Смысл как проблема эпистемологии и науки



Скачать 169.73 Kb.
страница1/3
Дата10.05.2018
Размер169.73 Kb.
  1   2   3

Смысл как проблема эпистемологии и науки




И.Т. Касавин

Мышление возникает тогда, когда человек задается вопросом о смысле как о том, что не дано в повседневном созерцании, но требует проникновения в скрытую сущность слов, вещей и отношений. Поэтому вопрос о смысле – уже не просто недоуменный возглас, крик потрясения и боли, грусть непонимания и ужас отчаяния. Вопрошая о смысле, человек возвышается над сиюминутным чувственным бытием, ищет в своем мышлении предметность, делает мышление своим собственным предметом и проблемой. Осмысленность мира прямо пропорциональна глубине индивидуального и социального освоения культуры и способности к творчеству. И именно в философии постоянно и целенаправленно ставится вопрос об условиях возможности мира культуры, мира для человека вообще; вопрос, ответ на который включает в себя апелляцию к смыслу как элементарному кирпичику культурной и окультуренной реальности. Смысл это вызов, который человек бросает непостижимой и не подвластной ему – бессмысленной – реальности. И стоит только реальности ответить, как человек открывает в себе демиурга, а в реальности сферу приложения своих сил.


1. О понятии и термине
Чем является мышление, как не операциями со смыслом? В мышлении человек занимается вопрошанием смысла, поиском, обнаружением, приписыванием смысла. Он осмысливает, переосмысливает, обессмысливает окружающий мир и себя самого, открывает соответствия и несоизмеримость смыслов. Обнаружение того обстоятельства, что ни знак, ни действие, ни иное событие само по себе не исчерпывается своим чувственно данным бытием, становится первой постановкой проблемы смысла как поиска цели, назначения, причины, основания, сущности. Поэтому смысл изначально предполагает расширяющееся пространство деятельности, дистанцию, путь, который следует преодолеть для увеличения массива своего знания. Так, Р. Лотце определяет смысл (Sinn) в общей форме как мыслительную направленность или «путь к достижению некоторой ценности»1. В немецком языке это понимание смысла основано на ряде этимологических интуиций. Так, корень слова «Sinn» обнаруживается в германском «sinÃa», готтском «sinÃs» (ход) или «sinÃan» (идти) или староверхненемецком ‹sin­nan› (ехать, идти, стремиться). При этом всякий староверхненемецкий глагол физического движения означает одновременно в переносном смысле и психическое движение. Тем самым «Sinnan» первоначально получает в новом верхненемецком значение «sinnen» (сознательно или мысленно следовать за чем-то, в мышлении подходить к проблеме, приближаться к пониманию вещи). Этот оттенок слова «sinnan» может являться исходным пунктом историко-языкового объяснения значения немецкого существительного «Sinn»2. Кстати, изначально данный эпистемологический контекст слова «смысл» в немецком языке не позволяет сводить его к английскому «meaning», под которым обычно имеют в виду не более чем лексическое содержание некоторого выражения.

Понимание «смысла» как пути близко толкованию этого слова В. Далем3, когда он разбирает глагол «смышлять, смыслить» в качестве «намереваться», «стремиться», «затевать», «готовить», «добывать», «промышлять». Отсюда «смышленый», или «сметливый», человек – это не тот, кто понимает суть событий, но преимущественно тот, кто способен найти путь реализации замысла, т.е. находчивый, расчетливый (смета!), догадливый, изворотливый. Мышление и смыслообразование оказываются, тем самым, процессами интенционального проектирования, а его результат – смысл – представляет собой концентрацию культурной ценности сформированного объекта («сила», «значенье», «разум», «толк», «суть»). Смысл и процесс, ведущий к нему – мышление – это и есть та самая движущая сила, которая побуждает человека к поступку


2. К истории философской постановки проблемы
Как почти у всякой фундаментальной философской проблемы, истоки проблемы смысла могут быть прослежены вплоть до Платона и Библии. Пусть современные дискуссии о смысле и значении существенно отличаются от античных, в которых фигурируют такие понятия, как греческое «semasia» или латинское «significatio». И, тем не менее, вопрос о соотношении имени и предмета, а также о возможных посредниках между ними был вполне актуален для античных и средневековых авторов. Одним из первых примеров тому мы находим в платоновском диалоге «Кратил», где обсуждается адекватность имен «по природе» и «по установлению» и тем самым отношение между названием и называемым. Аристотель, по-видимому, впервые высказывает мысль о том, что слова связаны с человеческими представлениями, которые в свою очередь относятся к вещам или даже вызываются ими: «…то, что в звукосочетаниях, - это знаки представлений в душе, а письмена - знаки того, что в звукосочетаниях. Подобно тому, как письмена не одни и те же у всех [людей], так и звукосочетания не одни и те же. Однако представления в душе, непосредственные знаки которых суть то, что в звукосочетаниях, у всех [людей] одни и те же, точно так же одни и те же и предметы, подобия которых суть представления»4.

Логические и философско-языковые размышления стоиков содержали дальнейшее развитие данной проблематики. Стоики различали помимо обозначающего (языкового выражения) и реальной вещи (объекта обозначения) еще и обозначаемое в смысле мыслимого или подразумеваемого предмета (lekton, lekta)5. Он уподоблялся посреднику между вещью, вызывающей представление, и представлением как психической, или ментальной, структурой. Эти соображения стоиков, от которых отправлялся и Августин, содержали в себе предвосхищение того, что Г. Фреге много позже назвал «смыслом языкового выражения». Спор об универсалиях в Средние века в основном разворачивался вокруг сформулированной уже в античности триады «словопредметсмысл», последний член которой нашел специальное обоснование в так называемом «концептуализме» П. Абеляра6.

Современная тематизация смысла началась в XIX в., когда сформировалось известное поле напряжения при отпочковании символической логики и экспериментальной психологии от академической философии. В последней, впрочем, уже сложились предпосылки для альтернативных – психологической и логической – интерпретаций феномена смысла. Попыткам четко выразить эти альтернативы был посвящен едва ли не весь нововременной период развития проблемы. Так, в философии эмпиризма смысл ассоциировался с содержанием чувственного опыта, в той или иной мере связанного с миром за пределами сознания. Позже номиналистическая критика абстрактных понятий Дж. Беркли и Д. Юмом, в сущности, была воспроизведена в расселовской двухчастной семантике, направленной на критику трехчастной семантики Фреге. И в целом философия позитивизма унаследовала эмпиристскую постановку и решение проблемы смысла: смысл является общезначимым ментальным содержанием знаков языка, которые некоторым образом относятся к наблюдаемой реальности. И, напротив, необщезначимые и не связанные с чувственными данными психические содержания являются бессмысленными или неразрешимыми (логически или физически)7. В нововременном рационализме, в свою очередь, смысл связывался с трансцендентной или трансцендентальной реальностью, что подчеркивало внеэмпирический характер смыслообразования, которое возводилось к верховной духовной субстанции (Богу) или глубинам человеческого сознания. Дилемма смысла как предмета эмпирической психологии или логики стала ключевой для споров об «элиминации психологизма» и «эмпирическом обосновании науки», которые развернулись в начале XX в. в различных направлениях европейской эпистемологической мысли. Здесь предстояло пройти путь от субстанциалистской к функционалистской интерпретации смысла.
3. «Смысл» в аналитической философии
Рассмотрение проблемы смысла в аналитической философии позволило провести различие между общефилософским подходом к смыслу и анализом смысла в таких частных контекстах, как «смысл текста», «смысл действия» или «смысл жизни». Это обусловило, с одной стороны, большую ясность рассуждений, но в то же время свело дискуссии к техническим вопросам, во многом удаленным и от анализа реального научного знания, и от смысложизненных проблем.

Исходя из общих положений об отношении тождества, Фреге устанавливает, что языковые знаки не только указывают на предметы, но одновременно включают в себя и «способ данности» обозначаемых предметов, или то, как они существуют8. Он приходит к выводу, что помимо значения языковых знаков, т.е. отнесенности к предмету, имеет место и смысловая отнесенность. Благодаря Фреге интенсиональность (более поздний термин Р. Карнапа) выражений в семантике была понята уже не как индивидуальная внутрипсихическая сущность, но как интерсубъективная абстрактная предметность, которая доступна ясной дефиниции. Было признано, что индивидуальное психическое состояние играет некоторую роль лишь в процессе понимания интенсиональности выражений. Однако почти сразу возникли проблемы с интенсиональным содержанием единичных терминов (собственных имен и обозначений); их смыслом являются, по Фреге, индивидуальные понятия. Отсутствие таковых означает и отсутствие интенсионального содержания. К примеру, именам «Иван» или «Ганс» нельзя сопоставить какие-то понятия, поэтому они лишь обозначают всех людей, названных этим именем, и не имеют иного содержания.

Впрочем, то обстоятельство, что у имен порой отсутствует смысл и есть только значение, сегодня можно объяснить доминированием чисто логического взгляда на имя над эпистемологическим и культурологическим. На деле забвение смысла имени собственного представляет собой проблему культурной динамики. Изначально имена обладали смыслом в силу магических функций, выполняемых языком, и слитности имени и предмета. Как только смысл имени был избавлен от предметности и обрел полную прозрачность, он был заменен механическим «значением», стал рассматриваться как неизменное и общее и исчез за ненадобностью. Вспомним, к примеру, что «исконно русское» имя «Иван» (производное от библейского «Иоанн») на древнееврейском языке означает «Бог даровал». Именование человека (инициации, крещение, астрологическая идентификация и пр.) связывает его с мифологической традицией, которая в дальнейшем становится фактором личностной детерминации. Имя оборачивается символом, историческим прецедентом, судьбой, но вся эта линия рассуждения в стиле М. Элиаде долгое время проходит мимо аналитической философии.

На деле не только имена собственные, но и любые слова испытывают дефицит однозначного смысла, ибо денотат всегда окружен облаком коннотаций, а эмпирический критерий демаркации денотата и коннотата невозможно окончательным образом обосновать. Знаменитый аргумент У. Куайна против однозначной определенности смысла вытекает из недодетерминированности понятия эмпирическими индексными выражениями, которая обнаруживается при исследовании синонимии терминов и предложен 9. Лишь в совокупности предложений теории или языка каждое отдельное предложение приобретает смысл10. Концепция онтологической относительности предоставила приоритетные аргументы сторонникам холистической трактовки смысла. И одновременно были поставлены границы «чисто научному», или натуралистическому, решению проблемы смысла, принципиальная неразрешимость которой в очередной раз обнаружила ее фундаментальный философский характер.



Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница