София как посредник между философской и личной жизнью Владимира Соловьева



Скачать 423.73 Kb.
страница1/5
Дата28.07.2018
Размер423.73 Kb.
ТипГлава
  1   2   3   4   5

Глава 3
София как посредник
между философской и личной жизнью Владимира Соловьева


3.1. Неклассические черты творчества Соловьева (общий взгляд)

В этой, последней главе нашей работы мы возвращаемся в широком смысле слова к соловьевскому тексту — к тексту его жизни не в меньшей мере, чем к собственно письменному и печатному наследию. Мы хотели бы напомнить, что нас, собственно, интересует прежде всего целостность Соловьева, непрерывность между его жизнью и творчеством. Именно это мы имели в виду во вступлении к работе, когда говорили, что первоочередное значение при интерпретации софийной темы имеет для нас вопрос: какое отношение софийная тема имеет к выживанию этого человека в этой стране? И теперь, в начале этой главы, нужно бы сказать несколько слов о смысле «непрерывности между жизнью и творчеством» как раз в свете проблемы выживания.

Соловьев — автор, принадлежащий в значительной мере уже неклассической философской традиции. Если классическая философия осознавала себя как способ обоснования культуры, притом, что ценность самой культуры не ставилась под вопрос (конечно, у разных авторов, как у Гегеля и Канта, например, «обоснование культуры» имеет совершенно разный смысл), то неклассическая философия начинает с сомнения в необходимости самой культуры, ибо культура опознается ею как гигантская машина по производству отчуждения. Именно таков был пафос европейских «мастеров подозрения», большинство из которых, между прочим, жили не после Соловьева, а прежде или одновременно с ним, как Маркс и Ницше; даже Фрейд начал публиковаться еще при жизни нашего философа. В тот же ряд можно поставить и Кьеркегора, и рефлектирующих литераторов вроде Бодлера или Оскара Уайльда.

Каждый из них по-своему обнаружил исчерпанность представления о культуре как о спасительном арсенале форм и как о бастионе духа; каждый по-своему осуществил критику культуры. И сам факт осознания недостаточности культуры автоматически выбрасывал этих людей и за пределы академического сообщества, и в значительной мере — за пределы сообщества морального. Среди многих направлений критики культуры, начатой в XIX веке, мы сейчас упомянем одно: критику классической эстетики, осуществлявшуюся не столько теоретически, сколько практически1.

Классическая эстетика (гегелевская или даже шеллинговская) была философской теорией искусства и уже поэтому — апологией искусства как формы культуры, как некоего хранилища, где духовность помещена в надежные и прочные формы, как в дубовые коньячные бочки, причем сама прочность стенок здесь выступает залогом качества продукта. Мы, конечно, утрируем, но только для того, чтобы резче обозначить смысл критики классической эстетики: критика ставит под вопрос, прежде всего, наличие стенки между культурой и жизнью, искусством и жизнью, текстом и жизнью.

В какой-то мере эта критика предвосхищалась романтическим жизнестроительством, но подлинную радикальность, обоснованность и жесткость она приобрела именно после экспериментов над собственной жизнью, проведенных теми же Кьеркегором, Бодлером, Уайльдом, Ницше… Всякий раз речь шла о создании некоего стиля, ритма, стратегии выразительности, которая одинаково захватывала собственно «культурное» наследие автора и саму его жизнь, превращенную в артефакт и предъявленную для обозрения.

В наши дни такая стратегия все еще в какой-то мере удивляет и шокирует, хотя она уже многократно размножена сначала в мире контркультуры, а потом — и просто-напросто культуры массовой. Опыты Уайльда или Бодлера действительно предвосхищают опыты «сверхзвезд» XX века, всякие опыты — подлинные и поддельные, удачные и не очень. Мы упоминаем об этом только для того, чтобы создать правильный фон для восприятия нашей главы. Нам важно подчеркнуть: если иметь в виду перспективы неизвестного Соловьеву, но известного нам исторического ряда, то эксцентричный русский философ неожиданно оказывается в том же ряду, что и Оскар Уайльд, Ницше, Андрей Белый. Более того — в том же ряду, что Сальвадор Дали, или Борис Виан, или Джим Моррисон — а там и «Секс Пистолз», и Фредди Меркьюри, и так далее.

В качестве кого он входит в этот странный ряд? В качестве человека, о котором говорили, что он воздействовал на общество не столько даже конкретными текстами, сколько своим образом (имиджем) и стилем жизни в целом; «человека, как бы ходившего с большой коричневой египетской свечой» (выражение Андрея Белого). В качестве того, кто однажды «показался в обществе в одеяле», а также препирался с морскими чертями и контактировал с Софией. Одного этого хватило бы, чтобы опознать Соловьева среди провозвестников постмодернистской в широком смысле слова культуры: перед нами, как минимум, ярко выраженный эксцентрик и стилизатор жизни.

Но это значит, что проблема единства жизни и творчества для Соловьева должна ставиться так же, как она ставится для других подобных фигур: Соловьев — один из тех, кто изобретает новую культуру на ходу и проверяет ее действие на себе, как врач проверяет лекарство. Риск при этом, конечно, смертельный.

Замечания, сделанные в этом разделе, нужны были главным образом для того, чтобы уточнить перспективу, в которой видится соловьевское наследие. Поэтому намеченная типология здесь не разрабатывается и не обосновывается: довольно и того, что мы обозначили интуитивно ясную возможность, по крайней мере, гипотетически поместить Соловьева в ряд эксцентриков и стилизаторов. Своеобразие Соловьева в этом ряду, кстати, в значительной мере может быть объяснено через своеобразие русской философской культуры вообще, поскольку она с самого начала демонстрировала существенно неклассические черты, будучи связана с задачей критики готового европейского культурного образца.

Мы хотим сказать, что русская философия вообще может рассматриваться как форма самокритики европейской культуры. Правда, ее отстраненная позиция способствовала подчас тому, что вместо самокритики получалась инвектива в адрес «чуждого образа мыслей». Вообще говоря, инвективный тон способствует не сознательной эксцентрической стилизации, а вполне серьезному, даже слишком серьезному культурному консерватизму, который, правда, извне все-таки с необходимостью смотрится как шутовской маскарад. Так было, как известно, с попытками славянофилов хомяковского поколения «одеваться по-русски».

Но как раз к Соловьеву, подлинному русскому европейцу, это не относится. Он достаточно самоироничен, чтобы опознавать моменты стилизации в собственной жизненной практике, способен на гиперболическое самопародирование, одним словом, на ироническую игру, которая напоминает о романтизме и постромантизме уайльдовского типа столько же, сколько о модернизме и постмодернизме.

И эта ирония захватывает, в том числе, и Софию; более того, мы взялись бы утверждать, что многозначность Софии может быть адекватно оценена только с учетом этой иронической двусмысленности отношения Соловьева к своей возлюбленной. Действительно, мистик и «рыцарь-монах», как выразился Блок, Владимир Соловьев отнюдь не был фанатиком. И, как мы говорили выше, есть основания думать, что именно этот не-фанатический элемент, гарантированный ироническими обертонами соловьевской софиологии, спасает философскую софийную тему от вырождения в заурядную религиозную, и притом еретическую проповедь.


Каталог: files
files -> Истоки и причины отклоняющегося поведения
files -> №1. Введение в клиническую психологию
files -> Общая характеристика исследования
files -> Клиническая психология
files -> Валявский Андрей Как понять ребенка
files -> К вопросу о формировании специальных компетенций руководителей общеобразовательных учреждений в целях создания внутришкольных межэтнических коммуникаций
files -> Русские глазами французов и французы глазами русских. Стереотипы восприятия


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница