Социальные и гуманитарные предпосылки кризисных явлений в мировом и российском высшем образовании



Скачать 109.55 Kb.
страница1/5
Дата05.02.2018
Размер109.55 Kb.
  1   2   3   4   5


Социальные и гуманитарные предпосылки кризисных явлений в мировом и российском высшем образовании.

1

Кризис системы образования и воспитания, ставший характерной приметой современности, в полной мере затронул и Россию. Анализируя состояние отечественного образования, важно отметить, что в России кризис системы образования выражает общемировые тенденции, но имеет и свои особенности, являющиеся следствием социально-экономических и политических трансформаций. Система образования в значительной мере характеризуется формализацией и бюрократизацией, снижением авторитета знаний, девальвацией престижа интеллектуального труда и общей дегуманизацией образования. Кризис образования, по мнению многих специалистов, является не временным переходным этапом, а устойчивым состоянием системы образования. Проблема образования и воспитания должна рассматриваться в контексте глобальной проблемы человека.

Исследования высшего образования требуют междисциплинарного подхода, взаимодействия представителей многих дисциплин, включая социологов, политологов, психологов, экономистов и историков. Представители педагогических наук традиционно занимались исследованиями в области начального и среднего образования и лишь недавно начали проявлять интерес к высшему образованию. В силу своего междисциплинарного характера, а также недостаточных исследований, специализирующихся на проблемах высшего образования, последнее как область научных исследований не имеет устоявшейся собственной методологии и вынуждена заимствовать её из других научных дисциплин. В этом, по мнению ряда авторов, есть как положительные, так и отрицательные стороны. Это, в частности, затрудняет создание специализированных сообществ исследователей, ориентированных на изучение высшего образования. Ощущается недостаток финансирования исследований. Результаты большинства исследований в области высшего образования формально не публикуются в виде стандартных книг и журналов, и поэтому малодоступны, а в ряде случаев, (например, результаты исследований, проведённых Всемирным Банком) – засекречены. (6,7).

Однако, несмотря на все указанные трудности в последние годы наблюдается заметное расширение исследований высшего образования. Подобный факт обусловлен целым рядом причин.

Во-первых, расширением так называемых «институтских исследований». По мере расширения высших учебных заведений усложнилась их организационная структура, усилилась подотчётность перед органами государственной власти и общества. При этом у них естественно значительно возросли потребности в объёме информации о себе самих (тенденции приёма. Успеваемость студентов, данные о преподавателях и административном персонале и т.п.) Вузовские научно-исследовательские подразделения появились в тысячах высших учебных заведений во всём мире. В США, Англии, Канаде, Японии они в настоящее время имеются во всех крупных университетах.

Во-вторых, создание при университетах некоторых стран (пока немногочисленных) центров и департаментов по подготовке специалистов и исследователей в области высшего образования. В США около 100 университетов предлагают программы в области высшего образования.

В-третьих, рост потребности правительств в информации о научных исследованиях, необходимой для планирования высшего образования, распределения ресурсов. В некоторых странах созданы НИИ высшего образования, финансируемые из государственного бюджета.

В-четвёртых, проведение научных исследований университетскими ассоциациями (Совет школ последипломного обучения в США, Конференция ректоров, в учебных заведениях в Германии, Европейская ассоциация университетов, Международная ассоциация университетов и др.)

По мере развития центров и агентств, занимающихся проблемами управления, координации, политики в области высшего образования, появились специализированные периодические издания и создавались другие средства распространения знаний о развитии высшего образования. увеличилось издание книг, посвящённых высшему образованию.

Несмотря на то, что большинство стран Западной Европы входит в Европейский Союз и достигли высокого уровня интеграции в сфере экономики, науки, культуры, в социальной сфере, включая образование, было бы ошибкой рассматривать системы высшего образования этих стран как единое целое. Это связано с тем, что многие из них сохранили свои глубокие исторические корни, традиции, научные особенности, духовные ценности. Поэтому при их исследовании важно не стать на путь поиска одинакового, тождественного между ними, а стремиться оценить их различия (6,7).

Западные специалисты выделяют три этапа научных исследований в области высшего образования.

Первый – «этап роста». Шестидесятые годы характеризовались закреплением в политике высшего образования принципов социальной справедливости, широкого доступа к высшему образованию, и так называемой «плановой эйфорией». Особый акцент при этом делался на «производственные функции» высшего образования.

Второй период. Этот период известный немецкий исследователь высшего образования Тайхлер назвал периодом «потери грандиозных концепций» 1970-80 г. г. Правительства больше не могли и не хотели инвестировать в высшее образование. Выпускники испытывали трудности в поисках работы, особенно специалисты в области государственного управления, услуг, а также выпускники педагогических вузов.

Третий период начался в 80-е годы. Это этап поиска новых концепций развития высшего образования. Дидактика высшего образования не получила до сих пор импульса для развития в сильную учебную дисциплину, поскольку преподавательский состав вузов получает продвижение как правило по результатам научной деятельности т.е. подразумевается, что его педагогическая квалификация является самоочевидной. Без собственной области обучения кадров, исследования высшего образования в Западной Европе не в состоянии обеспечить себя необходимыми специалистами и продолжают набирать их из других дисциплин. К основным направлениям исследований в области высшего образования относятся следующие тематические разделы.



  1. Роль и функции высшего образования. Проблемы изменяющейся роли высшего образования в процессе перехода от элитной стадии к массовой. Социальные потребности и требования рынка труда являются ключевыми темами этой группы исследований. Роль дифференциации в системе массового или всеобщего высшего образования. Влияние различных альтернативных моделей образования. Влияние увеличения доли лиц с высшим образованием в совокупной рабочей силе. Возникает проблема разработки новых учебных планов и программ для новых профессий, адаптация к изменениям, происходящим в студенческих контингентах, соответствия выпускников требованиям рынка. Организация обратной связи между рынком труда и высшим образованием, уточнение функций и целей последипломного обучения.

  2. Характер знаний и учения. Темы исследований, входящих в эту группу, являются отражением рефлективного характера исследований высшего образования Западной Европы. В частности исследуются: - влияние политики в области высшего образования на преподавательский и научно-исследовательский персонал высших учебных заведений, его ценности и повседневную жизнь; - учебные дисциплины и их теоретическая роль; - педагогическая профессия и педагогическая карьера; - взаимосвязь между обучением и научными исследованиями в системе высшего образования; - взаимосвязь между общим и профессиональным образованием. В этой же группе могут исследоваться вопросы генерирования знаний в дисциплинарном и междисциплинарном контексте, вопросы интеграции знаний в обществе и вопросы научной политики.

  3. Механизмы координации между обществом и высшим образованием. По мере разрастания системы высшего образования происходит пересмотр его координационных механизмов. Сопоставляются различные формы правительственного вмешательства в дела высшей школы и их последствия. Исследуется возможность применения в области высшего образования рыночных механизмов. Возник вопрос о конкуренции, что она означает и какова её роль в системе высшего образования. Каким образом должен координироваться процесс разработки учебных планов и программ с теми, кто в них заинтересован, как должны быть организованы оценка и контроль качества. Не менее важным для исследования являются и вопросы о том, каковы роль преподавателей и научно-исследовательского персонала в процессе самоорганизации высшей школы, какими должна быть взаимоотношения между ними и административными органами вуза. Важнейшей темой для исследования должны стать стратегическое планирование и разработка разнообразных стратегий высшего образования. По мере того, как высшие учебные заведения всё больше сталкиваются с проблемами оценки и обеспечения качества образования. эти проблемы становятся неизбежными темами исследований. Всё большее значение приобретают такие проблемы как менеджмент, обеспечение выработки решений, набор персонала, подготовка и переподготовка менеджеров для высших учебных заведений (6,7).


2
На некоторые наиболее проблематичные точки высшего образования в современном обществе указывает известный теоретик постмодернизма З. Бауман (Индивидуализированное общество М., «Логос», 2002) (2). Он подчёркивает, что в современном обществе люди вынуждены как бы играть одновременно множество игр. Более того, в каждой из этих игр правила постоянно меняются. Наше время характеризуется разрушением рамок и ликвидацией образцов. Причём всех рамок и всех образцов без предварительного уведомления, наугад. В таких обстоятельствах обучение, дающее знания о том, как нарушать общепринятый порядок, как избавиться от привычек и предотвратить привыкание, как преобразовать отдельные части опыта в неведомые прежде образцы – приобретает высшую адаптивную ценность. Люди в эпоху постмодернизма должны уметь не столько находить скрытую логику в хаосе случайных событий, сколько без промедления уничтожать сохранившиеся в их сознании модели и срывать искусно оформленные картины. Жизнь всё более начинает принимать облик калейдоскопа. Жизненный успех и рациональность людей в эпоху постмодернизма зависит от скорости, с которой им удаётся избавиться от старых привычек, а не от скорости приобретения новых, подчёркивает З. Бауман. В такой ситуации становится уже неясно, кто выступает в качестве учителя, а кто действует как ученик, кому принадлежит знание, предназначенное для передачи, кто становится его реципиентом, а также кто решает, какие знания подлежат распространению и достойны усвоения. Со времён Просвещения образование воспринималось как строго структурированная система, в которой управляющие занимают чётко определённые позиции и обладают всей полнотой инициативы. Сегодня складывается во многом противоположная ситуация. З. Бауман убеждён в том, что ощущение кризиса, порождающее поиск нового самоопределения, а в идеальном случае и новой идентичности – мало связано с ошибками педагогов и теории образования. Мир, в котором вынуждены жить люди в эпоху постмодернизма с точки зрения классического модерна, просвещения – смесь патологий, либо признак развивающейся шизофрении. Нарастающая масса новых неконтролируемых явлений объявляется аномалиями и отклонениями.

З. Бауман останавливает своё внимание на кризисе университетского образования. Подобный акцент от оправдывает той ролью учредителя стандартов образования, которая была предписана университетам, закреплена за ними и до определённой степени выполнялась ими на протяжении современной истории. Поскольку современная цивилизация изначально была ориентирована на действия, на изменение прежнего порядка вещей, то в результате этого носители знания приближались к власть предержащим. Центральное место знания и его носителей обеспечивалось, с одной стороны, национально-государственной опорой на руководящие принципы и основополагающие ценности. С другой стороны, практикой культуры, предписывающей отдельным личностям строго определённые роли. В обоих случаях ключевую роль играли университеты, где создавались ценности, необходимые для социальной интеграции. Сегодня положение радикально изменилось. С одной стороны, современные национальные государства повсюду отказываются от большинства интегрирующих функций и передают их силам, которые уже не способны сами контролировать. К тому же они оставили на милость нескоординированных рыночных сил формирование культурных иерархий. В результате, на исключительное право наделять авторитетом людей, активно проявивших себя в поиске нового знания и его распространении, на право, которое ранее было даровано государством исключительно университетам, претендуют другие учреждения. репутации всё чаще приобретаются и теряются за пределами университетских стен, а роль научного университетского сообщества, суждения которого ранее имели важное общественное значение, снижается.

Но и этого удара по статусу и престижу университетов оказалось мало. Вслед за ним институты всех уровней обучения обнаруживают, что некогда бесспорное право определять критерии профессиональных навыков и компетентности быстро ускользают из их рук. В наше время, когда все: студенты, учителя, учителя учителей – имеют равный доступ к видеомагнитофонам, подключённым к Интернету, когда последние достижения научной мысли, должным образом переработанные, адаптированные к требованиям учебных программ, легкие для использования, продаются в каждом магазине компьютерных игр – кто осмелится утверждать, что претензия на обучение несведущих и помощь потерявшим ориентиры является его естественным правом? Именно открытие информационных каналов показало, насколько реальное влияние учителей опиралось на коллективно принадлежавшее им право осуществлять контроль над источниками знания.

Это также показало, в какой мере их авторитет зависел от права формулировать «логику обучения» - последовательность, в которой обрывки и фрагменты знания могут и должны быть предложены и усвоены. Когда эти исключительные права оказались разрегулированными, доступными всем, претензия академического сообщества на то, чтобы быть единственным прибежищем всех, кто привержен высшему знанию, становится всё более пустым звуком, заключает З. Бауман.

Но и это ещё не всё. Постоянная технологическая революция превращает обретенные знания и усвоенные привычки из блага в обузу. Навыки нередко теряют свою применимость и полезность быстрее, чем происходит их усвоение и подтверждение университетским дипломом. В таких условиях краткосрочная профессиональная подготовка, пройденная на рабочем месте, становится более привлекательной. Тем более, подчёркивает З. Бауман, что полноценное университетское образование не способно не только гарантировать, но даже обещать пожизненную карьеру. Возникает подозрение, отмечает З. Бауман, что если наплыв в университеты ещё не сократился достаточно резко, то это в значительной мере обусловлено их неожиданной ролью временного убежища в обществе, поражённом хронической безработицей. Университеты позволяют молодым людям на несколько лет отложить момент столкновения с жестокими реалиями рынка труда.

Всё, что сделали университеты в последние 500 лет, имело смысл либо при ориентации на вечность, либо в рамках доктрины прогресса (соответственно, либо в рамках религиозного спасения души, либо в рамках проекта Просвещения). Модерн развенчал идею вечности, а постмодерн – идею прогресса. Современное фрагментарное время враждебно представлениям об опыте, который как вино, облагораживается с годами, о навыках, которые как дом строятся этаж за этажом, о репутации, которая подобно денежным сбережениям накапливается годами и приносит всё большие проценты. Само право научных сообществ и их членов на высокий престиж и исключительное положение подтачивается на корню, констатирует З. Бауман. Одним из важнейших предметов гордости университетов эпохи модерна была предполагаемая связь между приобретением знаний и нравственным совершенствованием. Наука, как считалось, является наиболее мощным гуманизирующим фактором. Наряду с эстетическим вкусом и культурой она облагораживает человека и умиротворяет общество. После ужасов ХХ в. порождённых именно наукой, такая вера кажется смехотворной и преступно наивной. Знак равенства, традиционно ставившийся между знанием, нравственностью и благосостоянием решительно стёрт. Тем самым перестал существовать основной аргумент, подтверждающий претензии университетов на общественные фонды и высокое к себе уважение, заключает З. Бауман (2).


3
Современная эпоха заставила по-новому осмыслить научное знание. Наука Ренессанса и просвещения были делом немногочисленных избранных одиночек. Как правило ею занимались действительно незаурядные, энциклопедически образованные личности, которым к тому же посчастливилось заручиться поддержкой. В том числе и материальной, у сильных мира сего. Кроме того, наука ХУ111-Х1Х в. в. была прежде всего наукой естественной. Именно физика, механика, химия – стали образцами построения научного знания, своеобразными его эталонами. Сконцентрировавшись на объекте познания, они в силу указанных обстоятельств, могли не задумываться о его субъекте. Это был период счастливого детства классической науки, когда она была свободна от рефлексии творящих её субъектов. Эти субъекты выступали в роли как бы абсолютных, отождествляя себя с Единым Высшим Субъектом. Не случайно считается, что именно монотеистическая религия в действительности стимулировала бурный рост научного знания в Европе. Классические европейские учёные именно так и осмысляли свою деятельность – понять то, как Бог устроил этот мир. Но постепенно круг людей, занимающихся научными исследованиями расширялся. В конце концов, наука превратилась в достаточно рутинную технологию, в которой задействована масса анонимных участников. В результате вопрос о субъекте познания в науке, из чисто патетического перешёл в реальную практическую плоскость (13, 14).

Постмодернистская философия возникла в конце 70-х годов как антитеза духовной культуре, базирующейся на ценностях и идеалах просвещения, и выдвинула в качестве инструмента анализа понятие «языковой игры». Данное понятие было введено Л. Витгенштейном для того, чтобы подчеркнуть, что «говорить на языке – компонент деятельности или форма жизни». Постмодернистская философия выступает с критикой науки, которая обвиняется в обезличивании и отчуждении человека. разум не только утрачивает всякую универсальность, но превращается в характеристику лишь одной языковой игры, в некий симулякр, скрывающий подлинные мотивы и интересы. Языковые игры не соединимы друг с другом, подчиняются различным правилам – которые можно менять в ходе игры и которые не могут притязать даже на минимальную степень обще-значимости и общеобязательности. Тем самым осуществляется релятивизация не только научных суждений, но и этических оценок и норм – они превращаются в локальные сделки, которые не могут и не должны иметь объективного и обязательного значения. Т.е. в пределе нет никаких правил, принципов, законов. Всё решается здесь и сейчас между конкретными участниками сделки. Всё острее становится проблема осознания того, кто, в каких условиях и с какими целями получил данное знание и каков, следовательно, его статус. Наличие договоров в научных сообществах относительно того, что считать истиной нашло выражение в представлении о сменяющих друг друга парадигмах. Таким образом, при анализе научного знания, одной из важнейших проблем является реконструкция субъекта его получения. Деконструкция субъекта позволяет скомпрометировать конкретное знание, показать ограниченность его применения, ситуации, когда оно просто абсурдно (13,14).

Поскольку одним из стержней высшего образования всегда считалась трансляция научных знаний, всё сказанное выше имеет первоочередное значение для организации полноценного учебного процесса. Особенно выпукло данная проблематика выступает в сфере гуманитарного и социального знания. Трагикомизм современной кризисной ситуации в социальной науке продемонстрировал в одной из публикаций А.В. Юревич – директор Центра науковедения Института Истории естествознания и техники РАН (22).

Как указывает А. Юревич, научные статьи либо не издаются вообще, либо издаются достаточно быстро. Именно данное обстоятельство порождает представление о том, что статьи нужны для быстрого распространения научной информации. На самом же деле это большое заблуждение. Один из наиболее известных исследователей информационных процессов в науке Де Солла Прайс убедительно продемонстрировал, что почти половину статей, публикуемых в научных журналах, вообще никто не читает, кроме самого автора и редактора, а более или менее значительный круг читателей находит лишь один процент статей. Но если львиную долю научных статей вообще не читают, то возникает резонный вопрос: для кого они вообще публикуются и, вообще, для кого существуют научные журналы? Ответ очевиден, заключает А. Юревич: для авторов и редакторов. Научные журналы существуют для того, чтобы учёные могли публиковать в них свои статьи, а редакторы подрабатывать, исправляя в них грамматические ошибки. Вовлечённый в гонку публикаций, иронически продолжает А. Юревич, учёный должен решить, читать ему или … писать. Поскольку на то и другое у него просто не хватит времени. Следовательно, те, кто считается учёными – это, по определению люди, сделавшие выбор в пользу второго – т.е. решившие писать, а не читать. Читатели же вымываются из науки путём естественного отбора, поэтому основную часть научных статей никто не читает, ввиду физического отсутствия читателей, то есть учёных читающего типа. А один процент научных статей, которые всё-таки кто-то читает – следствие того, что вымывание читателей происходит не единовременно и прежде чем погибнуть в качестве учёных они всё же успевают что-то прочитать (22).

Здесь можно усмотреть парадокс. Большинство научных статей содержит ссылки на другие научные статьи, которые авторы вроде бы прочитали, а стало быть, они должны уметь не только писать, но и читать. Но это тоже заблуждение, зло иронизирует А. Юревич. Во-первых, многие учёные опираются в своих текстах лишь на ту литературу, которую прочитали в студенческие годы, когда ещё не были учёными, то есть людьми, вовлечёнными в гонку публикаций. Во-вторых, та литература, которая цитируется, или используется авторами статьи каким-либо иным образом, совсем не обязательно им прочитана. Существует приём так называемого вторичного использования, состоящий в том, что можно прочитать всего одну книгу, а потом цитировать описанные в ней работы. Есть аннотации. реферативные сборники и т. п. позволяющие узнавать содержание научных статей, не читая их, и, таким образом, переваривать за час до ста единиц научной продукции. Существуют и другие примеры, позволяющие авторам статей делать вид, что они перечитали большое количество научной литературы, которую на самом деле в глаза не видели. Содержание научной книги, саркастически отмечает А. Юревич, как и любое другое содержание большого значения не имеет. Во всяком случае, установлено, что содержание книг, то, о чём именно учёный пишет, никак не коррелирует с его продвижением по службе. Большим начальником может с равным успехом стать и изучающий крыс и стремящийся перевоспитать человечество. К тому же хорошо известно, что автора всегда понимают не так, как он сам того хочет, а написанное никогда не эквивалентно прочитанному. Именно этот факт лежит в основе современной герменевтики, да и вообще текст, некогда рождённый автором. В дальнейшем ведёт самостоятельное и независимое от него существование. Текст создан не для единственного адресата, а для сообщества читателей (если его никто не читает, это не изменяет ситуацию), которые понимают и интерпретируют его не так, как автор. Но и в процессе своего рождения текст достаточно автономен от автора, который хочет написать одно, а пишет совсем другое. А. Юревич приводит следующие примеры, позаимствованные им из научных статей.


Что пишется

Что имеется в виду

Давно известно, что

Хотя не оказалось возможным найти точные ответы на поставленные вопросы

Три образца были отобраны для детального изучения

Имеет большое теоретическое и практическое значение

Утверждается, представляется, считается что

Общепринято, что

Наиболее надёжными следует считать результаты, полученные Н.


Я не удосужился запастись точными ссылками

Эксперимент провалился, но я считаю, что, по крайней мере, смогу выжать из него публикацию

Результаты, полученные на других образцах, не дали никакой почвы для выводов и прогнозирования

Интересно для меня

Я считаю

Ещё двое отличных ребят думают также как я

Он был моим аспирантом


Признание обществом высокого качества научной работы наиболее непосредственно связано с присуждением учёных степеней. А. Юревич пишет, что каждый ребёнок знает: для того, чтобы сделать научную карьеру, надо защитить диссертацию, хотя не всякий взрослый понимает зачем в действительности это нужно. Бытует мнение. Что подобная традиция идёт с тех дано забытых времён, когда учёные степени в нашей стране уважались, за них платили приличные деньги. Например, в хрущёвские времена зарплата среднестатистического кандидата наук была в 3,5 раза, а доктора наук – в 5 раз выше средней зарплаты по стране. Теперь за учёные степени практически ничего не платят, но многие по-прежнему стремятся их получить. За последние годы защит не стало меньше, даже наоборот (21).

Этот парадокс, в самом деле, проще всего выдать за атавизм, списать на консервативность и приверженность архаичным традициям. Но дело не только в этом. Какие, например, традиции могут быть у свежеиспечённых бизнесменов, на долю которых приходится пятая часть защищающихся кандидатских диссертаций? Или у политиков, среди которых считается просто неприличным не иметь учёной степени, причём непременно докторской? Российская наука обогатилась такими докторами наук как В. Жириновский, Г. Зюганов, И. Рыбкин, В. Ресин и др. (21).

Философы различают, указывает А. Юревич, знание-для-себя и знание-для-других. По большому счёту, знание – ничто, если окружающие не ведают, что ты им обладаешь. А как дать им понять, что ты – светоч знания? Лучший способ – предъявить диплом кандидата или доктора наук. Человек, облачённый знанием-для-других, то есть дипломом – это уже совсем другой человек. Возьмём того же политика. Если он просто рассуждает на экономические или политические темы, это его очень уважаемое, но всё же личное мнение. Если же он делает это, будучи доктором или, на худой конец кандидатом экономических, политических или социологических наук, его личное мнение автоматически превращается в суждение эксперта. Ведь эксперт – это человек, высказывающий своё мнение (как правило за деньги и немалые) от имени науки. Поэтому учёные степени, хотя и не дают, как прежде прямых дивидендов, но приносят дивиденды косвенные – и политикам, и бизнесменам, и многим другим.

Процедура подготовки и защиты диссертации, эпатирует читателя А. Юревич – это путь к банкету, и все её промежуточные этапы куда менее существенны. Если вы сподобились написать либо позаимствовать у кого-то уже готовый и лучше неопубликованный текст, этим дело не заканчивается. Вам придётся подготовить ещё один, состоящий из многочисленных справок о том, где и когда вы родились, где учились, чем занимались и т.п. Что же касается текста, то есть того, что вы представляете в качестве самой диссертации, то он большого значения не имеет. Правда, в ряде наук существует не очень удобный для соискателей ритуал: прежде чем написать текст, надо провести какое-нибудь исследование. То есть сходить на какое-нибудь предприятие, например, в школу, на завод или в коммерческую фирму, задать работающим там несколько вопросов – всё равно каких, а затем подсчитать корреляции между их ответами с одной стороны и. скажем, их полом, возрастом, образованием, любимым занятием их бабушек и т. п. – с другой. При этом важно не то, какие вопросы и кому задаются, а то, чтобы этих людей было побольше и, главное, чтобы правильно были подсчитаны коэффициенты корреляции.

Если вы не знаете, что такое коэффициенты корреляции, и вообще относитесь к той многочисленной категории гуманитариев, которая умеет писать, но не считать, вам лучше подготовить не эмпирическую, а теоретическую работу. В большинстве гуманитарных наук существуют два вида теоретических работ. В первом случае автор, последовательно опровергнув все теории, существующие в его области, строит свою собственную теорию (или обещает её построить), демонстрируя, что в его науке все поголовно дураки, кроме него. Во втором – автор собственной теории не выдвигает, а развивает теорию своего начальника, друга или просто уважаемого учёного, показывая, что все остальные – дураки. Второй вариант предпочтительнее, подчёркивает А. Юревич, поскольку, строя свою собственную теорию, автор вынужден доказывать, что дураки все, включая и его начальника, а это может помешать не только защите, но и карьере. История свидетельствует, что научные воззрения учёных почти всегда совпадают с воззрениями их начальников, что можно сформулировать как один из фундаментальных науковедческих законов (21).



4
По мнению ряда исследователей-обществоведов, в России в 90-е г. г. активно продолжалась антиинтеллектуальная политика, свойственная предшествующему советскому периоду. Её плодами являются растущее пренебрежение к интеллектуалам, безнравственное согласие властей на сотрудничество с Западом, превращение страны в сырьевую колонию (Варзанова Т.И., Воробьёв Г.Г. и др.) (8).

Переориентация новых поколений молодёжи в России на профессии, обеспечивающие не интересную работу, а социальный успех, материальное благополучие – тенденции, сложившиеся ещё до 90-х г. г. Однако в 90-е годы они приобретают новые черты. Содержание и характер будущего труда всё больше отходят на задний план, всё чаще их выбор является случайным. Профиль и даже тип образовательного учреждения определяется не стремлением приобрести интересную, желаемую профессию, а возможность решить материальные проблемы и достичь таких социальных целей, для которых содержание, качество и уровень образования, по существу имеют малое значение. Только каждый пятый выпускник средней школы, планирующий продолжить обучение в вузе. Имеет устойчивые профессиональные установки и профессионально-образовательные намерения. Поэтому, изучая социально-профессиональные ориентации, нельзя судить о них как о профессиональном самоопределении и воспринимать их в качестве результата профессионального выбора. Очень сложный путь от ориентации и планов к конкретным намерениям обусловлен многими социальными факторами. Поэтому ориентации чаще всего не совпадают с намерениями и конкретными действиями молодёжи при выборе вуза.

Оказавшись на периферии рыночных отношений, высшая школа была вынуждена радикально изменить основные формы. социальные технологии и мотивационные механизмы образовательной деятельности, сделать ставку на самофинансирование, регионализацию образовательных функций. Под воздействием новой социальной ситуации радикально изменилась ценностно-нормативная среда высшей школы, в которой естественными и одобряемыми становятся рыночные стандарты поведения в сфере образовательной и научной деятельности, в профессиональном самоопределении.

На один из аспектов этого процесса указывает Э.О. Леонтьева (Социологические исследования № 12 2004 с. 121-129) (11). Как отмечает автор, сегодня уже достаточно общепризнано мнение о том, что в современной России теневые процессы захлестнули не только экономику, но и российское общество в целом. Высшие учебные заведения страны тоже втягиваются в эти процессы (по данным ЮНЕСКО объём коррупции в сфере образования России – 0,5 млрд. дол. в год. По данным МВД России – ещё больше – около 1 млрд. долл. в год.) Практически ни для кого не секрет, что в условиях скромного государственного финансирования. учебные заведения работают как «государство в государстве». Наиболее часто в литературе и СМИ освещаются события, связанные со следующими сюжетами теневой деятельности вузов: организация поступления абитуриентов в вузы; установление сумм спонсорской помощи и распределение внебюджетных средств; распределение доходов от предпринимательской деятельности вузов и, наконец. собственно бытовое взяточничество. Студенты, как правило. не замечают никаких других неформальных отношений в вузе, кроме банального бытового взяточничества. Это объясняется тем. что в отношениях взяточничества студент участвует непосредственно и поскольку другие виды «тени» не касаются его столь явно и напрямую, неформальными он считает, прежде всего те отношения с преподавателями, которые складываются вне вузовского регламента по поводу учебных занятий и форм отчётности по ним. Результаты опросов обнаружили. Что большинство студентов не только признают существование теневых отношений в вузе, но и считают их повседневными, рутинными и даже необходимыми элементами деятельности образовательного учреждения. Показательно, по мнению автора, что во многих интервью студенты выражаются совершенно одинаковым образом: «Это часть нашей жизни».

Популярность и открытость взяточничества в вузах создают видимость тотальной вовлеченности абсолютно всех в теневую деятельность. По мнению большинства студентов, принявших участие в опросах, инициаторами взяточничества являются преподаватели, они диктуют правила игры. Вместе с тем, по мнению студентов, среди преподавателей относительно немного таких, кто «заваливает» любыми способами специально ради получения взятки. С другой стороны, схемы покупки оценок уже настолько рутинизировались в некоторых вузах, что преподаватель, не берущий взятки, вызывает непонимание, неприязнь студентов, которые видят в этом нежелание помочь и, в конечном счёте, не понимают, чего он хочет. Было бы проще купить этот зачёт или экзамен, но поскольку преподаватель не покупается, то получается плохо для студента. Такое непонимание оборачивается подозрением, что педагог не берёт, потому что мало дают. Некоторые студенты открыто заявляют, что гипотетически можно купить абсолютно всех, просто у каждого своя цена, а те, кто не берёт, обязательно продались бы за более крупные суммы. Подобный стереотип, как и любой миф обычно подкрепляется «историями из жизни». «Один мой знакомый долго не мог сдать физику, все говорили: не берёт, не берёт, а потом дали ему 7 тысяч и поставил всё как надо». Такой преподаватель, в представлении студентов, лишает его возможности выбирать между «учить» или «купит», а это нарушает привычную модель поведения и расценивается студентов как непорядочность преподавателя.

В некоторых случаях студенты принимали решение получать образование только потому, что у них, а чаще у их родителей, имеется достаточный для этого заработок, и они «смогут всё купить». Такая модель поведения предполагает принципиально иной механизм взяточничества. Инициативной стороной становится студент, которого никто не вынуждает платить. Он, как потребитель, выбирает товар и заинтересован приобрести его как можно быстрее и как можно дешевле, поскольку настроен, как выражается автор, на «покупки в большом количестве».

Большинство студентов считают, что преподаватели берут взятки не от хорошей жизни, из-за чего почти все опрошенные относятся к ним не только без обиды, но даже с пониманием и жалостью: «Пока преподавателю не будут достаточно платить денег, взяточничество не искоренишь».

В целом, из материалов интервью, портрет преподавателя-взяточника глазами студентов складывается примерно такой: это тип социального неудачника, который не смог в своё время занять хорошие позиции и вынужден теперь перекладывать свои материальные проблемы на студентов. Состояние «вынужденности» подобных действий, понимание того, что человек попал в беду по не зависящим от него обстоятельствам, формирует у студентов отношение сочувствия и желания помочь. С другой стороны, тот факт. что эти проблемы перекладываются на них, тоже невиновных в этом положении дел, вызывает раздражение и негативизм. Такой способ зарабатывания денег, как выразилась одна из студенток, это «подстава» (провокация). В оценочных характеристиках причудливо сочетается и то и другое отношение. «Как лично к человеку – отношусь не очень хорошо естественно. Но можно сказать, что лично для меня это очень удобно, в том случае человека начинаешь уважать, хоть таким способом, но помогает студенту» (11).

Рассматриваемые тенденции имеют место не только в современной России, но и в других частях постсоветского пространства. На это указывает, например, в своей статье В. Астахова (Преподаватель высшей школы как носитель интеллигентности (1). Как отмечает автор, проявляющиеся в данный момент тенденции не внушают оптимизма. К сожалению, выполнение своих прямых профессионально-педагогических функций вызывает у преподавателей растущие затруднения (речь идёт об Украине). В связи с ростом численности студенческого контингента, усилением акцентов на самостоятельную работу и индивидуализацию обучения. резко возрастает учебная нагрузка преподавателей, которая в украинской высшей школе пока не учитывается и не оплачивается в полной мере. Снижение коэффициента (норматива по числу студентов, приходящихся на одного преподавателя (без подкрепления образовательного процесса должной материально-технической базой, не оказывает позитивного воздействия на качество обучения и облегчение преподавательского труда. Повышение заработной платы работникам образования в Украине не слишком улучшило их крайне трудное материальное положение. Необходимость дополнительного заработка заставляет педагогов брать большую учебную нагрузку – до 1,5 и даже до 2-х ставок. Да ещё хорошо, если только в своём вузе, а то ведь приходится бегать по разным точкам. В результате истощение сил, проблемы со здоровьем, невозможность полноценно готовится к занятиям, системно заниматься научной работой и собственным самосовершенствованием (театры, литература, спорт, путешествия). Отсюда снижение общей и профессиональной культуры преподавателя, его уважения к своей профессии. В качестве примера автор приводит данные, согласно которым изучение общей эрудиции магистров и молодых преподавателей харьковских вузов показало. Что многие из них боятся внеаудиторного общения со студентами и их родителями именно по причине недостаточной эрудированности. Из более 500 опрошенных 29% респондентов не смогли назвать ни одного современного американского, 32% - русского, 80% - латиноамериканского, 64% - французского писателей. Украинским поэтам и писателям повезло немного больше.

При оценке качества полученного профессионального образования и педагогической подготовки, более половины опрошенных не смогли объективно определить причины личных профессиональных затруднений. Большую часть вины за свои трудности они возлагают на вуз, снимая с себя ответственность за результаты обучения в нём, что свидетельствует о низком уровне профессиональной рефлексии.

Автор (1) подчёркивает, что социологические исследования фиксируют существенные изменения в ценностных ориентациях преподавателей высшей школы. Высокая ориентация на ценности личного благополучия (здоровье, семья, материальное благосостояние, друзья) демонстрирует большое внимание к собственным нуждам – раньше общественные ценности ставились выше личных. Низкий уровень ориентации на общественно-политические ценности показывает, что спокойное. Независимое существование связано скорее не с надеждами на свободное, демократическое общество, а с благополучием «микромира» (семья, друзья, коллеги). Сознание педагогического корпуса. Отмечает В. Астахова, во многом заполнено иллюзиями и стереотипами, приводящими к возникновению таких состояний, как эмоциональное выгорание, психоэнергетическое истощение. По мнению автора, можно сформулировать несколько мифов, традиционно присутствующих в обыденном сознании и создающих серьёзные проблемы для педагога, в частности преподавателя вуза.


  1. Миф о спокойствии (преподаватель в любой ситуации не должен выходить из себя).

  2. Миф о сдержанности 9преподаватель должен всегда держать дистанцию).

  3. Миф о любви ко всем ученикам, студентам (преподаватель должен проявлять одинаковое отношение ко всем студентам).

  4. Миф о необходимости сокрытия чувств, не поддающихся осознанию (преподаватель должен скрывать свои личные чувства).

  5. Миф о педагогическом самопожертвовании (полная самоотдача работе) (1).

В условиях, когда жизненные ценности и идеалы круто и порой диаметрально меняются. А трудовые затраты не окупаются (зарплата. Несмотря на все потуги государства по её повышению в последние годы остаётся крайне низкой, не дающей возможности обеспечить достойную жизнь). Отношение к профессиональной деятельности ухудшается. Престиж педагогической профессии неотвратимо снижается, а отношение к труду становится, мягко говоря, безразличным. Заклинаниями по поводу долга, призвания и прочего, теперь уже ситуацию не улучшить, отмечает автор.

Удивительная перекличка проблем российского и украинского высшего образования может быть проиллюстрирована очень красноречивым конкретным примером.
Постановление от 29 апреля 2006 г. № 256 (Правительство Российской Федерации) О размере тарифной ставки (оклада) первого разряда и о меж-разрядных тарифных коэффициентах Единой тарифной сетки по оплате труда работников федеральных государственных учреждений (17).


  1. Установить с 1 мая 2006 г. тарифную ставку (оклад) первого разряда Единой тарифной сетки по оплате труда работников федеральных государственных учреждений в размере 1100 рублей.

Разряд оплаты труда

Тарифные ставки (оклады)

1

2

3



4

5

6



7

8

9



10

11

12



13

14

15



16

17

18



1100 руб.

1144 руб.

1196 руб.

1256,20 руб.

1354,80 руб.

1547,70 руб.

1700,60 руб.

1868,50 руб.

2052,60 руб.

2251,70 руб.

2466,20 руб.

2665,30 руб.

2879,80 руб.

3094,30 руб.

3339,60 руб.

3684,90 руб.

3861 руб.

4950 руб.





Премьер министр М.Е. Фрадков

Важно отметить, что к маю 2006 г. официально установленный прожиточный минимум в г. Москве составлял 4815 рублей. Таким образом, фактически все разряды тарифной сетки оказываются ниже этого уровня и, следовательно, не позволяют даже наиболее обеспеченным работникам федеральных государственных учреждений приобрести на свой оклад минимальную потребительскую корзину. Следовательно, официально все они автоматически помещены ниже официальной черты бедности.

Можно использовать и некоторые другие критерии. Например, средняя стоимость автомобиля на данный период составляла 250 000 руб. Это более 5 годовых окладов наиболее высоко оплачиваемых работников федеральных учреждений. Для сравнения в Германии цена среднего автомобиля составляет 0,5 среднего годового оклада т.е. разница более чем в 10 раз). Средняя стоимость 1 квадратного метра жилья в г. Москве составляла 100 000 руб. Это более 2 годовых окладов наиболее высоко оплачиваемых федеральных работников. Несложные подсчёты рисуют безнадёжную перспективу. Даже если наиболее высоко оплачиваемый работник федерального учреждения не будет вообще расходовать средств на питание, одежду, коммунальные услуги, отдых, лечение (что разумеется, полный абсурд) для того, чтобы купить средний автомобиль и однокомнатную квартиру ему потребуется непрерывно работать 100 (!) лет. Начав профессиональную деятельность условно в 20 лет, он только к 120 годам может приобрести весьма скромное жильё и автомобиль. Подчеркнём, что при этом он. как ни странно всё это время (100 лет) не должен питаться, тратить средства на одежду, отдых, коммунальные услуги и тем более развлечения.

Подобная политика тарификации оплаты профессионального труда, очевидно, создаёт неблагоприятный моральный климат в обществе и прежде всего в сфере трудовой и профессиональной этики.



5
Один из видных отечественных обществоведов А. Панарин склонен рассматривать описанные выше явления, наряду с многими другими в качестве последствий экономического тоталитаризма (16). Он подчёркивает. Что мировому сообществу грозит постепенный отказ от законных способов действия и переход к преступным. Являющимся более рентабельными и экономическими эффективными. Первоначальной установкой научного знания. пишет А. Панарин, является категорическое отсеивание суждений, которые невозможно проверить наблюдением или экспериментом. Поэтому, с самого начала, такие суждения как «наука должна служить народу, прогрессу, развитию личности» - не являются, строго говоря научными. Их невозможно подтвердить или опровергнуть в форме научного эксперимента. Народ, Прогресс, Свобода, Равенство, Справедливость – это духовные категории, а не экономические. Следовательно, старый, традиционный принцип, по которому получение знания неотделимо от личности, выходит из употребления. Знание и создаваемые на его основе технологии производится и будет производиться для того, чтобы быть проданным. Если наука целиком превращается в производство знания-товара, то к каким последствиям это ведёт для неё самой и общества в целом? Рыночный статус знания неминуемо влечёт, по мнению А. Панарина, за собой вымывание тех его разновидностей, которые не приняли товарную форму и не могут служить немедленной прикладной (технологической) пользе. В масштабах общества последствия коммерциализации знания таковы. Если знание тотальным образом превращается в товар, по определению служащий любому покупателю, то увеличивается вероятность того, что знание-товар вместе со всей прикладной наукой скупят дельцы теневой экономики. Действительно: теневая экономика – самая рентабельная, здесь на единицу вложений получают в десятки, а то и сотни раз большую отдачу, чем в легальной экономике, функционирующей в рамках закона. Это, по мнению А. Панарина, грозит мировой цивилизации неслыханной перспективной: полной перекупкой научного сообщества теневыми дельцами, всегда готовыми дать максимальную цену, поскольку теневой бизнес имеет огромное количество наличности. Маячит перспектива того. что криминал, организованная преступность монополизирует знание, со всеми вытекающими отсюда для цивилизации последствиями. В отличие от большевистской диктатуры, криминальные заказчики знания совсем не претендуют на то, чтобы вмешиваться в сам процесс производства знания и исказить его каким-либо идеологическим шумом. Напротив, криминалитет, организованная преступность, мафия целиком соглашается с тем, что знание должно быть точным, технологичным, эффективным. Если наука товар – то её покупают самые богатые, которые стремятся сделать из неё свою монополию. Внутри страны это означает отмирание не прикладной науки и переход прикладной науки на сторону олигархов, финансовых спекулянтов, дельцов теневого бизнеса. В глобальном же масштабе – это переход на сторону самого богатого заказчика. В настоящее время на роль такого заказчика претендуют США в качестве эмитента мировых денег (16).

Мафия стремится противопоставить прикладную науку (в том числе прикладные отрасли гуманитаристики – социологию, политологию, этнологию) требованиям морали, культуры, просвещения. Она честно признаётся, что ей нужны эффективные социальные технологии манипуляции, направленные на укрепление её экономического и политического могущества.

Как только народ в качестве долговременного устойчивого исторического субъекта. Способного накапливать достижения цивилизации отбрасывается, все долговременные социокультурные стратегии цивилизации становятся бессмысленными. Большой рынок цивилизации, работающий как система долговременного стратегического накопления, сменяется мозаикой рынков, для которых такие стратегии немыслимы и по существу бессмысленны. При этом само знание становится всё более конкретным, рецептурным, технологичным. Молодёжи трудно противостоять этой тенденции, поскольку она всё активнее вовлекается в культивирование потаканию своим влечениям, в уход от реального мира в виртуальный, где господствует принцип удовольствия. Таким образом, молодёжь лишь активизирует и ускоряет этот процесс. За ним так сказать будущее, и он обречён на лавинообразное нарастание.

Сегодня, подчёркивает А. Панарин (16), главным аргументом в пользу монополии экономической власти является экономическая эффективность. Если кто-то прямо заявит. Что финансовый воротила имеет безраздельное право не только экономически наживаться, но и выступать в роли жреца нравственности и охранителя духовных святынь, это может вызвать шок. Однако экономическая и прежде всего финансовая олигархия претендует как раз именно на это. С одной стороны, эта тенденция выступает как стихийная коммерциализация культуры. «Экономический человек», ориентированный на прибыль готов так сказать кастрировать национальную культуру, тщательно выбраковывая всё то, в чём он подозревает некоммерческое начало. Ведь менеджер – это агент, подчиняющий те или иные формы социальной активности процессу производства прибыли. Менеджер является полномочным представителем экономической власти в её борьбе с рецидивами иного, некоммерческого, непрагматического подхода к миру. Его назначение – отсекать всё нефункциональное, не сулящее быстрой материальной отдачи. До тех пор, пока всё на свете не превратилось в товар, имеющий свою цену и подлежащий продаже, экономическая власть не может полностью ощутить себя безраздельной и всеохватывающей. Поэтому всё то, что не имеет товарного статуса и признанной точной меновой стоимости, господствующий либерализм объявляет пережитками традиционализма. Экономическая власть чувствует себя вполне самостоятельной только там, где чётко определено, кому и сколько надо заплатить за те или иные выгодные ей действия и решения. С этой точки зрения народы и их национальные мыслители, лидеры, полководцы, представляются иррациональными, ускользающими от калькуляции. Но когда все эти персонажи вытесняются товаровладельцами, продающими свой интеллект и находчивость, способность влиять на исход переговоров или исход сражений, тогда мир сразу же принимает узнаваемый рыночный облик и становится прозрачным и предсказуемым. В таком мире власть измеряется количеством денег (например, долларов), предназначенных для подкупа. Только в этом мире владельцы наибольшего количества денег автоматически оказываются наделенными наибольшей властью. Отсюда первым шагом на пути построения тоталитарного экономикоцентричного мира оказывается дискредитация внеэкономических ценностей. Причём речь идёт не только об экономическом ограблении, но и о духовной власти.

В современном бессословном обществе, пишет А. Панарин, в котором различные общественные группы живут на виду друг у друга и свободно обмениваются информацией, у менее престижных групп появляются чувства зависти к более престижным и стремление им подражать. Бессословное общество, и это существенно, характеризуется единством социокультурных стандартов. Однако для одних групп эти стандарты оказываются реалистичными, адекватными, а для других – нет. Происходит драматический разрыв между фактической социальной принадлежностью и желаемой. На первый взгляд здесь можно увидеть явно положительный обмен «передовыми достижениями», просвещение развитыми отсталых и неразвитых. Но подходя к проблеме с более реалистических позиций, указывает А. Панарин, нетрудно увидеть в этом явлении источник социокультурной катастрофы. От того, что выравниваются притязания по стандартам высоко развитых стран ещё не происходит выравнивания соответствующих возможностей. Практика единого социокультурного стандарта плодит невротиков – людей, которым никогда не примирить свои притязания с реальным опытом и своим реальным жизненным окружением. В результате возникает феномен массового социокультурного отчуждения от своей профессии и в целом от своей социальной группы. Эта принадлежность начинает восприниматься как неудача. Как знак отверженности. Одно дело, когда люди делают своё дело с удовольствием и воодушевлением, видя в нём смысл жизни, другое – когда они воспринимают его как проклятие и отверженность. Покинутая земля, покинутые профессии, покинутая отчизна – вот итог этого разрыва между фактической и референтной принадлежностью. Рассогласованность между целями и нормами, иллюзорность ориентации, мгновенные переходы от восторга к отчаянию (экзальтированность), общая психологическая дестабилизация и непредсказуемость поведения – таковы проявления маргинальной личности. Она активно стремится манипулировать другими, но, не в меньшей степени сама подвержена различного рода манипуляциям (16).

Профессиональная идентичность, как мы видим, оказывается в условиях современного глобализма уязвимой, а возможно и целенаправленно разрушаемой. Между тем она, что ещё более очевидно. Является одним из важнейших конечных результатов профессионального, в том числе высшего образования. Здесь кроется ещё один трагический парадокс современного общественного развития.



Профессия как воплощение религиозного призвания, как известно. является одним из центральных понятий теоретического обоснования капиталистического производства, данного Максом Вебером. Главный пункт расхождений между М. Вебером и К. Марксом касаются природы капиталистического первоначального накопления. У Маркса эпопея первоначального накопления напоминает «великую криминальную революцию». Такая наследственность («тайна первоначального накопления») накладывает на всю историю капитализма неизгладимую печать и обосновывает его разрыв как с прошлым, так и с будущим человечества. Т.е. богачи возникли вопреки логике исторического развития и возвращение к ней означает их уничтожение – от первобытного коммунизма к коммунизму как светлому будущему всего человечества. совсем другую интерпретацию первоначального накопления даёт М. Вебер. Накопление у него – не процесс грабежа чужой собственности и результат бесчеловечной «находчивости» всякого рода проходимцев образующих класс людей, не имеющих ни почвы, ни отечества, а, напротив, религиозно мотивированное воздержание от всякого мотовства и излишеств и обращение в дело того, что в прежней атмосфере ренессансной раскованности неминуемо было бы потрачено на чувственные радости. Реформация в понимании М. Вебера представляет собой реакцию на гедонистический ренессанс и является по существу новым возвращением к религиозной аскетике. По его мнению, лютеранский и кальвинистский социокультурный тип потому и порождает предпринимательство, что считает предосудительным безнравственное потребительство и потакающую греховной чувственности расслабленность. Не безбожное «бесстрашие» авантюристов и циников, по мнению М. Вебера порождает капитализм, не отвержение всех запретов и норм, а напротив – великое религиозное смирение и страх людей, потерявших веру в гарантированное коллективное спасение, даруемое католической церковью. Такие гарантии коллективного спасения в своё время реформатор Мартин Лютер называл шулерством профессиональных «спасителей душ», продающих индульгенции. В свою очередь заказ на подобные гарантии со стороны массы он осудил в качестве религиозного безволия. Объявленное Лютером отсутствие даруемых церковью сверху религиозных гарантий спасения призвано было пробудить индивидуальную религиозную волю и индивидуальное подвижничество. Но это подвижничество рассматривалось уже не как монашеское послушание и аскеза, уход от мирской повседневности, а именно как подвиг повседневности. Именно в этой связи Макс Вебер употребляет термин «бируф» - профессия как призвание или воплощение в профессии религиозного призвания человека. Если в прежние времена главным грехом считалась гордыня, личные амбиции, а главной добродетелью – духовное смирение и кротость, то теперь уже кротость расценивается как слишком лёгкий путь к спасению, недостойный человека. На самом деле спасение должно осуществляться через усердие в мирских делах, в делах повседневных, через трудолюбие, бережливость, добросовестное выполнение общественного долга. Постепенно в протестантизме Бог утрачивает прежние качества христианского Бога, предпочитающего «нищих духом», и начинает как бы напоминать ветхозаветного Бога Израиля, спасающего не всех, а только избранных. Избранные в данном случае те, кто способен не к разовому подвигу просветления и покаяния, а к методической повседневной аскезе. Почему же протестантские аскеты так стремились к успеху в повседневных, практических делах? Потому, что, не имея коллективных гарантий спасения, которые прежде давала католическая церковь, они постоянно испытывали гнетущее давление неуверенности и страха и лечились от этого, работой. Аскетическая жертва протестантизма у М. Вебера чем-то напоминает жертву, приносимую пролетариями у К. Маркса. Труд пролетария у Маркса оказывается источником прибавочной стоимости и помогает тем самым преодолеть примитивное представление о капиталистической экономике как основанной на грабеже и перераспределении. Грабёж (воровство, мошенничество и т.п.) согласно К. Марксу создаёт только первичную предпосылку капитализма, как бы запускает его первый цикл. В дальнейшем он функционирует уже не как паразитическая. Проедающая ранее созданное (или природное) богатство, а как производительная, создающая новое богатство система. Всё это становится возможным исключительно благодаря труду наёмных рабочих, производящих не только стоимости, но и прибавочную стоимость как источник всеобщего экономического роста. Тайна протестантского аскета у М. Вебера в чём-то напоминает тайну марксистского пролетария. Благодаря своему повседневному и неуклонному усердию и последовательному воздержанию от проедания излишков, предприниматель-протестант создаёт некую «прибавочную стоимость», а точнее прибыль, которая качественно отличается от традиционных типов дохода тем, что наряду с частью, предназначенной для потребления, содержит растущую часть, предназначенную для накопления.

М. Вебер в отличие от К. Маркса, рисует последовательный образ буржуа как аскета, отвергающего авантюры старого экономического перераспределения и признающего законным и богоугодным только богатство, которое обретено подвигами самоотречения, как в его прямом материально-потребительском выражении, так и в смысле дисциплины духовного и культурного само-воздержания. В первом случае оппонентом буржуа оказывается аристократический шулер. во втором – аристократическая богема. М. Вебер перевернул основной тезис марксизма, объявив, что основой общественного богатства фактически является не столько эксплуатация пролетариата, сколько пуританское само-воздержание протестантского мещанства, сублимировавшего религиозную энергию в энергию предпринимательства, не проедающего свою прибыль, а методически накапливающего и инвестирующего её. Пролетарское воздержание носит достаточно банальный и, в общем, ненадёжный характер, ибо навязано ему извне. В случае ослабления внешней узды пролетарии могут быстро превратиться в люмпенов, требующих «хлеба и зрелищ», или в безответственных потребителей, презирающих всякую ответственность и мораль. Напротив, буржуазное пуританское воздержание носит внутренне глубоко мотивированный характер. Протестантский переворот не только преобразовал основу буржуазного богатства, но и способствовал процессу национального укоренения предпринимательства. По мере того как отношения типа «инородец – туземец» заменялось отношениями между тесно связанными между собой соотечественниками, имеющими общую территорию и общую судьбу, этика мастеров обмана и воровства заменялась гражданской этикой партнёрства и ответственности (16).



Наиболее существенной особенностью глобализма конца ХХ начала ХХ1 века оказалось последовательное отстранение властных, экономических и интеллектуальных элит от всех местных традиций, норм и интересов. Быть элитой всё чаще означает членство в некоем тайном интернационале, никак не связанном с местными национальными интересами. Поскольку народам подобная отстранённость вряд ли может понравиться, она маскируется и осуществляется по существу конспиративно. Термины, унаследованные от классического либерализма и просвещения, начинают выполнять манипулятивную роль. При ближайшем рассмотрении оказывается. что большинство массовых завоеваний эпохи просвещения абсолютно не совместимы с логикой современной глобализации. Именно решительным шагом назад, от модерна вновь к средневековой архаике знаменуется в частности экономическая практика глобализма. А. Панарин выделяет внутри бизнеса, как получения прибыли, три основных блока. Два из них унаследованы от доиндустриальной эпохи и представляют собой в сущности обогащение посредством грабежа и спекуляции. Грабёж в феодальную эпоху носил узаконенный государственный характер и осуществлялся прежде всего в форме захватнических войн с присвоением имущества побеждённой стороны в виде трофеев. Другим источником обогащения была спекуляция. Разновидностью спекуляции можно считать ростовщичество, в котором в качестве объекта выгодной продажи становятся сами деньги. Промежуточными формами обогащения между грабежом и спекуляцией можно считать контрибуции, воровство, мошенничество, взяточничество. Все эти формы обогащения объединяют быстрота и отношение к народной массе как к «чужим», чьи интересы не принимаются в расчёт. Эти формы обогащения можно также охарактеризовать как «игру с нулевой суммой». Чем больше выигрыш одних, тем больше проигрыш других. Выигрыш всех участников таких форм экономического взаимодействия невозможен чисто теоретически. Как отмечает А. Панарин, протестантский сдвиг, описанный М. Вебером и его последователями, не только заменил гедонистическую психологию феодальной знати, безответственно расхищающей захватом приобретённое богатство самоограничением. Сбережением и накоплением. Он не только национализировал религию по принципу «чья земля. та и вера», он национализировал экономику. вырвав её из рук, не имеющих отечества спекулянтов и ростовщиков, попирающих местные интересы. Национальные производительные экономики рождались из того же корня, что и национальные демократии – из гражданской морали, требующей уважения к соотечественникам. Производительная экономика – наиболее медленный и требующий огромного терпения и самоограничения способ обогащения. В сущности, он стал реально возможным только в индустриальную эпоху, позволившей постепенно достичь высокого уровня производительности труда. Плоды производительной экономики рассчитаны на подавляющее большинство. Этот способ обогащения предполагает отношение к другим, как к «своим». Кроме того, в отличие от остальных способов приобретения богатства, это игра «не с нулевой суммой». Т.е. предполагается одновременное обогащение всех участников экономической деятельности, хотя конечно не такое быстрое, как при захвате трофеев и спекуляции.

Новая этика глобализма, указывает А. Панарин, (16) рождающая последовательную отстранённость экономических элит от местных национальных интересов, сопровождается подъёмом нового ростовщичества. Спекулятивная прибыль вытесняет прежнюю предпринимательскую и знаменует господство банка над предприятием и международной диаспоры финансовых спекулянтов – над нациями, теряющими экономический суверенитет. Современные «либералы» глобалисты защищают не предпринимателей, создающих национальное богатство, а финансовых спекулянтов. Они защищают привилегии международных экономических хищников, опирающихся на глобальные центры политической и экономической власти, тайно лелеющих мечту о безраздельном мировом господстве, которое сегодня принято называть однополярным миром.


6

Теснейшим образом с описанными негативными тенденциями связано фундаментальное изменение положения интеллигенции в современном мире. Исследуя специфику современного глобализирующегося мира, А. Панарин в работе «Искушение глобализмом» (16) пишет, что в эпоху классического модерна интеллигенция выполняла роль церкви в после-религиозном мире: она была на стороне «нищих духом» против господ мира сего, а её творчество готовило новое обетование для всех тех, кого повседневная действительность лишала какой-либо надежды. В этом отражалась своего рода промежуточность эпохи модерна, восстающего против христианства (как и вообще против религии), но наследующей его пафос воскрешения праведников т.е. устремлённость в «светлое будущее». Завершающая стадия секуляризации выражается в том, что интеллектуальное творчество, лишённое обетования, начинает считаться только с логикой наличных обстоятельств и социальной конъюнктурой. Отныне все нравственные и социальные обязательства интеллигенции перед «нищими духом» воспринимаются ею как невыносимый моральный гнёт. Двухсотлетняя полемика интеллектуалов с богатыми кончилась, констатирует А. Панарин, началась их полемика с бедными.

В статье «Современная интеллигенция: от разума к мифу (12) А. Матецкая указывает, что сущность и основная роль интеллигенции в обществе - это продуцирование смыслов, создание мировоззрения. Осуществляя эти функции, интеллигенция играет ключевую роль, как в поддержании, так и в изменении социального порядка. Интеллигенция в трактовке А. Матецкой, группа, создающая образ мира и формирующая «само-описание» общества. Особую роль интеллигенция начинает играть в эпоху модерна. Модерн, указывает автор – это «проект», созданный и реализованный во многом именно благодаря интеллигенции, предпринявшей масштабную попытку опереться не на миф, а на разум – и в познании мира, и в созидании социального порядка. Однако очень быстро происходит разделение интеллигенции как бы на два лагеря – апологетов разума и его критиков, «врагов», апеллирующих к чувству, воле, традиции, крови, почве и другим «базовым реальностям», от которых разум в своей «гордыне» отказывается и «утрачивает корни». Критическая рефлексия интеллигенции со временем оказывается направленной не только на разум сам по себе («критика чистого разума»), но и на основанное на ценностях рационализма социальное устройство («плод чистого разума»). Такой отказ от идеи законодательного разума означает отказ от идеи законодательного разума означает отказ интеллигенции от её собственной смыслополагающей функции и особого статуса привилегированного культурного эксперта, превращение всего лишь в интерпретатора и комментатора реальности.

Это вольное и невольное самоотречение интеллигенции, пишет А. Матецкая. Вызванное, во многом её собственной критической деятельностью, имеет огромное значение для всего духовного климата современности. Секулярная интеллигенция в своё время пришла на смену интеллигенции религиозной, переняв её исконную функцию поддержания мировоззрения и легитимации существующего социального порядка. Утрачивая эту функцию, современная интеллигенция не передаёт её уже никому. (Можно уточнить, что эту функцию пытается взять на себя срощенный с властной бюрократией бизнес, финансовая олигархия, а также организованная преступность). Возникает глобальный «кризис смыслов», духовных ориентиров. Более того, по мнению автора, имеет место кризис легитимации, прежде всего, западных обществ, а затем и всех участников мирового культурного процесса, которые ориентируются на западные ценности несмотря на громогласные антизападные декларации. Интеллигенция «не-западных» обществ, в том числе и российская, по мнению автора статьи, оказывается перед дилеммой: или предаваться культурному пессимизму вместе с западными коллегами, или искать некий «особый путь», определяемый собственной культурной идентичностью. Однако проблема заключается в том, подчёркивает А. Матецкая, что иные культуры не создали аналога современной, секулярной интеллигенции, способной формулировать смыслы от лица человеческого, а не от священного, сакрального авторитета. Возникновение в рамках этих культур секулярной интеллигенции (не в смысле обязательного атеизма, а в смысле автономии и независимости от организованной религии) – результат экспорта западной культуры и западного образования. Поэтому любой «почвенник» - всё равно «западник». Рационально мыслящая, критически настроенная личность, к какой бы культуре она сегодня ни принадлежала – порождение западной культурной традиции. Таким образом, кризис западной (и вестернезированной) интеллигенции порождает универсальный кризис смыслов, формирующейся под эгидой Запада глобальной цивилизации (англо-саксонско-иудейской, финансово-торгово-промышленной). Стремление к обретению «новых смыслов» существует на фоне осознания исчерпанности рационалистического проекта Просвещения и всеобщего сомнения в возможности обретения истины (12).



А. Панарин (16) особо указывает на радикальное изменение отношений между такими реалиями социума и истории как прогресс и народ. Прежде служение прогрессу означало служение народу. Теперь прогресс в его «глобальном выражении» противостоит народам. Нынешняя глобализация, по мнению А. Панарина, является паразитарной. Элиты приобретают весь мир – освобождаясь от национальной привязки и связанных с ней обязательств. Они могут это делать, только последовательно разрушая национальные суверенитеты. Таким образом, глобальное пространство элиты покупается ценой разрушения больших национальных пространств для масс. Чем более элиты глобализируются, тем более массы «парцеллизируются», погружаясь в архаику примитивного изоляционализма и натурального хозяйства. Глобализирующиеся элиты берут себе на вооружение человеческие пороки, основанные на враждебном отношении к общественным нормам и долгу, делают ставку на культ абсолютного эгоизма. Однако в действительности выгоду от этого получают только те, кто наиболее профессионально и умело готов воспользоваться ситуацией хаоса и правового нигилизма – мастера «ловить рыбку в мутной воде». Поэтому, чем масштабнее провокационный процесс потакания инстинктам, тем больше выгод извлекают из него потенциальные грабители чужой собственности. В результате происходит вытеснение продуктивного капитализма контрпродуктивным, спекулятивно-ростовщическим, рейдерским и открыто бандитским (с. 177). Деньги сообщают вещам замечательную мобильность – гарантию того, что последние способны покидать своих случайных хозяев и уходить к достойнейшим. Деньги позволяют всем вещам менять своих незадачливых «родителей» и попадать в руки самых способных «усыновителей». Как легко догадаться, этот тип монетаристской философии как нельзя лучше подходит для оправдания того, что сегодня творят в открытом – не защищённом суверенитетом и границами – мире азартные создатели мировых финансовых пирамид. В настоящее время годовая торговля валютой уже составляет 400 триллионов долларов, что в 30 раз превышает мировую торговлю товарами. Монетаристская «революция отщепенцев» является мировой. Она стирает все качественные различия, касающиеся происхождения денег (любимое многими выражение «деньги не пахнут»), и, главное, стирает различие между нормальной и спекулятивной прибылью, между нормальной и теневой экономикой. В этой связи она неминуемо влечёт за собой целый шлейф криминальных монетаристских практик, включая такие сверхприбыльные как торговля наркотиками, торговля живым товаром, торговля человеческими органами и т.п. Новые буржуа – это реставраторы прежней функции денег, служащей не обществу в целом – а специфической маргинальной среде, берущей, благодаря им реванш над обществом. Постиндустриальное общество, которое они строят, имеет своим центром не университет (16, с. 135) и другие институты духовного производства, а банк (а Христос выгнал менял, ростовщиков из храма). Интеллектуалы могут утешать себя тем, что их пророчества по поводу маргинализации индустриальной среды так или иначе сбылись. Промышленная среда в самом деле отступает и теряет свои позиции, но не в пользу центров духовного производства, производящих новые продуктивные идеи, а в пользу центров финансовых манипуляций, производящих виртуальное пространство контр- цивилизации, враждебной остальному обществу (16, с. 186). Выступая в роли «делателей денег». Финансовые игроки имеют возможность создавать виртуальную реальность финансовых пирамид. Но, выступая потребителями богатства, они требуют за свои дутые деньги твёрдой наличности – и получают её за счёт ограбления всего общества.

Глобальный «гражданин мира». вместо того, чтобы занимать устаревшую с его точки зрения позицию защитника одной из национальных систем норм и традиций, встаёт в позицию философа, пытающегося убедить себя и прежде всего окружающих в том, что проблема истинности вообще не имеет решения и должна быть заменена проблемой «временного контракта» между субъектом и теми из множества нормативных система, которые его наиболее устраивают в настоящий момент. Наиболее прекраснодушные и идеалистичные защитники идеи глобального мира и мирового гражданства ожидали, что в глобальном мире должна произойти замена «провинциальных» несовершенных и эгоистических норм другими, более универсальными и ёмкими общечеловеческими нормами, не только не уступающими прежним по способности эффективно обеспечивать цивилизованное поведение людей, но и существенно превосходящих их в этом. Таким образом они рассчитывали на замену множества сомнительных норм одной великой и несомненной – общечеловеческой (своеобразным кантовским категорическим императивом) – или, по крайней мере, заменой их системой норм тех людей, которые так сказать «ближе к богу»: рабы (православие), крестьяне (католицизм), ремесленники (протестантизм), пролетарии (коммунизм). В реальности же глобальный мир стремится расстаться с любой принудительной нормативностью как таковой. Отказаться от законов и приказов и всё взаимодействие между людьми свести к сделкам. Таким образом, не более универсальная и совершенная норма вместо старой и несовершенной, а вообще отказ от следования норме (контракту с заранее оговорённым и гарантированным результатом) и переход к авантюрной и эгоистичной игре (с неопределённым результатом). Глобальный индивид современности кочует не только в физическом пространстве, выискивая места, где ему лучше. Он кочует и в пространстве норм и правил, нигде особенно не задерживаясь, заключая лишь временные соглашения с попадающейся ему на пути социальной средой. При этом он всегда мигрирует из мест, где нормы более жёсткие, в места с так сказать «разряжённым» нормативным пространством, где в идеале никто не пытается подчинить его инстинкты и влечения коллективному интересу. Таким образом. указывает А. Панарин, проект освобождения, которым грезили реформаторы и революционеры прошлого, претерпевает коренную метаморфозу. Вместе прогресса в развитии свободы, осуществляющемся в историческом времени, он осуществляется в пространстве. Наиболее свободными оказываются не те, кто в самом деле находится на вершине культуры или несут в себе ценную программу саморазвития человечества, аккумулируя высшие достижения цивилизации, а всего лишь наиболее мобильные – которым дано право и возможности беспрепятственно кочевать по миру, показывая на прощанье фигу местным нормам, интересам и всем тем людям, кто вынужден им подчиняться и следовать. (Т.е. действительно последние становятся первыми, носителями и образцами правды становятся самые ловкие лжецы и мошенники). Ускользание от контроля, от «деспотизма нормы» - вот наиболее точное и наиболее соответствующее сути определение современной глобализации. (В своё время Александр Лебедь дал следующую характеристику Борису Березовскому: «Березовский – апофеоз мерзости на государственном уровне: этому представителю небольшой клики оказавшейся у власти мало просто воровать – ему надо чтобы все видели, что он ворует совершенно безнаказанно»). Существует ли совпадение показателей предельной мобильности с показателями, которыми так дорожила культурная классика прогресса – образованности, нравственности, ответственности? По-видимому, указывает А. Панарин, современные защитники глобализма испытывают затруднения в доказательстве данного тезиса. Поэтому они предпочитают просто отмахнуться от критериев, которыми пользовалась прежняя культура, объявив их устаревшими. Современные глобалисты отличаются от прежних миссионеров просвещения тем, что они, вместо того чтобы улучшать и совершенствовать наличную социально-территориальную среду, предпочитают её покидать – чаще всего прихватив при этом богатства, столь необходимые для её развития (исход, убегание от фараона). Они не ждут вместе с остальными соотечественниками, когда сработает историческая логика прогресса и не способствуют ей – вместо трудного путешествия во времени они предпочитают лёгкое путешествие в пространстве. В своей монографии «Глобализация. Последствия для человека и общества» З. Бауман (3, с. 20) подчёркивает, что сегодня почётное место среди факторов стратификации занимает «доступ к глобальной мобильности». В нём проявляется и глобальный аспект любых привилегий и обездоленности, даже если они носят местный характер. Некоторые из нас наслаждаются новой свободой передвижения без документов. Другим по этой же причине не позволяют оставаться на одном месте. Возможно, сегодня все люди – скитальцы, реально или по ощущениям. Но между опытом, который при этом получают те, кто находится, соответственно на вершине и у основания пирамиды свободы передвижения, лежит трудно преодолимая пропасть. Модное понятие «кочевники» (бомжи), применяемое без разбора ко всем, кто живёт в пост-современную эпоху, во многом является ложным, поскольку замаскировывает глубокие различия между этими двумя разновидностями опыта и сводит всё сходство между ними к формальным внешним чертам. На самом деле, подчёркивает З. Бауман миры, сложившиеся у каждого из этих двух полюсов – на вершине и в основании возникающей иерархии – резко отличаются друг от друга. В первом мире. мире глобальной мобильности, пространство утратило свои сдерживающие свойства и легко преодолевается как в его «реальной», так и в «виртуальной» ипостаси. Во втором мире – мире «прикреплённых к земле», тех, кому запрещено передвигаться, и кто тем самым обречён пассивно переносить любые перемены, которые могут обрушиться на место их «прикрепления» - реальное пространство быстро сжимается. Эта обездоленность ощущается ещё больше из-за того, что назойливые СМИ постоянно демонстрируют картинки покорения пространства и «виртуальной доступности», далёких мест, остающихся абсолютно недостижимыми в не-виртуальной реальности.

При сжатии пространства останавливается и время. Обитатели первого мира постоянно живут в настоящем, проходя через череду эпизодов, герметично изолированных как от прошлого, так и от будущего. Эти люди постоянно заняты. Им вечно «не хватает времени», это ощущение времени, которое заполнено до предела. Те же, кто прикован к противоположному миру, изнемогают под бременем избыточного, ненужного, бесполезного времени, которое им нечем заполнить. Для жителей первого мира – всё более космополитического, экстерриториального мира глобальных бизнесменов, менеджеров, учёных – государственные границы открыты. Подобно тому, как не существует их для товаров, капитала и финансов. Для обитателей второго мира стены иммиграционного контроля. Законов о праве на жительство, политики «чистых улиц» становятся всё выше, рвы, отделяющие от вожделенных мест избавления – всё глубже. Первые путешествуют, куда пожелают, получают от путешествия немалое удовольствие (особенно если летают первым классом или частными самолётами), их уговорами и посулами побуждают к путешествиям, а когда они трогаются в путь, встречают улыбками и распростёртыми объятиями. Вторые путешествуют тайком, зачастую нелегально. При этом их встречают хмурыми взглядами, а если не повезёт, то и вовсе арестовывают по прибытии на место, а затем депортируют обратно. Туристы остаются на месте или отправляются в путь, когда душе угодно. Бродяги знают, что не задержатся на одном месте надолго, как бы им этого не хотелось. Туристы переезжают с места на место, потому, что считают доступный им мир (а это весь земной шар) неотразимо привлекательным. Бродяги отправляются в путь, потому, что доступный им (местный мир) выглядит невыносимо негостеприимным. Бродяги, можно сказать – это туристы поневоле (3).

То, что сегодня превозносится как «глобализация», связано с мечтами и желаниями туристов. Другим её следствием – побочным, но неизбежным – является превращение множества других людей в бродяг. Бродяги – это путешественники, которым отказано в праве стать туристами. Им не дозволено ни оставаться на месте, ни искать более подходящего места для жизни. Освободившись от пространства, независимый капитал не нуждается в мобильной рабочей силе, а его самый свободный, самый передовой и высокооплачиваемый авангард (финансовый капитал) практически не нуждается в рабочей силе вообще, как мобильной, так и неподвижной. Поэтому требования сломать последние оставшиеся барьеры на пути свободного движения денежных потоков или потоков товаров, приносящих деньги, сопровождается требованиями о сооружении новых стен и новых рвов (называемых то «законами об иммиграции» то «законами о гражданстве» (препятствующих движению тех, кто лишился корней, физически и духовно. Не существует туристов без бродяг, и нельзя дать свободу туристам, не связав бродяг по рукам и ногам (3).

Раньше в качестве героев для всеобщего восхищения и образцов для всеобщего подражания выставляли напоказ богачей, которые «сделали себя сами». Чья жизнь была воплощением благотворных результатов упорного следования принципам трудовой этики и разума. Сегодня это уже не так. Объектом восхищения стало само богатство – богатство как индульгенция на самый изысканный и расточительный образ жизни. Важно то, что ты можешь сделать, а не то, что надо (должно) делать или что делалось (было сделано раньше). В образах богачей всеобщее восхищение вызывает их удивительная способность определять содержание собственной жизни, места жительства, спутников жизни и менять всё это, когда заблагорассудится и без малейших усилий. Единственно важным является широта возможностей, открываемых богатством.



Туризм и бродяжничество – это две стороны одной медали. Их разделяет тонкая, не всегда уловимая грань. Её легко пересечь, даже не заметив. Это отвратительное сходство, из-за которого так трудно понять, когда портрет превращается в карикатуру, а образцовый представитель вида – в мутанта и чудовище. Среди туристов есть «образцовые экземпляры». Всегда готовые в путь и всегда уверенные, что движутся в правильном направлении. Среди бродяг есть «безнадёжные», те, кто выбросил белый флаг и оставил все надежды подняться до уровня туриста. Но между этими двумя крайностями находится большинство членов общества потребителей-путешественников, не уверенных в своём сегодняшнем положении и ещё менее уверенных в том, что это положение сохранится завтра. На дороге жизни разбросана масса предметов, о которых можно споткнуться и упасть. Работа часто носит временный характер, сбережения могут пропасть, акции обесцениться, профессиональные навыки устареть и стать невостребованными. Так что бродяга – это кошмар туриста, это сидящий в нём «чёрт», которого необходимо изгонять ежедневно и ежечасно. При виде бродяги туриста охватывает ужас – не из-за того, как выглядит бродяга, а из-за того, что это может произойти с самим туристом. Мир без бродяг – это утопия общества туристов. Многие политические явления в обществе туристов – помешательство на «законности и порядке». Объявление бедности и нищеты преступлением, периодические репрессии против «паразитов» и т.д. – это попытки воплотить мечту туристов в реальность. Но, как ни парадоксально, жизнь туристов утратила бы половину своей привлекательности, если бы рядом не было бродяг – зримой иллюстрации того, как выглядит альтернатива этой жизни, единственная реальная альтернатива в обществе путешественников. Дело в том, что ради свобод туристического образа жизни приходится испытать немало трудностей, среди которых самые серьёзные, но не единственные – это невозможность замедлить бег, неопределённость любого выбора и риск, сопровождающий каждое решение. Туристу всегда есть на что жаловаться и всегда есть искушение попытаться найти нетуристический путь к счастью, через оседлое упорядоченное существование. Получается, что всё тот же образ бродяги, заставляющий туриста содрогаться, делает его собственную жизнь сносной, превращает трудности в мелкие раздражители и позволяет отказаться от искушения прекратить туристический образ жизни. Так, что парадоксальным образом жизнь туриста становится тем более сносной, даже приятной, чем более зримо маячит перед ним кошмарная альтернатива бродяжьего существования. В том же парадоксальном смысле туристы кровно заинтересованы в том, чтобы эта альтернатива выглядела как можно страшнее (т.е. страшно не стать оседлым, а оставаясь туристом превратиться в бродягу, бомжа). Чем горше вкус бродяжьей судьбы, тем слаще путешествовать туристу. Если бы бродяг не было, туристам пришлось бы их выдумать. Постмодернизм – это одно из многих возможных толкований пост-современной реальности – всего лишь выражает кастовый опыт глобалистов – шумной, решительно заявляющей о себе, влиятельной, но относительно узкой группы экстерриториалов. Он не учитывает и не выражает иных разновидностей опыта, который также является неотъемлемой частью пост-современной жизни.

Можно отметить ещё один парадокс. Эпоха «сжатия пространства/времени», беспрепятственной передачи информации и связи – это ещё и эпоха практически полного разрыва контакта между образованными элитами и народом. У элиты нет таких слов, что отозвались бы в сознании народа эхом собственного жизненного опыта и жизненных перспектив. Глобализация предоставила самым богатым (2, с. 16) больше возможностей делать деньги ещё быстрее. Эти люди используют новейшие технологии для чрезвычайно быстрого перемещения крупных денежных сумм по всему земному шару и проведения более эффективных спекулятивных операций. Напротив, технологии никак не влияют на жизнь бедняков. Фактически глобализация – это парадокс6 принося огромную выгоду ничтожному меньшинству, она оставляет за рамками или превращает в маргиналов две трети населения планеты. Всё, что делают компьютеры для «третьего мира» - это играют роль более эффективных летописцев его упадка. Как утверждает мифология нового поколения «просвещённых классов», рождённого в дивном новом монетарном мире кочующего капитала, стоит только открыть шлюзы и взорвать построенные государством плотины, и все в мире станут свободными. Согласно подобным верованиям свобода (в первую очередь торговли, движения капитала – это теплица, в которой богатство будет расти быстрее, чем когда-либо, а приумножение богатства (от торговли, а не от производства) обогатятся все. Бедняки нашего мира «старые» или «новые», получившие бедность в наследство или обедневшие в результате внедрения компьютерных технологий – вряд ли способны соотнести эту мифологическую выдумку со своим собственным положением. Ключевое слово здесь – информационные технологии. Но информационные технологии, посредством которых создаётся всемирный рынок, не способствуют. А наоборот исключают возникновение эффекта массового перетекания богатства. Новые огромные состояния рождаются, растут и созревают в виртуальной реальности, наглухо изолированной от старомодной, суровой и земной реальности бедняков (2). Многое указывает на то, что обогащение скоро окончательно освободится от вековечной (сковывающей и раздражающей) связи с производством вещей, обработкой материалов, созданием рабочих мест и руководством людьми. «Старые» богачи нуждались в бедняках, которые создавали их богатство и поддерживали его. Эта зависимость во все времена смягчала конфликт интересов и побуждала первых проявлять хоть какую-то пусть минимальную заботу о последних. Новым богачам бедняки не нужны. Наконец-то до блаженства новой свободы рукой подать.



Лживость обещаний, связанных со свободой торговли хорошо маскируется в сообщениях из регионов, ставших жертвами глобализации. Трудно проследить связь между растущей нищетой, отчаянием «прикреплённого к земле» большинства и вновь обретённой свободой мобильного меньшинства. Напротив, возникает впечатление, что эти два явления относятся к разным мирам, что каждое из них вызвано своими, совершенно разными причинами. Из этих сообщений никогда не поймёшь, что корень быстрого обогащения и быстрого обнищания один и тот же, что «прикованность» отверженных – стол же закономерный результат воздействия глобализации, как и новая бескрайняя свобода для тех, кто добился успеха. Эффектная маскировка этой ситуации в СМИ Запада осуществляется при помощи трёх основных приёмов (2).

  1. Сообщения в новостях о голоде, как правило сопровождается напоминанием, что те же регионы являются родиной азиатского экономического чуда, родиной «азиатских тигров». Эта ссылка должна продемонстрировать и доказать, что несчастья голодных и ленивых – это их собственный выбор. Альтернативы существуют и до них рукой подать, но они остаются невостребованными из-за недостатка предприимчивости или решительности. Главная идея состоит в том, что сами бедняки виновны в своей судьбе.

  2. Новости составляются и редактируются таким образом, чтобы свести проблему бедности и обездоленности только к вопросу о голоде. Эта стратегия позволяет убить сразу двух зайцев: занижается реальный масштаб бедности (от постоянного недоедания страдает 800 млн. чел., а в бедности живут порядка 4 млрд. – 2/3 населения планеты), а значит задача заключается лишь в том, чтобы накормить голодных. При демонстрации ужасающих картин голода средства массовой информации тщательно избегают любых ассоциаций этого явления с отсутствием работы и ликвидацией рабочих мест (т.е. с глобальными причинами бедности на местах). Зритель не увидит на телевизионной картинке ни одного рабочего инструмента или участка возделанной земли, ни одного домашнего животного и не услышит ни одного упоминания о них. Словно и не существует связи между пустыми рутинными призывами «встать и идти работать», адресованными беднякам и миром, где трудовые ресурсы просто не нужны, и уж точно они не нужны в регионах, откуда показывают репортажи о людях, умирающих с голоду. Богатство глобально, нищета локальна – но между этими двумя явлениями нет причинно-следственной связи. Во всяком случае информация подаётся именно так.

  3. По возможности замалчивается. Что оружие, превращающее чью-то родину в поле сражения, поступает с наших военных заводов, ревностно следящих, чтобы их портфели заказов никогда не пустели и гордящихся высокими производственными показателями и конкурентоспособностью их продукции на мировом рынке. Тот факт, что «жители далёких мест» ассоциируются у нас с убийствами, эпидемиями и грабежами играет ещё одну важную роль. Раз они там такие чудовища, остаётся только благодарить бога за то, что он создал их именно там – далеко от нас, и молиться, чтобы они там всегда оставались. Действительно. проблема просто неразрешима: надо лишить других неотъемлемого права на свободу передвижения, которую мы сами превозносим как высшее достижение глобализирующегося мира и гарантию его растущего благосостояния. Здесь весьма кстати подворачиваются образы бесчеловечности, царящей на землях, где живут потенциальные мигранты. Они укрепляют решимость, которую невозможно поддерживать разумными аргументами. Они способствуют тому, чтобы местные оставались на местах, а глобалисты с чистой совестью могли путешествовать, куда захотят.



7

Наиболее выпукло указанные тенденции (как обычно) проявились в ходе экономических реформ, осуществлённых в России в 90-е годы. В начале 90-х г. г. в России массы, шокированные системой номенклатурных привилегий, ожидали, что номенклатурную элиту новых партийных феодалов, жирующих на фоне всеобщего «дефицита, заменит веберовский буржуа-аскет. При этом предполагалось. Что крушение прежних идеологических запретов автоматически сделает свободным общество и что эта всеобщность свободы столь же автоматически преобразуется во всеобщую гражданскую ответственность. В действительности падение партийной цензуры освободило вовсе не общество – оно на самом деле освободило от всякой гражданской и морально-политической ответственности прежнюю номенклатуру, которая отнеслась к отказу от идеологии в духе известного высказывания Ф.М. достоевского «Если Бога нет, то всё дозволено». Бог для номенклатурных атеистов давно умер, но это было не настолько заметно, потому что гнёт партийной цензуры в известной мере смягчал для общества последствия этой смерти Бога. Демагогия партийной 2коммунистической сознательности» служила не только в качестве средства промывания мозгов, но и в качестве сдерживающего тормоза внутри самой правящей элиты (5). Освобождение от партийно-идеологической цензуры сработало в пользу «сильных», которые в тайне уже давно вели буржуазный образ жизни. Наряду с этой неожиданной классовой делимостью свободы, оказавшейся целиком в руках всё той же прежней номенклатуры, обнаружилась и непрочность той связи между свободой и ответственностью, о которой утверждал новый русский либерализм. Либеральная идеология полагала. Что слабые – это те, кто привык к иждивенчеству, покровительству государства, сильные – те, кто готов к свободному рыночному соревнованию, избавленному от любых подстраховок. На деле же оказалось. что «сильные» это как раз те, кто смог использовать все прежние номенклатурные привилегии, а «слабые», напротив, основная масса с заведомо урезанными правами и возможностями. При этом номенклатурные приватизаторы с самого начала повели себя отнюдь не по примеру «аскетов накопления», методически накапливающих по крохам добываемую прибыль для её последующего инвестирования в экономику роста. Напротив, они повели себя как безответственная богема, даром получившая не ею созданное общенародное богатство и намеренная использовать его ради неслыханно разнузданного гедонизма. Как пишет А. Бунич (5), под прикрытием Ельцина к власти пришла самая отстойная номенклатура: не либеральное крыло политбюро, которое представляло технократическую часть номенклатуры, а другое, реакционное крыло, его паразитическая часть, показавшая себя ещё во времена репрессий 1937 года, всевозможных политических заговоров, интриг и «дворцовых переворотов». Другая – технократическая линия тоже существовала, поскольку надо же было и управлять государством и соперничать с другими странами на международной арене. Для поддержания производственного, технического, военного, политического потенциала, конечно, нужны были и другие качества, и люди – специалисты, профессионалы. И вот эта часть номенклатуры, которая проявляла себя, когда строили Днепрогэс, когда побеждали в Великой Отечественной войне, когда создавали атомную и водородную бомбу, когда организовывались полёты в космос, к сожалению, была повержена и отправлена на задний план. Паразитическая же верхушка, пришедшая к власти, не была в этот момент стеснена никакими ограничениями, хотя бы видимостью демократии, и на основе сговора высших лиц могла осуществить всё, что угодно. На проведение реформ якобы от имени народа был получен некий карт-бланш, которым надо было воспользоваться. Очевидно. Что Гайдар являлся представителем не народа, в этой самой верхушки. Эта верхушка, которая пробралась к власти, захватила её, да ещё и получила полную бесконтрольность и возможность свою паразитическую власть за 70 лет трансформировать в короткий срок в реальные живые деньги. Эта кучка негодяев ворвалась в Кремль и в другие учреждения, которые и раньше были далеки от народа, а теперь стали ещё дальше. У них не было абсолютно никаких идей реального социального реформаторства, поскольку они всегда стояли на совершенно других позициях. Просто сейчас у них открылись возможности осуществить давнюю мечту – превратить общенародную собственность в свою частную (никакими коммунистами в своё время они тоже не были; как появилась после революции 1917 года эта негодяйская линия, так она и продолжала существовать наряду, конечно, с технократической). Гайдар действовал в интересах не просто узкой, а супер-узкой группы людей (заявляя при этом, что он спасает страну от голода и гражданской войны) (5). Речь идёт о нескольких сотнях, может быть, тысячах номенклатурщиков, которые в этот момент прикрывались демократическим флагом, объединившись в разного рода организации перелицованных псевдо-бизнесменов типа Российского союза промышленников и предпринимателей. Те, кого должны были отстранить, наоборот, вдруг неожиданно перехватили инициативу и полностью оттеснили те демократические силы, которые реально выросли из народа, из интеллигенции, всю творчески активную часть населения. Всё это было сметено немедленно. Предприимчивые и инициативные люди, проявившие себя за последние годы, были выкинуты на обочину. Группа реакционеров ворвалась в Кремль, но теперь уже под якобы демократическим флагом, возглавляемая политическим «оборотнем» Ельциным, который воспользовался демократическим флагом, движением, а фактически являлся представителем самой реакционной части номенклатуры. Теперь вся эта компания могла. Действуя без оглядки на население осуществить свою давнюю мечту – захватить в частные руки общенародную собственность. Этой собственностью она и раньше управляла исключительно в своих интересах, разворовывая её и трансформируя в частную собственность, потому что тогда им можно было вздохнуть свободно. Это было мечтой группы из нескольких тысяч дорвавшихся к власти негодяев, которые побросав партбилеты перебежали за год до этого к Ельцину и представляли так называемую новую демократическую власть. Они собирались получить долгожданную частную собственность. Другое дело, кому и сколько, по этому поводу у них ещё должны были возникнуть противоречия, и они, естественно возникли и впоследствии в 1993 г. разрешились стрельбой по Верховному Совету. У них появился дополнительный шанс – рыночная идеология, с помощью которой можно было окончательно сбросить с себя бремя заботы о населении. Население же все 70 лет «болталось на шее», приходилось все-таки его кормить, одевать, как-то обустраивать его быт и отдых. Но в случае проведения так называемых рыночных реформ социальные программы, естественно, должны были быть свёрнуты.

Существовали ли какие-то отличия новой, сложившейся в середине 90-х годов системы от старого политбюро? Первое отличие – это полное отсутствие ответственности олигархической верхушки за судьбу страны. Политбюро все-таки осуществляло, пусть не совсем в правильной форме функции государственного управления, постоянно следило за тем, чтобы наше государство каким-то образом соответствовало параметрам развитого государства в условиях холодной войны и противостояния систем. Олигархи, окончательно пришедшие к руководству страной в середине 90-х годов, нисколько не были озабочены тем, что российское государство потерпело тяжёлое поражение в холодной войне и оказалось отброшено назад. Произошло это по вине как раз тех политических и экономических сил, которые в 1991 году остановили нормальные экономические и политические реформы и осуществили захват власти, извратив лозунги и идеи, перехваченные у тех, кто на самом деле думал о судьбе страны. Олигархи являлись порождением системы, основы которой были заложены в 1992 г. Гайдаром. Затем через чубайсовскую приватизацию, через залоговые аукционы произошёл захват политической власти группой «дворцовых» интриганов, субсидируемых из нескольких финансовых источников. Эти пришедшие к руководству группы вообще никоим образом не думали о процветании страны, о том, чтобы как-то заботиться о поддержании международного положения России. На это были веские причины, поскольку они зависели полностью от Запада и рассчитывали на Запад в борьбе с собственным народом, который ненавидел и продолжает ненавидеть шайку, захватившую общенародную собственность, присвоившую её и при этом, прикрываясь лживой и лицемерной демагогией, ещё объявив себя либералами, демократами и реформаторами. Естественно, эти люди боятся своего народа и могут положиться лишь на западных лидеров (которые заинтересованы в развале России и её постепенной деградации), поэтому они не хотят развивать российское государство. Кроме того, слабое государство помогает им воровать и дальше, поэтому они не заинтересованы в его усилении. Своё будущее они видят за границей, а политбюро видело своё будущее внутри страны, так как не могли члены политбюро эмигрировать за рубеж и там пожинать плоды своего правления, и это их сдерживало. Они вынуждены были всё-таки думать о престиже. О влиянии советского государства, о его положении в мире в условиях противостояния двух систем, и это всё-таки рождало некоторую ответственность. Государственные интересы российскими олигархами вообще не учитывались, и родилась даже теория (сначала она выражалась в работах Гайдара, затем в наиболее наглой форме пропагандировалась Березовским), суть которой сводилась к тому, что государство либо вообще не нужно, либо оно должно обслуживать «семибанкирщину», кучку дорвавшихся до власти псевдо-бизнесменов, которые произошли исключительно из застойной партийной номенклатуры (5).



А. Панарин указывает, что нужно ясно понимать – в России к 1991 г. объективно имелись все условия развития народного капитализма как социальные, так и экономические. Банковские вклады населения ещё в начале 80-х годов в сумме приближались к 500 млрд. рублей (в ценах того времени, что соответствует более 500 млрд. долларов). На складах предприятий хранилось неустановленного оборудования примерно на эту же сумму. Экономическая революция народного капитализма была подготовлена и происшедшим к тому времени сдвигом в системе массовых ценностей. Большинство опрошенных в 1992-1993 г. г. на вопрос о своём жизненном кредо ответило: «Быть самому себе хозяином». Однако, констатирует А. Панарин, эта экономическая революция так и не состоялась в России. Вместо этого была проведена номенклатурная приватизация, что предполагало экспроприацию (изъятие, грабёж) вкладов населения и монополизацию предпринимательской деятельности лицами, попавшими в заранее составленный список. Прежде чем объявить приватизацию «отпустили цены». Запущенная таким образом гиперинфляция в считанные недели опустошила сбережения народного большинства. Параллельно с этим негласно происходило превращение огромных безналичных счетов в наличные с переводом миллиардных сумм в зарубежные банки. Владельцами этих валютных счетов оказались заранее утверждённые лица из партийно-комсомольской и гебистской номенклатуры. В основе номенклатурной приватизации лежала не доктринальная строгость (т.е. не строгая приверженность какой-то экономической теории), а самая низменная жажда собственной выгоды номенклатурной касты. Только в обмен на новый статус собственников эта властная каста согласилась сдать (предать, не защищать) старый социалистический строй. Постсоветский режим был создан не демократической оппозицией, ни диссидентами, а самой правящей коммунистической номенклатурой, превратившей свою старую власть в новую собственность. В самом деле, задаётся вопросом А. Панарин, как была создана новая олигархическая собственность? Обескураживающий реализм новейшей эпохи состоит в том, что новый строй базируется на договоре со старыми держателями власти. Чудо новых миллионеров и миллиардеров объясняется просто они получили свою долю собственности в соответствии со своим прежним номенклатурным статусом. Либеральным теоретикам ортодоксам (берущим в качестве эталона англосаксонскую экономическую и политическую модель), как указывает А. Панарин (16) здесь принадлежит своя незаменимая роль. Как бы выглядела номенклатурная приватизация без необходимого идейного прикрытия? Обыкновенным воровством государственной собственности теми, у кого по должности находились ключи от государственных кладовых. А уж злостное ограждение процесса приватизации от «посторонних», которые и представляют сам российский народ, выглядело бы и вовсе нелиберально. При этом, вместо того, чтобы адаптировать теорию (разработанную для англосаксов), смягчая её доктринальные крайности (отбирая то, что полезно для русских и России), они, напротив, со сладострастием акцентировали эти крайности, а реальную жизнь, связанную с русским национальным культурно-историческим наследием, объявляли патологией, преступной практикой, подлежащей искоренению. Русский народ выступает воплощением тоталитарного (антидемократического, антизападного) зла. Выдавать, как это делают сегодняшние «либералы», кровавую вакханалию Гражданской войны с насильственной коллективизацией за стихийную самодеятельность «крестьян-общинников» - значит сваливать вину с палачей на их жертвы. Но это делается не случайно. Либерализация, как и большевистская модернизация основана на русофобии, питающей их демоническую энергетику. Оба режима и нынешний либеральный и большевистский – это режимы гражданской войны меньшинства (считающего себя элитарным) с народным большинством. Почему же Западу (прежде всего англосаксам, союзникам по антигитлеровской коалиции) показался таким правдоподобным либеральный донос на российское большинство? Во-первых, потому, что Западу выгодно представить свою «победу» в «холодной войне» не как новый передел мира в интересах англосаксонской новой мировой империи с США во главе (однополярная модель), а как торжество демократии над тёмными силами агрессивной тоталитарной архаики. Во-вторых, Запад (англосаксы) фактически вступил в сговор с номенклатурными приватизаторами собственности (переселившимися в Лондон), рассчитывая в обмен на свою поддержку получить долю постсоветских территорий и ресурсов (прежде всего Украину и Кавказ). Как только либералы разъяснили всей передовой общественности, что русский национальный менталитет и традиция – главное препятствие рыночных экономических реформ, стала объяснимой политика отлучения народа от приватизации. Дескать реформаторы и рады бы поделиться с народом собственностью, но он, во-первых, не готов её брать по причине своей неискоренимой общинности и соборности, а во-вторых, ему рискованно её доверять, он не дорос до того, чтобы ею ответственно распоряжаться. Вот здесь-то и срабатывает злосчастная закономерность: как только модернизаторы, пренебрегая национальным уровнем, переходят исключительно на глобальный уровень, их реформаторские усилия обращаются в свою прямую противоположность, поскольку они превращают свою страну в экономическую колонию мировой англосаксонской империи. Действительно, чем ознаменовалась так называемая «шоковая терапия»? Модернизационная теория знает подобные шоки: речь идёт о кризисе, охватывающем устаревшие отрасли и профессии, депрессивные регионы. Аванпосты прогресса – наукоёмкие производства и «полюса роста» развиваются за счёт чувствительных потрясений на экономической «периферии». Таковы представления модернизационной классики. Но что мы имеем в России? Главными жертвами «шоковой терапии» оказались именно центры постиндустриального прорыва, ранее созданные в России. Наиболее быстрыми темпами уничтожались наукоёмкие производства, сокращались ассигнования на науку, культуру, образование. Глобалистам свойственен большой страх, естественный при отрыве от большой национальной традиции и исключительной опоре на туманности глобального мира. Современные глобалисты, успевшие проштрафиться перед российской государственностью, способны, по мнению А. Панарина торопить новую мировую войну (по принципу «война всё спишет») (16). Важно при этом не упускать из виду, подчёркивает А. Панарин то, что многим приватизаторам на местах остаётся неясным. Тотальная американизация (англосаксонизация) мира, сопутствующая становлению глобального открытого общества, означает, что национальные проекты тотальной приватизации (у истоков приватизации стояли Тэтчер и Рейган) – всего лишь временный, переходный этап. Властные элиты не-западного мира только для того делают частными собственниками материальных и нематериальных богатств, чтобы они в качестве ни перед кем не отчитывающихся собственников могли продать свою собственность действительному хозяину мира, у которого есть чем заплатить. (Тому, кто владеет мировой валютой, которой раньше были фунты-стерлингов, а теперь – доллары). Само собой разумеется, что купить по действительной цене всё богатство планеты, помноженное на труд великого множества народов, США (англосаксы) не могут. Следовательно, указывает А. Панарин, глобализация предполагает игру на понижение, включающих два этапа (16). На первом этапе алчные местные элиты за бесценок скупают всё национальное достояние – не по действительной рыночной стоимости, а по «конвенциональной», связанной с круговой порукой компрадорской верхушки. Так, в России под флагом приватизации общенародная собственность стоимостью в триллион долларов и неоценённые природные ресурсы были «проданы» частным лицам всего за 5 миллиардов долларов. На втором этапе главный держатель долларов мира скупает у этих «верхов» раздробленное и обесцененное национальное богатство, назначая за него не столько рыночную, сколько политическую цену, связанную с гарантиями безопасности и другими тайными подстраховками.

Почему торг между нацией и властными приватизаторами происходит в неравных, «нерыночных» условиях понятно: власть не может не конвертироваться в привилегии, а чем бесконтрольнее власть, тем необъятнее привилегии. Однако, чем беспардоннее (бессовестнее) национальная приватизация и чем менее законной воспринимается собственность новоиспечённых олигархов, тем менее у них оснований доверять собственному населению. Поэтому получается, что чем менее справедливо была оценена национальная собственность, захваченная приватизаторами у собственного народа, тем больше эта собственность обесценивается на глобальном рынке. В таких условиях, пишет А. Панарин, перед российскими приватизаторами стоит непростая задача: как, не посягая на итоги номенклатурно-криминальной приватизации, в то же время воспрепятствовать последующей передаче богатств хозяевам однополярного (англосаксонского) мира. Иными словами, можно ли закрепить итоги первого этапа приватизации – национального, избегнув второго этапа, когда экспроприированное у нации богатство закономерно перетекает в руки самого богатого и влиятельного заокеанского заказчика. Решение такой задачи предполагает отказ от концепции глобального открытого общества и даже восстановление, в том или ином варианте, «железного занавеса». Новым правителям после-ельцинской России, по мнению А. панарина – предстоит разрешить противоречие, возникшее на предыдущем этапе. Более половины национальной собственности была приватизировано офицерским корпусом бывшего КГБ. Однако при этом на международной арене Россию представляли последовательные сторонники глобального открытого общества. По законам этого общества приватизированная собственность рано или поздно обречена попасть в руки хозяев однополярного (англосаксонского) мира – держателей всякого рода «цивилизованных гарантий» в которых незаконные приватизаторы, порвавшие с собственным народом (эмигрирующие в Лондон) так остро нуждались. Первые шаги, предназначенные блокировать этот процесс, российская элита уже предпринимает. Логика здесь простая, подчёркивает А. Панарин: если большая часть приватизированной собственности принадлежит сотрудникам спецслужб, то, следовательно, и верховная политическая власть должна быть представлена, списочно и поимённо, ими же. В этом и состоит «феномен Путина» (данное открытие одним из последних сделал бывший советник президента по экономическим вопросам, а ныне старший научный сотрудник американского центра глобальной свободы и процветания Института Катона Андрей Илларионов. Он дипломатично обозначил это явление сначала как «корпоративное», а потом как «силовое» государство. Это государство теперь А. Илларионов с позиции «глобальной свободы и процветания» и критикует за его экономическую неэффективность и зависимость от цены на нефть и газ). Однако А. Панарин ещё в 1999-2000 г. г. дал точную оценку той ситуации, в которой оказались российские либералы. Сначала они согласились на приватизацию национального богатства кучкой «наиболее приспособленных», полагая, что такова цена, которую следует заплатить за расставание с тоталитаризмом и строительство демократии. (Их любимый тезис: за всё надо платить, бесплатный сыр бывает только в мышеловке). Далее они убеждаются в том, что номенклатурно-мафиозная приватизация, отлучившая большинство населения не только от собственности, но и от цивилизованных условий существования вообще, неминуемо ставит общество перед дилеммой: либо народный бунт против узурпаторов, либо военно-полицейская диктатура. Наверняка диктатура не входила в планы значительного числа либеральных российских теоретиков, сделавших, как им казалось, необходимые уступки «исторической необходимости». Необходимость же состояла в том, чтобы отдать собственность в руки властвующей номенклатуры – на иных условиях она бы свой режим не променяла на «демократический», (кстати именно поэтому либералы пресекали любые разговоры о люстрации, иначе как мог находится в президентском кресле прежде всего Б. Ельцин – бывший кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС и огромное число ему подобных и кстати бывших офицеров и генералов КГБ). Можно согласиться с тем, заключает А. Панарин, что передача собственности вчерашним «непримиримым борцам» с буржуазными пережитками – шаг, диктуемый прагматикой (т.е. поступок абсолютно беспринципный, но вынужденный, исходя из реальных обстоятельств). Но можно ли эту прагматику рядить в одежды демократического идеализма (или крайнего лицемерия) и выдавать режим номенклатурных собственников за воплощение либерального идеала? Если уж занимать позицию прагматиков, принимающих во внимание «реальное соотношение сил», то не нужно втирать очки населению и называть это победой добра над тоталитарным злом. Если вчерашние носители тоталитарного порядка наряду со вчерашними привилегиями унаследовали ещё и общегосударственную собственность, то, может быть мы в результате имеет помноженный тоталитаризм? (16). Действительно ли передача собственности в руки «рыцарей плаща и кинжала» (работников секретных спецслужб) – одна только «печальная необходимость»? Не заключена ли здесь априорная логика, которую можно было бы заранее предвидеть? В самом деле, если вы не доверяете собственному народу, подозревая его в неискоренимых антидемократических инстинктах, то не остаётся ли вам все свои надежды возложить на тайную полицию, призванную надёжно защитить «вашу» хрупкую демократию от «этого» народа? Почему у нас и партийный плюрализм, и рынок, и собственность стали прерогативой «комитета». Сменившего своё название с КГБ на ФСБ? Ведь никто из осведомлённых людей не станет отрицать, что большинство наших политических партий зародилось в недрах спецслужб и большинство новоиспечённых частных собственников представлены сотрудниками этого ведомства. Разве они в самом деле являются особыми специалистами в области демократического строительства или в области предпринимательства и в своё время набирались по признаку особой предрасположенности к тому и другому? По последним данным около 80% руководящих постов в государстве и крупном бизнесе занимают работники спецслужб. Либералы с необыкновенным лицемерием этому сейчас удивляются. Дело конечно обстояло прямо противоположным образом: критерием кадрового профессионального отбора служила «идейная непримиримость» к соответствующим демократическим институтам и ценностям. Значит, за всеми этими метаморфозами скрывается другая логика, которую можно было бы сформулировать не на языке «печальной необходимости», а на языке своеобразной рациональности. По мнению А. Панарина, искомая «формула» этой рациональности, приведшая российских либералов прямиком в объятия полицейского государства такова: «для того чтобы демократия, рынок и собственность выжили в столь неблагоприятной и враждебной среде, какой является российская, их надо сделать «своими». а на первых порах даже безраздельно своими для чинов тайной полиции и других силовых ведомств – уж они-то сумеют их защитить надёжнее, чем кто-либо другой!» судьба прекраснодушных либералов – приспосабливаться к новому военно-полицейскому порядку, следующему за новым делением людей на приспособленных и неприспособленных. Здесь, по мнению А. Панарина, либералов настигает момент истины. Последовавшая после победоносного завершения волна милитаризма и неоконсерватизма означает крах либеральной партии в России. всё поставившей на Америку и обманутой (как всегда) ею.

Есть одно важное отличие между новым номенклатурно-олигархическим порядком и прежним поздне-советским (5). В отличие от системы советской власти, когда коррупция хотя и существовала, но не охватывала всё общество, поскольку действовала своего рода система сдержек и противовесов, здесь каких-либо структурных ограничений не было изначально. В Политбюро ЦК и в партийном аппарате соотношение взяточников и честных людей составляло примерно 50 на 50, поскольку ряд аппаратчиков делал карьеру нормальным образом. Они просто хотели получить квартиру, машину, привилегии, доступ к закрытому распределителю, а взятки брать боялись. В советской системе можно было сделать карьеру без прямого участия в коррумпированной структуре, чего не скажешь об олигархической системе. В развитой олигархической системе надо уже непосредственно состоять в какой-либо группировке, в какой-либо шайке и лично участвовать в хищениях средств, поскольку в противном случае человек не лоялен группировке, и она не может допустить выдвижения таких людей на более высокие уровни иерархической лестницы. В советской системе не обязательно было напрямую участвовать в хищениях. Допускалось существование большой группы людей, не вовлечённых непосредственно в коррупционную деятельность, но занимающих достаточно высокое положение в обществе. Дача, персональная машина, квартира в элитном доме, паёк или распределитель по тем временам являлись настолько большой наградой для номенклатурщика, что стимула рисковать и участвовать в коррупционной деятельности у него не было. Разумеется, постепенно аппетиты росли, а сдерживающие факторы ослабевали. Это остроумно отражено в советской шутке: «За что Сталин расстреливал, а Хрущёв выгонял с работы и исключал из партии, Брежнев давал ордена». В постсоветской олигархической системе честно заработать можно было только жалкие гроши и, наоборот, можно было фантастически обогатиться нечестным путём. Тут очень кстати пришлась формула Маркса, согласно которой в начале любого капитала лежит преступление. Такая модель поведения стала в олигархической системе не просто доминирующей, а всеобъемлющей, поскольку другого подхода просто не было. Тотальная коррупция опасна тем, что она перекрывает дорогу людям другого плана, не коррупционерам. Коррупционеры заинтересованы в том, чтобы все вокруг были повязаны, чтобы существовала круговая порука. Создаётся ситуация, когда все должны брать взятки, все до одного, иначе человек не имеет никаких шансов продвинуться в этой системе. Так называемое «дело ЮКОСА» ознаменовало переход к открытому противостоянию двух основных групп элиты, осуществивших в начале 90-х г. г. в России номенклатурно-олигархическую приватизацию. Это с одной стороны космополитическая (еврейская) финансовая элита, опирающаяся на глобальную либеральную олигархию и активно стремящаяся влиться в её ряды. С другой стороны – это относительно патриотичная, стоящая по определению на страже интересов государства, державы гебистская номенклатура, не желающая терпеть вмешательства Запада и прежде всего США во «внутренние дела». Под невмешательством подразумевается прежде всего недопущение второй стадии приватизации, предполагающей передачу национальных богатств лидеру однополярного мира – США.

Несмотря на то, что как отмечает в своей работе Н.Я. Лактионова (10), либеральные идеи не приживаются на российской почве, российская политическая элита по-прежнему отворачивается от традиционного. Она настойчиво стремится встроить Россию в глобальный (англосаксонский) мир, не обращая внимания на многие губительные последствия этого процесса. С осени 2003 г. Россия присоединилась к Болонской декларации, провозгласившей создание единого образовательного европейского пространства к 2010 году. Под предлогом мировой интеграции и глобализации российской образовательной системе навязываются американо-европейские стандарты. При этом, подчёркивает Н.Я. Лактионова, Евросоюз в проекте своей конституции отказался от христианских ценностей. ЕС – это глобалистская структура, предполагающая отход от корней и традиций. Сегодня Россия стремится перевести свою образовательную систему на универсалистскую и по своей сути антихристианскую (или по крайней мере нехристианскую, постхристианскую). Своей целью данная система провозглашает подготовку неких граждан мира, не обременённых ни духовно-нравственными ценностями, ни любовью к своему Отечеству (допускается лишь патриотизм в отношении США и любовь к Британской королеве). Внедрение принципов Болонской конвенции прерывает отечественную культурную традицию в системе высшего образования. Автор констатирует, что из системы отечественного образования была последовательно изъята необходимая воспитательная компонента. Воспитание, нравственность не приносят прибыли. Рынок задаёт свои параметры отечественной образовательной системе. Коммерциализация образования предполагает, что учитель становится участником рыночного процесса и перестаёт быть носителем нравственных ориентиров для учеников. Сегодня, по убеждению Н.Я. Лактионовой, фактической задачей официальной политики становится внедрение специально разработанных методик, направленных на снижение уровня образования. Образование в нашей стране всегда было в определённом смысле элементом культуры. Задачи нашей образовательной системы определялись необходимостью передать новому поколению базовые ценности, сформировать у него целостное мышление, воспитать творческую личность. Российская педагогическая традиция всегда использовала системный подход в области образования, формировала личность с целостным творческим взглядом на мир. В то время как западная культура, в первую очередь, предполагала воспитание потребительского сознания и толерантности (терпимости).

В медицине и в биологии толерантность обозначает в том числе и весьма негативные и даже гибельные процессы. Отсутствие иммунитета, нежелание и неспособность организма сопротивляться патологии. Сегодня толерантность навязывается не только по направлениям: национальность, пол, религия. Она внедряется и в образовательную систему. В последние годы происходит стремительная трансформация этических норм, влияющих на жизнь общества. Появляются новые этические взгляды, которые внедряются в политическую и правовую систему государства. В конечном итоге толерантность – это призыв смириться со злом. Это лже-мораль и подчинение злу. В образовательную систему всех уровней необходимо, по мнению автора статьи, возвращать воспитательную компоненту. Однако сегодня происходит противоположное – внедрение системы тестирования постепенно вытесняет из студенческой аудитории личность преподавателя. Идёт разрушение главной связки учитель-ученик. Надо стремится к тому, чтобы этот процесс был остановлен. В России всегда была сильная инженерная школа. Естественно-научные направления. Специалистов по инерции продолжают выпускать, однако в условиях сырьевой модели экономики они идут преимущественно в торговлю.

Зависимые от денежных поступлений частные вузы в современной России заинтересованы выпустить студента, независимо от качества знаний. Российское коммерциализированное высшее образование девальвировано самой возможностью его получения даже без посещения ВУЗа как такового. Порой преподавателям приходится наблюдать следующее: отдельные студенты приходят сдавать экзамен с вырванной из учебника страницей текста и попросту его зачитывают. То есть не проделывается ни малейшей работы, текст даже не переписывается. И в этих руках наше будущее, вопрошает автор?

Сегодня можно ставить вопрос как о профанации, так и обо всё меньшей доступности качественного образования. В целом высокие образовательные стандарты отечественной системы утрачиваются. Системные знания заменяются набором разрозненных сведений. Переход на двухуровневую систему образования снижает качество подготовки специалистов. Есть ещё, указывает Н.Я. Лактионова (10), малосимпатичная тенденция, якобы привлечения в науку молодых. Вместо того, чтобы достойно платить учёным – сделана ставка на молодость. В академических институтах вводятся доплаты к заработной плате для сотрудников, не достигших 35-летнего возраста. Сразу реализуется порочный принцип – неравная оплата за равный труд. Да и труд, как правило, неравный. Всё перевёрнуто с ног на голову. Молодёжи надо дать возможность заработать, не унижая старшие поколения. В конце концов, возможны иные способы – гранты и т. п., а не откровенная разница в окладах. Причём, даже после увеличения окладов в науке, последние по-прежнему продолжают оставаться неприличными. Доплаты молодёжи превращаются в некие пенсии по молодости. И как это скажется на отношении молодёжи к заслуженной профессуре? Какая тут может быть связь поколений? Какая передача опыта и уважение к более старшим и опытным? Приходится слышать жалобы на циничность и высокомерие такой молодёжи. Это. по мнению автора, прямой путь к уничтожению научных школ. Это разрушение традиционного – передачи опыта, уважения к заслуженным работникам науки и образования.

8

Одной из важнейших характеристик современного массового общества является то, что оно всё нарастающими темпами превращается в информационное общество (А. Беляков Оборотная сторона информационной революции. Высшее образование в России № 3 2003 с. 82-86) (4). Прежде всего, как отмечает автор, в настоящее время информационные технологии, как рычаг социально-экономических преобразований использует лишь узкий круг стран (не более 20). В большинстве же других – по данным ООН сотни миллионов людей просто голодают и им не до информации. Возникает информационный разрыв, который носит интегральный характер и включает в себя разрывы в экономике, образовании, уровне жизни, доходах, питании и т. д. Как подчёркивает А. Беляков, возникает парадоксальная ситуация: вместо того, чтобы содействовать интеграции человечества. информационные технологии во многом способствуют его дифференциации, глубокому расколу. Усугубляется традиционное деление стран на бедные и богатые, теперь уже основанное на информационном водоразделе (4).

Современная информационная технология обусловила появление уникальной реальности – виртуальной, созданной в пространстве Интернета. Влияние её на человека весьма велико, особенно на детей и подростков. В силу не устоявшейся психики, подросток не в полной мере различает специфику двух реальностей. Нередко виртуальная реальность предстаёт как объективная. Это причина многих трагедий. Виртуальная реальность гибка, подвижна, а главное – поддаётся индивидуальному воздействию. В результате человек часто испытывает ощущение всемогущества. Но когда он встречается с подлинной суровой реальностью, которая ему противостоит и не поддаётся никакому воздействию, он испытывает разочарование, психическое расстройство, стресс. Достоинства Интернета широко известны – это кладезь разнообразной. Всеобъемлющей информации о мире. Причём пользователь в состоянии её быстро получить в удобное для него время в любой точке планеты. «Мировая паутина» развивается невиданными темпами. Однако этот уникальный источник информации имеет и теневую сторону.

Во-первых, неумеренное пользование Интернетом вредно для здоровья человека. Компьютерная сеть может выработать у людей нездоровую зависимость, аналогичную алкоголизму и другим отклонениям от нормальной жизни. Интернет способен породить «интернетоголика» т. е. человека, проводящего в ирреальном мире 40 и более часов в неделю. Информация, проходящая через монитор, воздействует прежде всего на подсознание человека, не подключая зачастую критический ресурс сознания. У пользователя снимаются пространственные и временные барьеры общения, возникает эффект «присутствия». Если учесть, что человек по природе не в состоянии управлять своим подсознанием, то он неизбежно превращается в объект манипулирования в чьих-то интересах.

Во-вторых, Интернет не даёт системы знаний по тому или иному вопросу. Это необъятная кладовая фрагментарных, сырых, в немалой степени противоречащих друг другу фактов, бессмысленных гипотез, необдуманных фантазий. Знание, хранящееся в сети, нередко очень далеко от истины. Сюда поступает немало сознательной лжи, обмана и дезинформации. Всё это становится возможным потому, что здесь отсутствует механизм проверки знания на достоверность. Об Интернете не случайно говорят и пишут, как об «информационной свалке мусора», «сточной канаве знания». При этом никто не несёт ответственности за качество знания – оно анонимно.

В-третьих, сведения, собранные в Интернете – это информация в основном о современности, настоящем. Знания о прошлом – по сути, капля в море представленных данных. Наблюдается катастрофический разрыв между прошлым и настоящим, разрушается социальная и индивидуальная память, а вместе с ней деградирует человек, общество.

В-четвёртых, с появлением Интернета существование многих естественных языков оказалось под угрозой исчезновения. Новая глобальная аудиовизуальная культура угрожает тем, что мир всё более дрейфует в сторону единого языка компьютерных программистов – английского. Национальные языки теряют своё значение и соответственно интерес для изучения у молодого поколения.

В-пятых, Интернет стал глобальным феноменом, но большинство включённых в систему телевизионных станций базируется в США. В результате создаётся впечатление, что существует только «американская нация», остальные предстают в качестве приложения или отсутствуют вообще. Возникает парадокс: с одной стороны, функционирует сверх демократическая, едва ли на грани хаоса, сеть, с другой – налицо диктат, правда довольно искусно замаскированный.

В-шестых, в размещении информации наблюдается сильнейший перекос. Основная её масса отражает содержание экономических процессов, проблемы бизнеса и предпринимательства. Вообразим, некто сформировался бы исключительно под влиянием информации, существующей в Интернете. Это был бы заведомо ущербный «экономический» человек, поскольку факторы адаптации к среде, получение экономической прибыли или сверхприбыли были бы в его жизни определяющими.

Сеть не учит думать, размышлять, аргументировать, более того, в этом плане она скорее разрушает личность. Существует расхожее мнение: если человек обратится к Интернету, он будет всё знать, а посему всё постигнет и поймёт. Однако познание сути вещей невозможно без участия разума. А разум и знание – не одно и то же. без разума реальность закрыта для понимания (4).

Существуют и другие социальные последствия информационной революции. Это распадение общества на «атомы» в силу широкой возможности работать с компьютером на дому. В данной ситуации социальные связи, человеческие взаимоотношения как важная часть жизни и формирования личности претерпевают эрозию с далеко идущими последствиями. Возникает разрыв между все более набирающей властную силу группой, разрабатывающей информационно-компьютерные технологии и задающими тон в обществе, и рядовыми пользователями. Наконец, учитывая мощные электронные средства фиксации и сбора информации, государство с помощью многих органов в состоянии собрать, по сути, исчерпывающую информацию о любом человеке, т.е. сделать его абсолютно прозрачным, лишить личной неприкосновенности. Осознание парадоксов современной цивилизации, критическое переосмысление предшествующего и настоящего культурного опыта, породило особый тип культуры, мировоззрения, который называется «постмодернизм».

Временем рождения слова «постмодернизм» считается 1917 г., когда в свет вышла книга Рудольфа Панвица «Кризис европейской культуры», в которой автор впервые использовал прилагательное «постмодерный» для характеристики современного человека, занимающего пограничное положение между декадентом и варваром. Собственно культурологический смысл термин приобрёл у Арнольда Тойнби в «исследовании истории» (1947). Великий английский историк называл постмодернизмом современную фазу развития западноевропейской культуры, существенным признаком которой считал переход к политике. Учитывающей глобальный характер международных отношений, а также использовал этот термин для обозначения всего декадентского, анархического и иррационального (Э.А. Усовская. Постмодернизм. Учебное пособие. Минск 2006).



Каталог: ~nemtsov -> fileman -> download
download -> Братусь Б. С. Основные подходы к дихотомии «норма» и «патология». Из книги Аномалии личности
download -> А. Климов Православный социализм и западный капитализм. Национальные интересы 2009 №2
download -> Социальная стратификация
download -> Н. А. Бердяев Истоки и смысл русского коммунизма. 1937 г
download -> Тесты по модулям по курсу «Культурология»
download -> Традиционный и инновационный типы цивилизации по Баевой Л. В. и М. Логинову «Обложка» Эхо
download -> А. Дугин Германский, французский, английский логос
download -> Гюстав Лебон (1841-1931) Психология социализма. 1898 г
download -> А. Горохов Человеческая жизнь: самостоятельная ценность или экономическая категория? Россия хх1 2007 №1 с. 85-109
download -> «Социология больших групп и психология массовых процессов


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница