Социальный смысл онтологии эстетического


Глава III. Эстетика социального. Феномен эстетизации социальной реальности



страница19/26
Дата10.05.2018
Размер2.6 Mb.
ТипКнига
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   26
Глава III. Эстетика социального. Феномен эстетизации социальной реальности

Наша связь с миром позволяет нам вырваться из мира.

Эмманюэль Левинас.
§ 1. Социальное как бытие
Социальная реальность человека в современном мире вряд ли самый подходящий материал для эстетизации. Не менее трудно представить себе, что социальное хотя бы в какой-то степени обладает характеристикой бытия вообще и человеческого бытия в частности. Современное общество воспринимается скорее как некая помеха человеческому творчеству и свободе, как нечто уродующее человека, как пространство бесчеловечности и зла.

Получается, что в заявленной теме все – проблема. В какой мере о социальном можно говорить в категориях бытия? В какой степени можно мыслить эстетику социального? Насколько эстетическое начало общественной жизни вообще, современной тем более, носит для человека бытийственный смысл? Не является ли эстетизация современной социальной реальности всего лишь подслащенной пилюлей для больного героя нашего времени? Действительно, даже самые страшные явления современности подвержены разнообразным вариантам эстетизации.

Не случайно иногда прозаические социальные феномены описываются метафорически. Бодрийяр, например, описывает в эстетических концептах феномен массового общества. В этих описаниях неожиданно воспроизводится плотиновская эстетика социального космоса. Только в отличие от Плотина у Бодрийяра Космос находится на земле, и в нем вращаются земные «тела», представляющие собой эстетические абстракции социальных образований. Самой главной из таких абстракций оказывается «молчаливое большинство» – масса. Это «черная дыра, куда проваливается социальное», она «поглощает все излучение периферических созвездий Государства, Истории, Культуры, Смысла» [15, с. 7, 8].

Работа Бодрийяра – очевидное свидетельство того, что эстетизация социальной реальности не совпадает с ее художественным описанием и тем более «воспеванием». Это очень сложный и многоликий процесс динамики самой общественной жизни людей со своими острыми углами и тонкими гранями. Беньямин пишет, например, о том, что кинематограф эстетизирует политику, и первыми «кинозвездами» становятся политические деятели, обращающиеся к массе через технические средства (сегодня мы сказали бы, через СМИ) [см. 13]. Дело не только в том, что на киноэкране зритель видит художественный образ войны, а в том, что «после кино» и «после искусства фотографии» сама война становится кинематографичной и фотогеничной. Уже без объектива становится видно, что «на нейтральной полосе цветы необычайной красоты», и что солдаты принимают смерть, которая «на миру красна». Эстетические категории в данном контексте не миметичны, они существуют в форме реальных человеческих отношений и артикулируют своеобразную сферу эстетического, которая крайне редко становилась особым предметом философии. Речь идет об эстетике социального. Традиционно в классической философии и эстетике сравнивалась красота в искусстве и красота в природе (Гегель, Чернышевский, Вл. Соловьев). «Красота в обществе» – такая постановка вопроса была бы, пожалуй, абсурдной, если бы не социокультурные аспекты красоты человека.

Если еще дополнительно заострить вопрос до проблемы красоты общества, его социальных институтов, общественных отношений и социальных вещей, то придется признать его нетривиальность. Роль эстетического начала в общественной жизни людей и не очевидна, и не изучена. Достаточно вспомнить Руссо, полагавшего, что науки и искусства играют в обществе роль цветов, которыми человечество украшает цепи своего рабства. Но в то же время именно Руссо высказал по сути постмодернистскую идею о том, что можно создать настоящее истинное искусство, и это будет искусство жизни, искусство жить по-человечески, причем именно в обществе. Искусство человека быть общественным существом. Идея Руссо, конечно, осталась непроверенной гипотезой, но она может иметь глубокий социальный смысл в том случае, если общественное, социальное является для человека хоть в какой-то степени – бытием.

Красота общества как такового – постановка вопроса, которая вполне может показаться странной. Можно сказать, что традиции такой постановки вопроса в истории философской мысли практически не существует. Видимо, так получилось потому, что общество нельзя определить, минуя природу общественных отношений. Вспомним хотя бы марксово: Общество – «сам человек в его общественных отношениях» [97, ч. II, с. 222], а последние суть «социальная материя, в которой нет ни грана вещества» (Маркс). За этот несубстратный характер социального плохо зацепляется красота. Как уже говорилось, она не может быть чисто метафизической реальностью. Она должна быть еще и хотя бы в какой-то мере чувственной, телесной. Вот почему прекрасными могут быть различные формы общественных отношений (социальные институты, социальные вещи, идеи и человек как личностная форма общественных отношений).

Говорить о прекрасном обществе как таковом не удается. Но существует одна форма мысли, которая взяла на себя эту сложную задачу – представить общество в его несубстратной всеобщей определенности как прекрасное. Этой формой мысли является социальная утопия. Именно в ней идеально представлено общество как таковое, как самый главный и всегда на данный момент завершенный продукт всеобщего труда человека и человечества по созданию собственных человечных отношений. Показательно, что утопия существует, как правило, в форме литературного (шире – художественного) произведения. Действительно, известны утопии в виде литературных и публицистических текстов, также не чуждых некоторой доли художественности, утопии-песни, утопии-фильмы. Существуют утопии-символы (гербы, логотипы, рекламные плакаты, слоганы). Таким образом, утопия как выражение метафизической природы прекрасного общества сама существует лишь в адекватной своему назначению эстетической форме. Значит, и здесь искусство (шире – художественная деятельность) выполняет онтологическую задачу, точнее задачу воплощения и выражения социальной онтологии эстетического.

Интересно, что и антиутопия в таком контексте имеет эстетически-онтологический смысл. Как греческая трагедия, по Лосеву, совершается на особом пространстве орхестры с тем, чтобы в жизни ей не было места (пространства и времени), так и антиутопия: злое и страшное, достроенное до эстетической формы гротеска, как бы очищает, освобождает от себя жизнь. Конечно, очень важен общий настрой, пафос или идея анти-утопии. Подобно трагедии, она, по всей вероятности, может быть как пессимистической, так и оптимистической. Анти-утопия показывает, как не должно быть или как не может быть «по вероятности или необходимости» (Аристотель). Анти-утопия вскрывает безобразное в обществе, но «безобразный предмет прекрасен, поскольку он прекрасно создан» (Эриугена). Художественная форма анти-утопий демонстрирует исковерканный и оболганный, но все-таки идеал, что видно иногда уже просто в названии: «Мы» (Замятин), «Зияющие высоты» (А. Зиновьев) и т.п.

Теперь попробуем посмотреть на проблему с другой стороны. Если утопия представляет собой действительную всеобщность социального как Прекрасного, то в этом – оправдание утопии. В этом – серьезность ее социальных задач, ее человеческий смысл и онтологическая миссия. Получается, что оправдание утопии снова представляет собой некоторый особый случай оправдания – красотой.

***


Социальное как бытие – подобная постановка вопроса никогда не была традиционной для классической философии или социологии. Просветители и романтики, Шиллер и Кант – все считали, что современное им общество лишь искажает природу человека, разрушает ее, нарушает человеческую целостность. Бытийственные характеристики человека в этой связи никогда не искались в обществе как таковом, но лишь в отдельных его сферах – морали, искусства, духа, – которые воспринимались не как общественные, а как надобщественные или внеобщественные сферы.

Собственно говоря, только Гегель и вслед за ним Маркс напрямую поставили вопрос именно в таком несовместимом ракурсе – общественного как бытия. Но перед ними не стояло проблемы доказательства бытийственной природы социума в том смысле, в каком обычно говорят о бытии современные философы, прошедшие школу «онтологического поворота» (метафизический характер бытия, его трансцендентность, абсолютность). Для Гегеля бытие общества есть инобытие абсолютной идеи, форма проявления мирового разума, и в силу этого бытийственость социума полностью укладывается в принцип тождества бытия и мышления и в этой логике не требует доказательств.

Что касается Маркса, то для ситуации философствования, в которой он находился, наиболее проблематичным было обоснование социального как определяющего начала жизни общества и человека, а не как некоего абсолюта, нездешнего и отчасти потустороннего1. Бытие определялось как совокупность общественных отношений, в первую очередь, материальных. В некоторых других контекстах общественное бытие понималось шире, как реальный процесс жизни людей, в отличие от мыслей об этой жизни [99, с. 14].

Ленин объясняет эту логику Маркса чисто дедуктивно: если основной вопрос философии – вопрос о соотношении бытия и сознания, то этот же самый вопрос применительно к общественной реальности будет выглядеть как вопрос о соотношении общественного бытия и общественного сознания. Таким образом, категория общественного бытия появляется в марксизме почти автоматически и обозначает прежде всего противопоставленность бытия – сознанию. Но именно в силу конкретизации темы бытия применительно к обществу и человеку появляются новые продуктивные оттенки смысла категории общественного бытия.

В итоге общественное как бытие человека получает в марксизме достаточно весомое обоснование. Речь идет об общественной природе и сущности человека, об общественных отношениях как живой ткани социальной материи, которая не содержит в себе «ни грана вещества» и в этом смысле сверхчувственна и буквально мета-физична. Общественное бытие предстает в марксизме как некоторая объективность, в условиях которой разворачивается сознательная деятельность людей. В этом смысле у общественного бытия есть «свои законы», подобно тому, как они есть у любви и мысли, памяти и веры, совести и счастья – у всех тех абсолютов, которые традиционно относились философией к феномену Бытия.

Кроме того, общественное как бытие человека всегда понималось в марксизме в плане «складывания», в плане некоторой исторической перспективы: как момент движения к подлинной человеческой истории, как процесс формирования некоей «подлинной» социальности. Речь шла, например, о коммунизме, равном натурализму и равном гуманизму [98, с.116]. Замечательно, что с точки зрения Маркса процесс складывания этой социальности, в своей исторической перспективе совпадающей с человечностью, совершается в обществе постоянно, как вечное движение становления [Там же].

И все же, как возможно, чтобы в развитом классовом обществе, представителем которого был Маркс, выстроенном на принципе тотального отчуждения, антагонизмах, неравномерности развития разных групп населения, стран и регионов, на войнах и жесточайшей эксплуатации огромной части человечества, социальное имело бытийственный характер?

Прежде всего, акцентируем еще раз мысль о том, что общественное бытие – сфера, где складываются общественные отношения как конкретно-исторические формы деятельности людей. Категория формы всегда несет на себе некоторый оттенок эстетического начала, и этот оттенок тем более усиливается, чем более речь идет о сознательном, намеренном создании каких-либо общественных структур. «Вступление» в те или иные общественные отношения всегда представляет собой бытийственный момент в жизни человека, поскольку здесь случается факт очередного наполнения и развития сущности человеческой личности.

В этом абстрактном смысле социальное как бытие есть в первую очередь бытие-для-человека. Человек как родовое существо включает в себя меры-мерки всех вещей, вращающихся в его социальном универсуме. Но те перевертыши, которые с ним при этом происходят, объяснимы лишь в логике опосредования общественными отношениями как социальными формами его деятельности. Именно в человеческих общественных отношениях человек может вести себя как свинья, собака, корова, дуб, орел, пень, дерево, – иначе говоря, не по-человечески. Заметим, что в характере этих перевертышей уже кроется эстетическое начало, поскольку все они представляют собой художественно-образные характеристики человека.

Важно, что имплицитно в этой каше «перевертышей» присутствует своя императивная логика: не должен человек быть собакой или лошадью. Он должен быть человеком. Социальное пространство эстетического (или эстетическое пространство социального?) как бы заставляет человека возвращаться к своим бытийственным характеристикам в форме действия комического начала. Здесь звучит ирония и гротеск, шутка и сатира, а в целом насмешка (или улыбка?) социума по отношению к своим представителям.

За пределами традиции Гегеля-Маркса в природе социума тоже обнаруживается нечто, позволяющее мыслить общественное как бытие. Во-первых, общество способно удерживать в себе некоторый минимум бытия. Например, закон обеспечивает минимум справедливости; наука – минимум истинности; памятник, традиция – минимум памяти. Во-вторых, в обществе так много недолжного, непрекрасного, недоброго и несправедливого, что оно заставляет размышлять о должном и прекрасном и т.д. и иногда даже действовать ради их достижения. Как написала в дипломной работе студентка О. Шкердова, социальное провоцирует бытие. Возможно, любовь потому и разгорается, что ей всегда угрожает смерть, разлука, война, запрет, невозможность быть.

Социальные институты общества тоже создают иногда своей деятельностью своеобразные «провокации» бытия. Так, например, верность Закону, служение Родине, дело Партии воспринимаются иногда как высший человеческий долг, как нечто метафизическое, нечто настолько важное для человека, что этому нечто вполне может быть приписан статус бытийственности.

Важно еще и то, что человек сам – иногда сознательно, иногда не очень – строит искусственные (материальные) органы своей онтологической или метафизической сущности. Например, вступает в официальный законный брак. Например, официально и открыто принимает какую-либо веру. Присягает. Дает клятву, осуществляет или принимает дар. Во всех этих и многих других случаях человек выстраивает как бы органы поддержки и пролонгирования своих бытийственных проявлений. Вечно любить, как сказал поэт, невозможно, но я пытаюсь длить свою любовь. Безвозмездный дар – нравственный поступок, но я хочу юридически закрепить его эффект. Красивая свадьба – не попытка ли это закинуть крючок из повседневности в бытийственность, чтобы было, о чем жалеть, чтобы было, что терять в случае гибели любви?

Конечно, все хорошо понимают, что иногда все эти способы удержания бытия срабатывают, а иногда и нет. В этом смысле было бы точнее сказать, перефразируя мысль Ортеги-и-Гассета: общественное – вечная возможность бытия. Иногда усилиями человека эта возможность превращается в действительность, а при отсутствии этих усилий неизбежно принимает абстрактный характер. Интересно, что успех этих усилий во многом зависит от того, насколько человек будет поддержан другими людьми. И один человек способен держать на себе бытие. Но тогда его жизнь превращается в подвижничество, в несение своего креста, а сам он – в героя. Если же удается сделать так, чтобы в соответствии с человеческой природой бытийственное начало жизни держалось некоторым сообществом (пусть даже ризомного характера), то складывается буквально феномен общественного бытия. Не случайно Ж.-Л. Нанси однажды назвал общество «совместным бытием».

Иногда метафизические абсолюты человеческого бытия вдруг проявляются в обычной повседневной жизни не «благодаря», а как бы вопреки социальному. Любовь, по меркам общества, как правило, случается не к месту и не ко времени. Мы не очень склонны помнить о том, что обстоятельства, обострившие любовь Ромео и Джульетты и превратившие ее в драму, имеют социальную природу.

Итак, общественное не беспроблемно, но все же сопрягается с бытием.

Для этого сопряжения должно сложиться необходимое условие – существование человека в форме личности. Не случайно процессы рождения социальности и формирования личности идут в европейской истории достаточно синхронно.

Личность представляет собой во всей структуре общества нечто вроде катализатора бытия. Если признать, что человек способен хотя бы в какой-то мере и форме быть субъектом самого себя, другого или Другого, то эти способности характеризуют его как личность, сколько бы мы ни говорили о ее кризисе в современном мире. С одной стороны, личность всегда сгусток, сплав социального, узелок в сети общественных отношений, а с другой стороны, – специфическая форма существования человеческого в человеке. Для личности социальное представляет собой универсальную и уникальную форму наших ввязываний в человеческое. Социальное становится тем каналом, который позволяет нам дотянуться до метафизического: социальные институты и вещи «связывают нас с людьми, сообществами, историей и сверхъестественным» [70, с. 23]. Социальное одновременно держит нас в мире и дает возможность выйти за его пределы.

Любая форма неизбежно несет на себе печать эстетического начала. Но в данном случае эстетическая компонента общественного бытия многократно усиливается, т.к. в условиях становления мировой цивилизации колоссальный рост субъективного человеческого начала постоянно воспроизводит проблему формы исторических событий. Сравним хотя бы такие простые вещи: принципы естественного права формируются фактически один раз навсегда, а содержание общественного договора постоянно меняется. Людям «открытого общества» постоянно приходится заново передоговариваться относительно устройства его институтов, норм и живых общественных отношений.

В ситуации многообразия возможностей общественного развития проблема чистой формы общественного бытия выходит на первый план.



Каталог: f18 -> bin files
bin files -> Образование в человеческом измерении
bin files -> Философская антропология
bin files -> Учебное пособие по курсу эстетики для студентов философского факультета Казань 2009
bin files -> Программа дисциплины введение в специальность цикл дс. Р. 07 Специальность 020100 философия Принята на заседании кафедры философии
bin files -> История зарубежной философии (античная философия)
bin files -> Программа дисциплины общая теория систем цикл дс. Р. 07 Специальность 020100 философия Принята на заседании кафедры философии
bin files -> Ибрагимова З


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница