Социальная философия


РОЛЬ ЛИЧНОСТИ: ИСТОРИЗМ И МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ ИСТОРИЦИЗМ



страница46/59
Дата30.12.2017
Размер2.05 Mb.
ТипУчебник
1   ...   42   43   44   45   46   47   48   49   ...   59
6.4. РОЛЬ ЛИЧНОСТИ: ИСТОРИЗМ И МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ ИСТОРИЦИЗМ

Есть большие собаки и есть маленькие собаки, но малень­кие не должны смущаться суще­ствованием больших: все обяза­ны лаять — и лаять тем голосом, какой Господь Бог дал.



И. А. Бунин94

Итак, мы продемонстрировали основные механизмы, осуществляю­щие единство социальной и персональной реальностей. Как конкретно предстают типы этого единства? Уже эмпирически во всяком циви­лизованном обществе бросается в глаза различие «великих людей» и «малых людей».

Кто осуществляет человеческую, социальную историю, кто дей­ствует в социуме? Являются ли главными актерами социальной драмы великие люди, как полагал Т. Карлейль, или сверхчеловек (Ф.Ницше95), или творческая элита (В.Парето, Г.Моска), или техно­кратическая либо управленческая элита (Дж. Бернхэм, Г. Лассуэлл)?

Кто строит социальность, кто определяет социальный порядок — отдельные индивиды, выдающиеся люди, герои? Или социальный по­рядок устанавливается сам, независимо от воли и желания индивидов, сложением усилий миллионов маленьких людей, а великие люди толь­ко оформляют этот порядок, буквальным образом олицетворяя его?

В марксизме, во многих социалистических учениях на первое место в функционировании и развитии социума ставится не великий человек, а «народные массы». Сила великого человека не в том, что он «ведет за собой массы», а в том, что он лучше других понимает объективные потребности и нужды масс. Оппозиция сравнительной роли велико­го человека и народных масс выпукло представлена в сопоставлении видения истории у Т. Карлейля и Л. Н. Толстого96.

Во введении мы уже сталкивались с проблемой «великого чело­века» в социальной философии. Он представал у нас как «классик», задающий саму возможность существования отдельной научной (в на­шем случае — философской) дисциплины. Мы отбирали тогда некото­рые тексты, которые рассматривались как «классические»; они зада­вали «алфавит» систематическому курсу. Теперь мы можем обосно­ванно поставить вопрос о масштабе деятеля в социуме.

Возникает вопрос о природе значительного, выдающегося деятеля: кто такой великий человек? Каким образом можно типологизировать людей с точки зрения их «великости» или «малости»97? Одинакова ли

224


роль выдающегося человека в различные исторические эпохи? Неуже­ли «именно наги век сформулировал, что политик должен быть ни­чтожным, должен быть продажным... »98?

Ф. Ницше рассматривает три стадии превращения человеческого духа: верблюд, лев, ребенок. Метафора верблюда представляет «вы­носливый дух». Он отягощен переполненным противоречиями знани­ем. Он готов ко всему сверхтрудному, он знает свою силу и не боится того, что открылось ему, преклонившему колени и смело подставив­шему спину. Лев обретает свободу в борьбе с выбранным им самим великим врагом, которого он не хочет называть хозяином и господи­ном, «драконом» по имени «Ты должен». Лев неспособен к переоценке ценностей, к их созданию —это может делать только ребенок: «дитя есть невинность и забвение». «Малый человек» в лучшем случае — верблюд; трансформация духа до уровня ребенка доступна лишь ве­ликому человеку.

Есть по крайней мере один критерий, позволяющий отличить ве­ликого человека от малого человека, элемента массы. X. Арендт от­мечает, что «в отличие от современных языков греческий и латин­ский содержат два различных, но взаимосвязанных слова для глагола „действовать". Двум греческим глаголам archein (начинать, вести и, наконец, править) и prattein (проходить, достигать, завершать) соот­ветствуют два латинских глагола agere (приводить в движение, вести) и gerere (первоначальный смысл которого — „нести")... Кажется, что каждое действие было будто разделено на две части, начало, совер­шенное единичной персоной, и достижение, к которому, „неся" и „за­вершая" дело, доводя его до конца, присоединяются многие... Роль зачинателя и лидера, который был primus inter pares (в случае Гомера король среди королей), сменилась ролью правителя"; первоначальная взаимозависимость действий, зависимость зачинателя и лидера от по­мощи других и зависимость от него его самостоятельно действующих последователей, разделилась на две различных функции: функцию от­дачи приказаний, которая стала прерогативой правителя, и функцию их исполнения, которая стала долгом его подданных... »100

Итак, великий человек — это человек инициативы, человек-зачина­тель. Он берет на себя риск начала; успех, а в предельных случаях и сама его жизнь вовсе не гарантированы. Человек массы характе­ризуется как раз (относительной) гарантией социального выживания. Он действует уже в фарватере зачинателя, он меньше рискует, хотя в случае успеха и меньше вознаграждается.

Есть еще одна особенность, порожденная спецификой новоевропей­ской цивилизации: разделение труда, идея профессии как призвания (Beruf) в известном смысле снимает саму постановку проблемы о вели­ком и малом человеке. Разделение труда создает большое количество

225


поприщ деятельности, на каждом из которых осуществляется агон. В любой из этих областей деятельности возможны свои великие люди, незаменимые в общей системе разделения труда. Незаменимый про­фессионал становится значительным в своей области, и, стало быть, такого рода профессиональная значительность приходит на смену идее великого человека, которая, по существу, есть способ построения социальной иерархии, свойственный традиционному обществу.

Как бы там ни было, стремление к славе, к известности, к тому, чтобы стать великим человеком, оставить след в истории, — до сих нор один из важнейших стимулов поведения людей, особенно молодых. «Стыдно не быть великим!» —восклицает поэт.

Современная философия стремится радикально переосмыслить эту установку. Такое переосмысление осуществляется в процессе анали­за понятий «историзм» и «историцизм». Прежде всего фиксирует­ся, что в новоевропейской цивилизации возник своеобразный культ истории, историцизм101. Этот культ по существу есть метафизика, по М. Хайдеггеру. История, с точки зрения историцизма, будто бы «имеет право» пользоваться человеком как средством, т.е. цели исто­рии — по ту сторону добра и зла, но в конечном счете сверхморальные всеблагие102. Для историцизма нравственная оценка истории — недо­пустимое морализаторство. Хотя история может судить нас, нельзя подвергнуть суду саму историю. Что бы ни делали отдельные люди, социальные группы, история не может потерпеть крушение или изме­нить свое направление. «Рано или поздно», «в конечном счете» она исправит их ошибки, залижет раны волюнтаризма и авантюризма.

Историцизм исполнен иронии по отношению к упущенным возмож­ностям (мол, история не терпит «если бы»)103. Вполне органична ис-торицистская позиция для Гегеля. Его Бог имманентен не природе, а истории. Собственно, объективно исследованная история — это един­ственно доказательная теодицея. И. А. Ильин говорил, что гегелевский Абсолют знает лишь вольноотпущенную объективность, Абсолют сам свободно приводит себя в несвободное состояние и заранее предвидит, что вернется победителем из похода в собственное «инобытие».

И Конт, и Маркс также в объятиях историцизма. Маркс говорит, что «человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении оказы­вается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже налицо или, по крайней мере, находятся в процессе становления»104. Итак, основные черты такого историцизма сводятся к финалистскому детерминизму — провиденциальной (разум­ной) необходимости в истории. Зло и насилие в этой схеме предстают в конечном счете как орудия прогресса, а настоящее раскрывается как полная истина прошлого.

226


Понятие «общественного бытия» в советском историческом мате­риализме аналогично «всемирной истории». Оно противостоит инди­видуальному бытию, третирует его как нечто несущественное. Отсюда идея человека как «винтика» в общественном целом, отсюда извест­ный сталинский афоризм «Нет человека — нет проблемы».

Вообще, именно советская (российская) практика марксизма вы­пукло обнаружила внутреннее коварство историцистских взглядов, в конечном счете приводящее к имморализму. Уже у Гегеля нараста­ет циническая и рассудительная приверженность силе, победоносному, эмпирически успешному: мол, победителей не судят. Идея победы лю­бой ценой была одной из главных стратегических установок социализ­ма, но, как видим, народ не выдержал постоянного перенапряжения всех сил и впал сейчас в нечто вроде исторической дремоты.

В индивидуальном плане мы обнаруживаем целый спектр личного усвоения историцистских установок: от смешного Добчинского, суть которого в том, чтобы о нем узнали в Петербурге, до страшного Рас-кольникова, который мучается тем, сможет ли он, как Бонапарт, пе­реступить через кровь во имя некоторых расплывчатых исторических сверхзадач. М. О. Гершензон выводит в «Вехах» обобщенный образ ма­ленького русского интеллигента, который все решает мировые пробле­мы, вместо того чтобы просто устроить свое индивидуальное бытие.

Историцизм предполагает культ великого человека, культ гения, вождя, который мы видим в романтической форме у Карлейля, а на практике —в нацизме, сталинизме, маоизме. История как бы кон­центрируется в биографии великого человека105. Культ вождя играет очень важную роль в идеологии. Скажем, в России советская идео­логия строилась на культах Ленина и Сталина. В постсоветское вре­мя в Петербурге на громадных полотнищах, которые вывешиваются к праздникам на Дворцовой площади (здание Штаба гвардейского кор­пуса архитектора А.Брюллова), изображение Ленина заменено изоб­ражением Петра I.

Конечно, идея великого человека, олицетворяющего социум, вовсе не просто придумка романтиков или идеологов тоталитаризма. Чело­век, олицетворяющий весь социум, необходим. Такая идея есть преж­де всего способ достижения солидарности. Наиболее важна и глубока связь великого человека и жертвы106. Проблема жертвы (кенозиса) была глубоко исследована в русской литературе. Здесь рассмотрено, как высокое православное подвижничество выродилось у радикаль­ной интеллигенции в жертву ради жертвы. Чехов высмеял таких ге­роев, которые жертвуют собой ради других и тем губят себя. Минуя Бога, эти не-личности начинают служить другим, вовсе того не стоя­щим. Эгоисты, демагоги и государство эксплуатируют эту способность

1 07

и склонность к самопожертвованию .

227

Существует идея не только отдельного великого человека, но и, так сказать, коллективного великого человека, великого народа, у которо­го есть миссия перед человечеством, который обязан спасти все чело­вечество или отдельные его регионы. Положительный сотериологиче-ский смысл имперской идеи — не столько в «эксплуатации» и «ограб­лении», сколько именно в такого рода представлении, именуемом то «бременем белого человека», то (в несравнимо более мягкой форме) «вселенской отзывчивостью русской души». В российской культуре имперская идея недостаточно отрефлектирована, однако на нынешнем этапе развития нашего социума сделать это совершенно необходимо. Ведь до сих пор мы, увы, живем в грязи и небрежности, а мыслим о вселенском преображении нашими руководящими усилиями, либо о мировой революции, либо об исключительной миссии России в гло­бальном сообществе108.



Какой смысл в связи с этим имеет хайдеггеровская концепция че­ловеческого бытия для социальной философии109? В бытовании, в су­щем человек отдает себя во власть господствующего социально-прину­дительного представления о времени. Другое дело — подлинное бытие. Здесь человек — экстатический, ежемоментный служитель бытия, ге­рой минуты. Критикуя метафизический историцизм, Хайдеггер инвер­тирует гегелевское Dasein. У Гегеля Dasein (наличное бытие) занимает нижнюю ступень в иерархии бытия. Для Хайдеггера же «изначально исторично Dasein и только оно одно». Dasein — бытие человека, это не предикат бытия, а его имя. Его единичность принципиальна. Истории по существу нет, есть биографии. Или — биография и есть история110.

С точки зрения историцизма, историчность отдельной судьбы в лучшем случае состоит в том, что в ней воспроизводится макроис­тория. На самом же деле человек вовсе не «атом» в передаточном механизме мировой истории. В связи с этим позиция Хайдеггера за­воевывает все более видное место в современной социально-философ­ской мысли111. Человек —не актер во всемирно-исторической драме, которому могут достаться первые роли героев или незначительные в «массовке». Подлинная драма —жизнь каждого человека независимо от того, вносит ли он какую-то «лепту», какой-то «вклад» во все­мирно-историческое движение. Здесь мы видим полемику не только с Гегелем, но и с Т. Парсонсом, с его теорией ролей. Кант, написавший «Критику чистого разума», с этой точки зрения не выше первокурс­ницы, с трудом прочитавшей перевод данного произведения и не все понявшей. Чтение не ниже письма.

История индивидуального человеческого бытия, его биография, его судьба в принципе негенерализуема. И не следует его, это человече­ское бытие, генерализовать, т. е. соотносить со «всемирной историей». Само понятие «всемирной истории» — понятие ложное, профанирован-

228


ное. «Всемирную историю» следует оставить за феноменологическими скобками. Нужно сосредоточиться на экстазисах самого акта сбывания неповторимой личной судьбы. Роман из жизни упомянутой первокурс­ницы, изучавшей «Критику чистого разума», может быть замечатель­ным, блестящим112, ничуть не ниже биографии самого Канта или даже всего курса истории всемирной философии.

Человек обладает онтологической привилегией «быть историей», в то время как общество и мир всего лишь «имеют историю». Вели­кая художественная ценность произведения, рассказывающего о жиз­ни малого человека, есть свидетельство причастности рассказываемо­го к высшему, к всеобщему и абсолютному.

Человек видит себя как такой вид бытийствования, сущего, кото­рый, непременно пребывая во времени, не полностью ему подвластен. Дело в том, что человек по способу своего бытия сам есть время («быть историей»). Он сам себя временит, он творит время, он его простира­ет, он его длит, обретая таким способом собственную самость. Если же человек отказывается действовать в духе радикального предпочтения Dasein, то этим он наносит ущерб своей моральности. Это случается, когда вместо того, чтобы заняться собственной судьбой, своим инди­видуальным призванием, личным взглядом на вещи, человек пытается вершить «мировую историю».

Экзистенциалистская, персоналистская установка в своем профа­нированном варианте чревата эскапизмом, который Теодором Момм-зеном был назван интеллигентским сибаритством113. Именно от эска­пизма, от интеллигентского сибаритства в значительной степени погиб Рим. Многие римляне бежали от потребностей жизни в библиотеку, и это бегство было по существу «предательством родины». У Дж. Вико «эпоха героев» сменяется «эпохой людей», когда люди начинают пред­почитать свои частные интересы интересам общего, что приводит об­щество к краху.

Однако антиистористскак позиция — это вовсе не эскапизм, не бег­ство от мира. Подлинное единство с миром базируется на том, что Dasein всегда «понимает-умеет-может», реализуя свое призвание. Соб­ственно, Хайдеггер на языке новейшего философствования приходит к древней мудрости: «Познай самого себя и хорошо делай свое дело». Э. Ю. Соловьев в одной из своих статей иронически оценивает ситуа­цию так: человек «Бытия и времени» играет в Реформацию (имеется в виду протестантская этика, лежащая в основе идеи призвания), когда Бог умер114. Но уместна ли ирония перед сдержанным выражением трагизма, органически присущего персональному бытию в социуме? Уж лучше не верить в Бога, но вести себя так, будто Бог есть, чем верить в Бога, но вести себя так, будто Бога нет.

229


1 В языке этот феномен выражается такими приемами, как метонимия (греч.
metonimya—«переименование») (вид тропа, в основе которого лежит принцип
смежности; например: «три тарелки съел» (И.А.Крылов) — слово «тарелка» озна­
чает одновременно и кушанье, и саму тарелку) и синекдоха (греч. synekdoche —
«соотнесение») (языковой прием, с помощью которого целое выявляется через свою
Каталог: wp-content -> uploads -> 2015
2015 -> Курсовая работа на тему: Наши эмоции друзья или враги? Их роль в конфликтоной ситуации
2015 -> Медиалогия как интегрированная наука информационной эпохи и ее роль в модернизации России Ключевые слова
2015 -> -
2015 -> Вопросы для подготовки к вступительному экзамену в аспирантуру по «Философии»
2015 -> Никколо Макиавелли
2015 -> Астрономия и современная картина мира
2015 -> Методы социологического исследования
2015 -> Программа вступительных испытаний по обществознанию


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   42   43   44   45   46   47   48   49   ...   59


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница