Социальный смысл онтологии эстетического



страница5/26
Дата10.05.2018
Размер2.6 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
§2. Социальное как общий фон онтологии эстетического в досократовских эстетических учениях. Социальный атомизм Демокрита и Эпикура
Эстетическая компонента античной философии лежит равно на поверхности и в глубине этого типа философствования, является его сутью и формой, ее естеством и плотью, альфой и омегой.

Достаточно вспомнить, что античная философия, а значит и философия как таковая, философия вообще родилась как онтология и одновременно как эстетика. А.Ф. Лосев пишет об этом: «Античная эстетика даже не оформилась в специальную науку, а навсегда осталась только учением о самом же бытии или, точнее, теорией выразительных сторон самого же бытия» [51, с. 150]. В другом месте исследователь говорит о том, что античная эстетика явилась для онтологии «завершающим и оформляющим моментом» [Там же, с. 151]. Лосев собрал богатейший материал, подтверждающий бытийственную природу эстетического для всей огромной греческой философской традиции. Само рождение философии во многом связано с проблемой соотношения вещи и идеи как ее бытийственного начала, а их совпадение всегда понимается как красота. Мифопоэтическая форма многих философских текстов буквально образует их эстетическое содержание.

В некотором смысле можно даже сказать, что в мироощущении греков эстетическое начало предваряет всякую философию. Например, вряд ли можно говорить о философии Гомера, а вот о его эстетических представлениях можно говорить вполне содержательно. Эта возможность связана с тем простым фактом, что Гомер создает эпос – поэтическую форму мифа, а миф представляет собой синкретический способ освоения человеком мира, в котором эстетическое начало присутствует совершенно очевидно.

Когда А.Ф. Лосев говорит, что мифология не есть поэзия [78, с. 57-71], он прав лишь наполовину, а именно, если понимать под поэзией только один определенный вид искусства. Если же понимать поэзию широко, как понимали ее Барт, Бродский или Хайдеггер (как любое «выведение существенного в непотаенность красоты», как пойесис, как любое про-из-ведение, как dichtung), то миф, безусловно, несет в себе поэтическое начало. Например, такая единичка, клеточка мифа, как любое мифологическое имя, представляет собой целый и целостный пластический образ (например, Эдип – «распухшая нога» – образ, за которым стоит вся судьба героя, весь мир Эдипа). Возможно, именно по этой причине у всех богов и самых значительных мифологических героев несколько имен.

У Гомера есть вполне определенные представления об эстетической основе греческого космического мироздания. Как известно, для Гомера любое порождение (созидание, творчество) есть техне, искусство, а любое искусство в то же время – техне, ремесло. Техне – от слова ticto – рождаю. Рождает космос, рождает жизнь, рождает любой демиург (мастер). В этой рождающей способности космос, жизнь, человеческое мастерство тождественны, а сама такая способность – изначальная основа мироздания. Значит, творчество, рождение прекрасного – бытийственная характеристика греческого мира в целом, а гомеровская эстетика представляет собой самый первый, еще не философский, но уже как-то помысленный вариант онтологии. Это какая-то своеобразная почти практическая онтология, рождающаяся в гомеровских гекзаметрах. Вообще тот факт, что мифу удается придать поэтическую форму (ритм, метр, меру), уже говорит о том, что миф стал не просто стихийным движением, но и культурной формой как таковой. Эта форма несет на себе или держит собой определенное культурное содержание. Она придает некоторые устойчивые культурные очертания чувству эпического спокойствия и ощущению живой жизни, взаимодействию аполлоновского и дионисийского начал. Именно поэтическая форма оснований греческого мироощущения задает некоторую целостность и единство всем проявлениям космического или эпического начал греческой жизни, и за гомеровским греком начинает прорисовываться образ полисного человека. Так из поэтики мифа как культурной формы прорастают контуры будущей социальной организации, которая пока, конечно, никак не осознается самими греками.

Красота, по Гомеру, вещественна в совершенно буквальном смысле слова: это обволакивание, облечение тонкими струями золотистого тумана или дождя, натирание елеем, умащивание маслами, облечение волшебным поясом Афродиты и т.п. Все эстетические «вещи», необходимые для красоты, берутся, как видим, из природы. Это простые компоненты Космоса и именно в силу этого их совокупность получает со временем название косметики. Чтобы быть красивым, гомеровский грек наносит на себя красоту, добавляет ее к своему телу, физически и вещественно-телесно облекается ею.

Облечение может быть и «внутренним», тогда это вдохновение, буквально, вдыхание Аполлоном или музами в человека творческого начала. Не забудем, что Аполлон, музы, Афродита – бог и богини, которые сами телесно воплотили в себе красоту. И вещество, и боги – самые бытийственные начала для гомеровского грека.

Таким образом, мифологическое мироощущение полно поэзии и именно в этом своем качестве оказывается дофилософским духовным и деятельным основанием философской эстетической онтологии античного мира.

Мифологическое мироощущение греков обладает еще одной существенной особенностью, на основе которой вырастают и принципы греческого философствования, и, по большому счету, целое философское направление, далеко отстоящее по времени от своей духовной прародины. Речь идет об ощущении «живой жизни», ставшем общекультурным основанием философии жизни и материалом для философских открытий Ф. Ницше, В. Вересаева, Вяч. Иванова и др.

Но для начала это переживание стало культурной основой собственно греческой философии, которую тоже уже можно в этой связи назвать философией «живой жизни» (Ницше, Вересаев). В этой философии мир мыслится как Космос, прикрывающий (с помощью людей) таинственным и чудесным покрывалом Майя ужасы природного и исторического хаоса. В. Вересаев специально подчеркивает бесконечный восторг перед жизнью, присутствующий в мироощущении грека несмотря на то, что тяготы жизни ему хорошо известны. По Вересаеву, греки не едят, а вкушают божественную пищу, пьют священную воду, не спят, а падают в объятия Морфея. Он подтверждает это ощущение многочисленными иллюстрациями из «Одиссеи», когда у читателя создается, например, впечатление пышного пира царей или даже пира богов, на котором на самом деле один царь угощает другого козьим сыром и божественным луком, посыпанным священной мукой. Прислуживает за столом богоподобная Гекамеда, и только из примечаний можно узнать, что она – простая рабыня. Венчает пир кубок со священным вином приамнийским, в десять раз разбавленным водой.

Это ощущение совершенства живой жизни, восторг перед ее одновременной простотой и сложностью стали эмоциональным подтекстом почти всей греческой философии и выразились в известном платоновско-аристотелевском принципе удивления перед гармонией мира.

Изначальная онтологическая эстетичность присуща греческой философии и в соответствии с принципом калокагатии. Практически вся греческая традиция полагает бытие как благо, представляющее собой триединство добра, истины и красоты. Платон, рисующий идеальное государство, не ищет в нем ни абсолютной справедливости, ни, тем более, счастья для всех людей, как это происходит обычно в более поздних утопиях. Его интересует истинное государство как соответствующее своей собственной идее, а по принципу калокагатии одновременно еще и прекрасное и несущее добро (благо) своим гражданам.

Еще одним существенным основанием эстетической природы античного мышления выступает принцип единства и борьбы аполлоновского и дионисийского начал. Это единство, по Ницше, зародилось в недрах природы, до и независимо от всякого искусства и даже от человека вообще. Уже изначально борьба Аполлона и Диониса осознавалась как художественная драма космических стихий, и только потом, в руках людей принимала форму различных искусств. Победа Аполлоновского начала нашла свое завершение в классической греческой пластике, воплотившей спокойную красоту божественного покрывала Майя и прекрасный сон человечества, тогда как дионисийское начало нашло себе выражение в трагической музыке, воплощавшей стихии Хаоса и порывы человеческих страстей, захватывающих и опьяняющих.

Разными вариантами соединения аполлоновского и дионисийского начал объясняются многие феномены греческой культуры (эпос, трагедия, лирическая поэзия), в том числе и некоторые идеи философии.

Пифагорейскую школу, просуществовавшую в греческой культуре более тысячи лет, А.Ф. Лосев назвал «эстетикой конечных числовых структур». В этой традиции эстетика снова представляет собой онтологию, основу основ философского знания. Онтологически-эстетический характер пифагорейства начинается с простой мысли о числе как гармоническом теле [см. 51, с. 158-161]. Современному человеку иногда нелегко вернуться к этой самой простой позиции, она успела стать непонятной и отдает мистикой. В действительности же, помимо и выше всякого мистического в эстетике пифагорейства присутствует и фундаментальное рационалистическое начало, и позиция эстетически укорененного здравого смысла. Речь идет о простейших клеточках-основаниях, элементарных единичках прекрасного: чтобы человек был красив, у него для начала, должно быть все в порядке, в норме: две руки, две ноги, одна голова и т.д. Чтобы Судьба делала свое дело, сестренок-Мойр должно быть не десять или двадцать пять, а именно три, не больше и не меньше. Вот почему число – «идея тела» (позже эту логику унаследует Платон). По этой же причине и боги – числа, и Космос – число, и души – числа, и искусство – число. И как только мы произнесли слово «число», так прозвучит «гармония».

Кроме того, числовая гармония напрямую соединяет, уравновешивает Аполлона и Диониса. Бесконечная демоническая творческая мощь Диониса должна получить свой предел и – за счет этого – определенность. Прекрасное не может быть безграничным. Творение становится прекрасным на границе, грани, на пределе. Наконец, пифагорейская эстетика вслед за Дионисом совершает движение «от нерасчлененных хаотических потенций природы (космоса) к расчлененному, завершенному и гармонически цельному организму (выделено мной – Т. Ш.)» [см. 51, с.160].

Пифагор первым заговорил и о гармоническом звучании Вселенной: музыка сфер, самая гармоничная в мире музыка, порождается звучанием каждой из планет, движущихся по своей определенной орбите. Слияние этих звуков воспринимается человеком как полная тишина, по тому же принципу, по которому мы не замечаем звучания ни хорошо отлаженного механизма, ни здорового организма. Как известно, для греков их живой прекрасный Космос как раз и представляет собой организм, и как всякий живой и совершенный организм, он умеет работать бесшумно.

Самые ранние попытки милетцев найти мировое первоначало сопряжены с мифопоэтическими образами воды и воздуха, которые суть не вещества, не физические сущности, а метафоры, символы. Вода – символ жизни, всего живого, подвижного, текучести, изменчивости. Воздух – символ легкости, пустоты, которая впускает в себя все абсолютно атомы, микрокосмы, символ края, предела, о-предел-енности всех вещей. Фалес, определивший бога как то, что не имеет ни начала, ни конца, первым вышел на определение красоты как проявления бесконечного в конечном. Тогда мир Фалеса прекрасен, потому что он представляет собой произведение бога, а красота мира – это его онтологическая характеристика.

В таком же ключе гераклитов огонь – мифопоэтический символ горения мира и сгорания человеческой жизни, единство вечной изменчивости и неизменности в своей красоте (как пламя костра, которое, всегда меняясь, неизменно остается завораживающе прекрасным).

Гармония вселенной, по Гераклиту, составлена как единство противоположных начал: огня и логоса. Это натянутая наподобие тетивы лука или струн лиры гармония скрытого напряжения. И снова гармония – основа основ космического мироздания, то есть его онтологическая характеристика. Верна и обратная теорема: все онтологические характеристики мира – не что иное, как красота. Красота у Гераклита – это вообще все: огонь, «мерами возгорающийся и мерами угасающий»; логос («огненное слово»); душа с ее сухим горячим блеском; вечность в образе играющего дитяти. Красота – весь Космос с его ритмикой и мерой; с единством стихии непрерывного становления и существованием устойчивых вещей, вечное уничтожение и новое появление всего. Наивной и беспечальной назвал эту эстетику А.Ф. Лосев.

В элейской школе Парменид, первым открывший для философии проблему бытия, говорит стихом (характерно, что греческие философы вообще, судя по всему, иначе и не умели). Он не обходится без поэтических образов Богинь: неумолимая Ананке «держит бытие в оковах предела», т.к. бытие должно быть законченным, а Мойра «приковала его», чтобы оно оставалось «целокупным и неподвижным».

Открыв среди всех прочих мыслей такую, которая выводит нас за пределы субъективности, мысль, совпадающую с бытием, Парменид испытывает «поэтическое воодушевление»; для воплощения своего открытия он создает поэму. Важно и то, что именно такая, объективная мысль, сам факт ее существования как раз и вызывает у Парменида поэтические порывы. Онтологическая мысль, а не всякая мысль вообще – эстетична.

В пластических образах Парменид выражает философскую мысль о том, что «бытие есть, небытия же нет». Лосев обращает внимание еще и на то, что метафоричность этих образов (свет, сферичность, блаженство) сведена к минимуму, в котором образность обращается в символичность.

Вернемся еще раз к мысли о том, что Пармениду для выражения своего важнейшего метафизического открытия понадобилась поэма. Здесь, может быть, впервые в истории философской мысли срабатывает открытый Хайдеггером закон: истина не может иначе быть выведена в непотаенность, не может иначе обрести свою полноту, кроме как приняв форму красоты. А это значит, что философия вообще по природе чревата красотой (впрочем, как и наука), философская истина требует адекватной прекрасной формы. Когда-то позже красота истины будет достигаться стройностью и строгостью логических построений, а пока, на самых ранних этапах становления философской мысли, средством выражения ее красоты будут служить мифопоэтические образы.

Как видим, вся додемокритовская эстетика онтологична или, наоборот, вся античная онтология не только по форме, но и по содержанию глубоко, сущностно эстетична. Везде присутствует гармония Космоса как спеленутого Хаоса.

В то же время античный Космос – скрытая и не всегда осознаваемая форма социума, не что иное, как очень большой, предельно выраженный полис. Полис, в свою очередь, представляет собой разросшееся тело родовой общины, поэтому и Космос наполнен родовыми, кровнородственными связями, почти природными взаимодействиями, которые еще только пытаются принять форму общественных отношений и сразу же заново о-естествляются греческим мышлением. Получается, что в скрытой и неспецифической форме космическая эстетическая онтология греков уже представляет собой своеобразную онтологию социального и несет в себе социальные смыслы. Социальность располагается в космологической картине мира в качестве незаметного, почти природного фона. Этот фон вряд ли заметен для самих греков, вряд ли осознан и тем более осмыслен. Тем не менее, тема полисной жизни, безусловно, предполагает целый спектр своеобразных сопряжений эстетического фона их мировидения и его пока еще только угадывающегося социального содержания.

Так, например, грекам хорошо знакома логика оестествления-разъестествления. Б.В. Марков пишет, в частности, о том, что греки специально культивировали в человеке способность и готовность предстать перед согражданами обнаженными, продемонстрировать свое «государственное тело». Это тело – символ открытости гражданина навстречу полису. Как речь гражданина на Агоре должна быть открытой, так и тело его должно быть обнаженным. От грека требовалось выражение открытости по отношению к своим согражданам как в речи, так и в поведении. Что еще более интересно, эта целенаправленно воспитываемая способность спокойно и уверенно держаться обнаженным в присутствии сограждан воспринимается как некоторое искусственно создаваемое надприродное, полисное, и в этом смысле, социальное качество. «Готовность предстать без одежды перед согражданами считается признаком цивилизованной личности, которая отличается от закутанных в одежду варваров», – пишет Б.В. Марков. [93, с. 27].

Такое же социальное происхождение имеет культивирование у греков «любви мужчины к мужчине». Как известно, это явление имеет много вариантов интерпретации, начиная от платоновского и заканчивая современными. А.Ф. Лосев объяснял это явление спецификой устройства греческого войска. Возможно, это была своеобразная форма государственной дружбы. Важно то, что в любом случае этот эрос «не является естественным архаичным влечением. Напротив, поскольку он искусственно культивируется и теоретически обосновывается, постольку предполагает значительную работу, направленную на вытеснение более древней тяги к женщинам и семейной жизни» [Там же, с. 26].

Многие «странности» греческой культуры, не всегда понятные современному человеку, объясняются стремлением выстроить своеобразную форму искусственного, сверхъестественного, полисного, а значит, социального начала. Но это только половина дела. Грекам надо было еще доработать эту логику до своего собственного предела: то, что искусственно делает человека гражданином государства, должно стать для него естественным. Греки каким-то образом, ощущают специфику человеческого как искусственного: посадишь оливу, вырастет олива. Посадишь скамейку… Вместе с тем греки чувствуют также и то, что человек очень быстро оестествляет свое искусственное начало, создавая некоторую новую, чисто человеческую естественность, а за этим уже стоит задача созидания новой искусственности.

Средством и «механизмом» создания этой новой, социальной естественности у греков всегда было то техне, которое сейчас мы называем искусством. Например, чтобы выстроить культ обнаженного прекрасного тела, нужна была скульптура, изображающая божественно прекрасных людей или человечески прекрасных богов.

Интересно, что среди греческих философов, пожалуй, один – Эпикур – постиг именно скульптурный, пластический характер греческих богов. Это боги, которые «похожи на людей, живут в межмировых пространствах действительного мира, имеют не тело, а квази-тело, имеют не кровь, а квази-кровь и, пребывая в блаженном покое, не слышат никакой мольбы, не заботятся ни о нас, ни о мире, и которых почитают ради их красоты, их величия и их совершенной природы, а не ради какой-нибудь корысти» [95, с. 46].

Маркс в докторской диссертации писал о том, что многие смеялись над богами Эпикура, и напрасно. Все становится на свои места, если понять, что это «пластические боги греческого искусства». Скульптура бога не слышит мольбы и не заботится о нас, и именно статуи люди почитают ради их красоты и величия. Здесь можно обнаружить исток эстетического отношения как такового, но и не только это. Для создания культа прекрасного живого человеческого тела понадобилась скульптура. Искусство пластики, с одной стороны, разъестествляет ставшую естественной в обществе искусственную «закутанность» варваров, а с другой стороны, о-естествляет ставшую искусственной обнаженность.

Чтобы выстроить другой культ – культ любви к юношам, опять же потребовалось искусство. Только помимо скульптуры на эту задачу работали еще и «философские произведения», например, диалоги Платона. В обоих случаях само искусство при этом воспринималось как что-то естественное, как продолжение порождающей мощи космоса, как техне, в пределе совпадающее с пойесисом. Значит, социальность как искусственная форма человеческой жизни создавалась и укреплялась естественными средствами искусства. Возможно, именно поэтому и воспринималась она всегда как нечто естественное, как продолжение и человеческое завершение художественной работы Космоса.

Для создателя атомизма Демокрита эстетика начинается с утверждения самобытности и оригинальности каждого атома, будь то человек, вещь или художественное произведение. Лосев называет его учение эстетикой «непрерывной подвижности неделимых структур». Важно то, что эта неделимость проистекает из совершенства и законченности атомов, а не просто из их «мельчайшести». Атом Демокрита – любое физическое тело, любой неделимый по причине своего совершенства организм, абсолютно любого размера. Самый большой атом, как известно, мир, Космос. Атом – единство материального и идеального начала, а это для греков уже всегда художественное произведение. Единство физики и геометрии, а геометрия выводит нас к телам-числам, возвращает к пифагорейству и снова помещает в круг эстетического.

Демокрит идет в своей эстетике дальше и глубже пифагорейцев: его атомы пребывают в пустоте. И это небытие атомов – не ничто, а фон и граница их бытия. Пустота в качестве границы придает атому чеканную форму, о-предел-ивает его. На границе атома и пустоты живет совершенство: граница, грань, граненый, филигранный. Ювелирная работа Пустоты!

Добавим, что демокритовы атомы, как известно, всегда находятся в движении. А.Ф. Лосев говорит в этом ключе о «хореографической эстетике» «вечно пляшущих атомов», об «узорчатом геометризме» космоса. Речь идет уже не просто о красоте тел, но и о красоте движений, а в пределе и о красоте движения как такового, что существенно расширяет диапазон и углубляет смысл онтологии эстетического в философии Демокрита и в античной философско-эстетической традиции в целом.

Поскольку атомы Демокрита находятся в состоянии свободного падения, весь Демокритов космос прекрасен еще и как красота свободы. Конечно, от Демокрита до «Свободы на баррикадах» или до статуи Свободы – огромный и временной, и смысловой интервал. Тем более замечательно, что греческий философ, по-видимому, оказался первым, кто понял, что свобода прекрасна еще и сама по себе, в силу собственной особой красоты. Этому пониманию не помешало даже то, что свобода у Демокрита жестко завязана на необходимость и представляет собой скорее всего ее высшее проявление. Геометрический танец атомов прекрасно отрепетирован.

Атомистическое понимание мира не может не иметь особого социального подтекста. Хорошо известно, что демокритовский атомизм – другая сторона космизма, и уже в силу этого он имеет полисное и в этом смысле социальное происхождение. Через эстетику атомизма буквально вливается в философский дискурс Античности представление о красоте свободного грека как индивидуального участника полисной жизни: именно здесь, именно в таких условиях востребована и реализуется красота свободы.

Несколько нарушая историческую последовательность, но в русле известной традиции сравним эстетические аспекты «натурфилософии Демокрита» и «натурфилософии Эпикура».

Достаточно сказать, что натурфилософия Эпикура еще в меньшей степени, чем натурфилософия Демокрита может быть названа натурфилософией. Если для Демокрита атомистическая природа человека и Космоса все же еще представляет некоторый частный, предельный случай материала для натурфилософского учения, то эпикуреизм явно социален. Это учение о свободном отклонении, заложенном в качестве закона в природу движения атомов, не случайно постоянно ассоциируется (у Маркса, в частности) с процессом становления отдельного и в своем роде целостного человеческого индивида. Возможно, здесь может идти речь даже об отдельных сторонах становления свободной индивидуальности. По поводу отклоняющихся от необходимой прямой атомов Эпикура Маркс пишет: «…непосредственно сущая единственность только тогда реализована по своему понятию, когда она имеет отношение к другому, которое есть она сама, если даже другое противостоит в форме непосредственного существования. Так, человек перестает быть продуктом природы лишь тогда, когда другое, к которому он имеет отношение, не есть отличное от него существование, но само есть отдельный человек, хотя бы еще не дух. Но чтобы человек, как человек, стал своим единственным действительным объектом, для этого он должен сломить в себе свое относительное бытие, силу страстей и голой природы. Отталкивание есть первая форма самосознания»[95, с. 47] . Необходимое движение атомов по прямой Маркс называет относительным бытием, тогда как отталкивание – реализацией свободы.

Досократические эстетические учения абсолютно онтологичны, и на первый взгляд, это онтологии вне- или досоциального характера. В действительности, все они уже завязаны на социальность, «замешаны» на ней, только это пока не осознается ни греческими философами, ни, тем более, простыми жителями полиса. Момент осознания социальной природы эстетической онтологии присутствует в мироощущении грека в форме отождествления общества и государства. Практической формой такого отождествления выступает полис.


Каталог: f18 -> bin files
bin files -> Образование в человеческом измерении
bin files -> Философская антропология
bin files -> Учебное пособие по курсу эстетики для студентов философского факультета Казань 2009
bin files -> Программа дисциплины введение в специальность цикл дс. Р. 07 Специальность 020100 философия Принята на заседании кафедры философии
bin files -> История зарубежной философии (античная философия)
bin files -> Программа дисциплины общая теория систем цикл дс. Р. 07 Специальность 020100 философия Принята на заседании кафедры философии
bin files -> Ибрагимова З


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница