апостольскую, мужи, сделавшие и сказавшие что-либо полезное и достопамятное, то я считаю уместным из многого извлечь немногое и для пользы читателей внести это в историю.

Рассказывают, например, что этот Аммон ни разу не видал самого себя нагим, говоря, что монаху неприлично смотреть даже на собственное обнаженное тело. Поэтому, однажды желая перейти чрез реку, он не решился раздеться, но молился Богу, чтобы переход не воспрепятствовал его намерению, — и ангел перенес его на противоположный берег. Другой монах, Дидим, прожив девяносто лет, до самой смерти не имел сообщества ни с одним человеком. Еще монах, Арсений, падших не отлучал, если они были молоды, а когда стары — отлучал, говоря, что быв отлучен, молодой человек презирает отлучение, а в старце оно скоро возбуждает скорбь. Пиор вкушал пищу на ходу; когда же некто спросил, для чего он ест таким образом, то он отвечал: «Хочу пользоваться пищей не как делом настоящим, а как посторонним». Другому на тот же вопрос дал он следующий ответ: «Я ем на ходу для того, чтобы душа и при вкушении пищи не чувствовала плотского удовольствия». Исидор говорил, что вот уже сороковой год, как он почувствовал в сердце грех и однако доселе не поддавался ни пожеланию, ни гневу. Памвос был неграмотен и пришел к кому-то, чтобы выучить псалом; но выслушав первый стих псалма 38-го, читающийся так: рек, сохраню пути моя, еже не согрешати ми языком моим, не захотел слушать далее и сказал, что довольно и одного этого стиха, если изучать его самым делом. Впоследствии, человек, передавший ему стих, укорял его за то, что он не приходил к нему целые шесть месяцев, но тот отвечал, что еще и одного стиха псаломского не выучил самым делом. Наконец, спустя много времени, на вопрос одного знакомого, выучен ли стих, Памвос отвечал: прошло 19-ть лет, и я едва выучился исполнять его. Он же, когда некто дал ему золота для накормления бедных и приказывал сосчитать, сколько дано, сказал: «Дело не в числе, а в добром расположении». По вызову епископа Афанасия, прибыв из пустыни в Александрию и увидев там театральную женщину[33], Памвос прослезился. Когда же присутствующие спросили его о причине слез, он отвечал: «Две вещи тронули меня: одна — ее погибель, а другая — та, что я не имею столько ревности угождать Богу, сколько она угождает распутным людям». Некто другой говаривал, что монах, ничего не делающий, судится наравне с любостяжателем. Питирос имел некоторые естественные познания и всегда разговаривал о том или другом, с кем случалось, но при всяком своем рассуждении молился Богу. Между монахами того времени известны и еще два боголюбивые мужа одного имени: тот и другой назывался Макарием. Один был из верхнего Египта, другой из города Александрии. Оба они прославились многими делами — подвигами, образом жизни, и совершавшимися чрез них чудесами. Так, Макарий египетский совершил столько исцелений и из стольких бесноватых изгнал демонов, что для описания дел его при помощи благодати Божией нужно особое сочинение. Несмотря на благочестие, Макарий египетский был суров к приходящим, а александрийский, сходный с ним во всем, разнился только тем, что с приходящими был приятен, и ласковостью располагал молодых людей к подвижнической жизни. Учеником их был Евагрий и, считавшись прежде философом на словах, стяжал философию на самом деле. Рукоположенный в Константинополе Григорием Назианзеным в сан диакона, он потом вместе с ним пришел в Египет и, встретившись с упомянутыми мужами, стал подражать их жизни и совершал не менее чудес, чем и его руководители. Он написал также очень хорошие книги. Одна из них имеет название «Монах, или о деятельности», другая — «Гностик, или к человеку удостоившемуся знания», разделенная на пятьдесят глав; третья — «Опровергатель, или выбор из божественных Писаний против демонов-искусителей», разделенный на восемь частей, по числу восьми помыслов. Кроме того, он составил 600 вопросов о будущем и еще две книги, написанные стихами: одну к монахам, живущим в киновиях, или общежительных монастырях, другую к деве. Сколь удивительны эти книги, узнает тот, кто будет читать их. Впрочем, некоторые его замечания о монахах не считаю неуместным внесть и сюда.

Евагрий говорит слово в слово так: «Надобно верно разыскивать пути монахов, подвизавшихся прежде нас, и по ним усовершенствовать себя, ибо они сказали и сделали много хорошего. Из них один говаривал, что сухая и одинаковая пища, приправленная любовью, всего скорее приводит монаха в пристань бесстрастия. Тот же самый избавил кого-то из братии от призраков, которые пугали его по ночам, и приказал ему поститься и прислуживать больным, ибо подобные страсти ничем так не погашаются, отвечал он на вопрос об этом, как милосердием. К праведному Антонию пришел некто из тогдашних мудрецов и спросил его: «Как ты живешь, отец, лишенный утешения от книг?» «Моя книга, философ, есть природа вещей, — отвечал Антоний, — и она всегда готова, как скоро мне захочется читать слово Божие». Однажды избранный сосуд, египетский старец Макарий, спросил меня: «Почему, помня оскорбления людей, мы ослабляем памятовательную силу души, а памятуя оскорбления демонов, не получаем вреда?» Когда же я недоумевал, что отвечать, и просил его научить меня, он отвечал: «Потому, что первое противно природе чувства, а последнее согласно с нею». Однажды пришел я к св. отцу Макарию в жаркий полдень и, томимый жаждой, попросил воды напиться. «Довольно с тебя и тени, — сказал он, — многие, путешествующие теперь и плавающие, лишены и ее». Затем, когда я с ним рассуждал о воздержании, он сказал: «Будь мужественным, сын мой; целые двадцать лет я не вкушал до сытости ни хлеба, ни воды, ни сна: хлеб я ел весом, воду пил мерою, а минуту сна ловил, наклонившись к стене». Одному монаху возвестили о смерти отца его: «Перестань произносить хулу, — отвечал он вестнику, — отец мой бессмертен». У другого не было ничего, кроме Евангелия; он продал и Евангелие и отдал деньги на прокормление бедных, произнесши достопамятное слово: «Я продал, — сказал он, — и самую книгу, которая говорит: продаждь имение твое и даждь нищим (Матф. 19. 21). Близ Александрии есть остров, лежащий к северу, по ту сторону озера, называемого Мареотским. Вблизи от него жил паремвольский монах, очень уважаемый между гностиками. Он говаривал, что монахи все делают по пяти причинам: ради Бога, ради природы, ради обычая, ради нужды и упражнения рук. Он говорил также, что добродетель по природе — одна, но делится на разные виды, по различию сил души, подобно тому, как и свет солнечный не имеет фигуры, но обыкновенно получает фигуру отверстий, чрез которые проходит. Еще один из монахов говорил: «Я для того презираю удовольствия, чтобы удалить от себя повод к гневу, ибо знаю, что гнев воюет, возмущает мой ум и прогоняет знание всегда за удовольствия». Некто из старцев говорил также, что любовь не умеет хранить порученного ей запаса хлеба или денег. «Я не думаю, — говорил он же, — чтобы диаволы могли прельстить меня два раза одним и тем же». Об этом от слова до слова упоминает Евагрий в книге, названной им «Деятельность», а в своем «Гностике» он говорит следующее: «Мы научились у праведного Григория, что добродетелей и умозрений о них четыре: разумность, мужество, воздержание и справедливость. Дело разумности (говорил он) состоит в том, чтобы созерцать умственные и святые силы без причин, потому что причины (учил он) открываются мудростью. Дело мужества стоят в истине и хотя бы встретил противоборство, не уклоняться к несущему. Принимать семена от первого земледельца, и отвращаться от последующего сеятеля, по его мнению, значит был воздержным. А справедливость состоит в том, чтобы выражаться сообразно со свойствами каждого предмета; иное говорить темновато, иное означать загадочно, а иное ясно на пользу людей простых. Столп истины, Василий каппадокийский говорит: «Знание, происходящее от людей, усовершенствуется постоянным занятием и упражнением, а происходящее от благодати Божией — справедливостью, тихостью и милосердием; первое могут усваивать и люди страстные, а последнее в состоянии принимать только бесстрастные, которые и не во время молитвы зрят собственный осиявающий их свет ума». Светило Египта, св. Афанасий говорит, что Моисей получил повеление поставить трапезу к северной стороне (Исх. 40, 22): пусть же знают гностики[34], кто дышит против них, пусть всякое искушение переносит благодушно и с готовностью питают приходящих. Ангел тмуитской Церкви[35], Серапион говорил, что, уповаясь духовным ведением, ум совершенно очищается, любовь вручает части, пламенеющие гневом, воздержание обуздывает врывающиеся в душу лукавые пожелания. Непрестанно беседуй сам с собою о промысле и о суде, говорил великий и мудрый учитель Дидим, и предметы их старайся содержать в памяти, ибо на этом-то почти все и претыкаются. Указания на суд найдешь в различии тел и в порядке мира, а на промысле — в способах возведения нас от злобы и наведения к добродетели и ведению». Все это внесли мы сюда из Евагрия. Был и еще дивный между монахами муж, по имени Аммоний. Он имел столь мало любопытства, что, будучи в Риме вместе с Афанасием, ничего не выбрал посмотреть в городе и захотел видеть только храм Петра и Павла. Быв призываем к епископству и убегая от него, этот Аммоний отсек у себя правое ухо, чтобы безобразием тела отклонить от себя рукоположение. Спустя несколько времени, александрийский епископ Феофил взял для епископства Евагрия, который также убежал, но не изуродовал никакой части своего тела, и встретившись с Аммонием, ласково сказал: «Худо сделал ты, что отсек себе ухо, за такой поступок будешь отвечать пред Богом». «А ты не будешь отвечать, Евагрий, что не отсек у себя язык и ради самолюбия не воспользовался дарованной тебе благодатью?» отвечал Аммоний. В то же время по монастырям было много и других дивных и боголюбивых мужей, о которых здесь говорить долго. Притом, если бы мы захотели подробно рассказывать о жизни этих мужей и чудесах, какие они, по присущей им святости, совершили, то неизбежно удалились бы от своего предмета[36]. Кто захочет знать, как они поступали, что делали и что говорили в пользу слушателей, и как им повиновались самые звери, тот пусть прочитает особую книгу, написанную учеником Евагрия монахом Палладием[37]. В этой книге он предложил подробные о них сведения, рассказал также и о женах, которые своей жизнью уподоблялись вышеупомянутым мужам. Евагрий и Палладий процветали спустя немного после смерти Валента. Но возвратимся к тому, на чем остановились.

 

ГЛАВА 24


О св. монахах изгнанниках, как Бог чрез их чудотворение всех привлекал к себе

Итак, когда царь Валент предписал законом преследовать православных в Александрии и в целом Египте, все было опустошаемо и ниспровергаемо: одних влекли в судилища, других ввергали в темницы, а иных мучили иным образом, ибо для любителей мира мучения были разнородны. Но после того, как в Александрии совершилось все, что угодно было Люцию, Евзой отправился обратно в Антиохию, а военачальник с многочисленным отрядом войска и арианин Люций тотчас напали на египетские монастыри, ибо в то время и Люций не отставал от воинов и, не имея никакого сострадания к святым мужам, поступал еще хуже воинов. Прибыв на место, они хватали мужей среди обычных их занятий, когда эти мужи молились, врачевали недуги, изгоняли бесов. Не обращая внимания на чудеса Божии, мучители не позволяли отшельникам собираться в молитвенных местах даже на обычные молитвословия, но выгоняли их и отсюда. И на этом не остановились, но, простираясь далее, еще употребляли против них оружие. Руфин говорит, что он сам видел это и сострадал им. На них повторилось сказанное Апостолом (Евр. 11, 36—39). Они подвергаемы были посмеянию и побоям, обнажаемы, ввергаемы в узы, побиваемы камнями, от меча умирали, скитались среди пустынь в овечьих и козьих кожах, терпели недостатки, бедствия, озлобления. Те, которых недостоин был мир, блуждали в пустынях, в горах, по пещерам и ущельям земли, несмотря на то, что были свидетельствованы верой, делами и исцелениями, которые руками их совершала благодать Божия. Видно, сам промысл Божий, лучшее что предзревший, допустил сим мужам потерпеть это, чтобы чрез страдание одних обрели спасение в Боге другие. Исход дела и показал это. Но когда сии дивные мужи были выше тяготевшего над ними бедствия, Люций в недоумении дал совет начальнику военного отряда сослать в ссылку тех, которые почитались отцами монахов, а отцами их в то время были Макарий египетский и соименник его александрийский. Этих мужей действительно изгнали на один остров, где между жителями не было ни одного христианина. На том же самом острове находилось капище и при нем жрец, которого все там жившие почитали, как Бога. Когда боголюбивые мужи прибыли на тот остров, все тамошние демоны пришли в страх и смущение. Вместе с тем случилось еще вот какое событие: дочь жреца вдруг сделалась бесноватой, начала неистовствовать и все ниспровергла. Удержать ее и успокоить было никак невозможно. Она громко кричала тем святым мужам: зачем, говорит, пришли вы и отсюда выгонять нас? По сему случаю, св. мужи силой полученной ими от Бога благодати явили и там свою силу, ибо, изгнав беса из девицы и оставив ее отцу здоровой, они чрез это обратили к Христовой вере и жреца, и всех жителей острова, а идолов тотчас низвергли и капищу дали вид храма, в котором приходящие крестились и с радостью учились христианской вере. Так-то гонимые за веру в единосущие, те дивные мужи и сами сделались славнее, и других спасли, и веру более утвердили.

 

ГЛАВА 25
О слепце Дидиме



В то же время явил Бог и иного верного мужа, судив ему быть свидетелем своей веры. Тогда процветал дивный, красноречивый и славный всякою ученостью муж Дидим. Еще в молодых летах, знакомясь с первыми основаниями учения, он подвергался глазной болезни и, страдая глазами, потерял зрение. Но бог, вместо чувственных очей, дал ему разумные, ибо чему не мог он выучиться при помощи глаз, тому научился посредством слуха. Быв с детства весьма способен и имея прекрасную душу, он опередил и тех, у которых, кроме способностей, было еще острое зрение. Дидим легко изучил правила грамматики, риторике научился еще скорее, Перешедши же к наукам философским, он дивно усвоил диалектику, арифметику, музыку, — вообще, все науки философов слагал в душе так, что легко мог противостоять тем, которые изучали их при помощи глаз. Да и не это только, но и божественное учение Ветхого и Нового Завета знал он так хорошо, что издал много книг: продиктовал три книги о Троице, истолковал книги Оригена о началах и сделал на них примечания, в которых признает эти книги прекрасными, говоря, что ученые напрасно спорят, стараясь обвинить сего мужа и охулить его сочинения — они даже не могут понять мудрости этого человека. Кто хочет узнать многоученость и пламенность души Дидима, тот узнает это, читая написанные им книги. Говорят, что с Дидимом, еще во время Валента, встретился Антоний, когда, преследуемый арианами, из пустыни приходил в Александрию. Узнав о мудрости сего человека, он сказал ему: «Не смущайся, Дидим, что лишился чувственного зрения, ибо у тебя не стало глаз, которыми смотрят комары и мошки; лучше радуйся, что имеешь глаза, которыми смотрят ангелы, которыми созерцается Бог и воспринимается свет Его». Впрочем, это сказано Дидиму боголюбивым Антонием еще прежде сего времени, а в это время Дидим явился величайшим поборником веры: он спорил с арианами, разрушал их софизмы и обличал лукавые и ложные их речи.

 




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница