Систематизации всеобщих категорий



страница1/3
Дата16.02.2018
Размер11.6 Mb.
  1   2   3

Osnovi

ОСНОВЫ


СИСТЕМАТИЗАЦИИ ВСЕОБЩИХ КАТЕГОРИЙ

В.Н.Сагатовский

ИЗДАТЕЛЬСТВО ТОМСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ТОМСК—1973

В монографии обсуждаются различные способы построения систем всеобщих категорий. Автор исходит из того, что могут быть построены разные варианты таких систем, включающие различные группы всеобщих категорий в зависимости от решения познавательных задач разного типа. В работе обосновываются принципы и излагается вариант системы категорий, где все категории последовательно выводятся из исходного минимума как ступеньки познания любого нового объекта. Значительное внимание уделяется критике позитивистского нигилизма в отношении всеобщего знания.

Редактор — профессор А. К. Сухотин

Категории надо вывести (а не произвольно или механически взять) (не «рассказывая», не «уверяя», а доказывая), исходя из простейших основных...

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 86

Перед человеком сеть явлений природы... Категории суть ступеньки... познания мира, узловые пункты в сети, помогающие познавать ее и овладевать ею.

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 85.

Продолжение дела Гегеля и Маркса должно состоять в диалектической обработке истории человеческой мысли, науки и техники. История мысли с точки зрения развития и применения общих понятий и категорий логики voila се quil faut! (вот что нужно.— В. С). В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 131, 159.

Основное положение диалектики: абстрактной истины нет, истина всегда конкретна...

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 8, стр. 400.

ВВЕДЕНИЕ

Ленинские положения, предпосланные этой работе в виде эпиграфов, являются основными направляющими идеями, определившими характер нашего исследования. Несмотря на ряд попыток, предпринятых марксистскими философами, ленинские заветы в деле построения системы категорий еще далеки от желаемого воплощения в жизнь. Учитывая недостатки и рациональные моменты ранее предложенных вариантов, мы хотим предпринять еще одну попытку и внести свой вклад в разрешение проблемы систематизации философских категорий.

Философское исследование есть вид деятельности, а потому к нему применимы основные характеристики любой производительной деятельности, которая «...определяется своей целью, характером операции, предметом, средствами и результатом»1.

Взяв за основу это положение Маркса и несколько развернув его, мы будем руководствоваться при постановке задачи данного исследования схемой, включающей следующие этапы.

1. Постановка и обоснование цели исследования. Какой продукт хочет получить исследователь, и зачем это нужно? а. Обоснование цели теоретическими нуждами той науки, в рамках которой ведется исследование. в. Выход в практику. 2. Исходный материал исследования, а. Качественная характеристика области исследования и природы исходного материала, «деталей», из которых будет создаваться целостный продукт, в. Характеристика источника исходного материала, той «руды», «сырья», из которого добывается (или создается) исходный материал.

1К. Маркс. Капитал, т. 1, стр. 48.

4

3. Средства исследования( орудия деятельности, т. е. те типы знания и конкретные знания, с помощью которых исходный предмет превращается в конечный продукт). а. Средства получения исходного материала, в. Средства работы с исходным материалом.



4. Операции (способы превращения исходного материала в продукт).

5. Итоговая постановка задачи и план ее решения (план получения результата), а. Осознание связи цели (того, что нужно получить) и средств в широком смысле слова (т. е. исходных данных и способов перехода от них к исходному результату) с точки зрения смысла задачи2, в. Последовательность решения задачи.

Во введении будет дана формулировка задачи исследования, обоснована ее необходимость и намечен подход к решению. Более полное историческое и логическое обоснование предлагаемого подхода потребует дополнительного анализа в последующих главах.

1. Целью нашего исследования является отчетливое осознание принципов построения системы всеобщих категорий и опробование этих принципов в работе путем построения такого исходного варианта системы категорий, в котором будут очерчены общие контуры системы и который сможет послужить основой для создания более детальных вариантов.

Характеризуя общие требования к такой системе, можно солидаризироваться с позицией А. А. Зиновьева: «Когдаречь идет о субординации категорий диалектики, имеется в виду не просто выработка какого-то общепринятого способа их определения и последовательности изложения, закрепляемых традицией, не просто соображения, удобства и единообразия преподавания, не любое словесное их соединение в одном контексте, обставленное разговорами о «переходах», «единстве» и т. п., а более глубокое соотношение категорий, отвечающее критериям научного подхода. В частности, при этом имеется в виду то, что какие-то из категорий будут выбраны или вновь выработаны в качестве основных или исходных, а прочие категории будут определены с их помощью и в

2 «Имеет ли задача смысл? То есть, достаточно ли условие для определения неизвестного?» (Д. Пойа. Как решать задачу? М., 1961,

5

соответствии с логическими требованиями»3. Следовательно, построение системы предполагает осознание принципов определения и вывода категорий. Тем самым в процессе построения системы происходит уточнение категорий, ибо из неуточненных понятий так же нельзя создать научную систему, как нельзя собрать машину из болванок, вместо готовых деталей. Слова, обозначающие философские категории, превращаются в однозначные термины, не вызывающие таких дополнительных ассоциаций, которые бы искажали их смысл, навязывали другие оттенки.



Система категорий описывает, с одной стороны, всеобщий «каркас» любого объекта действительности, т. е. систему характеристик, приложимых к любому объекту4, которую отражает современный уровень познания мира (онтологический аспект). С другой стороны, категории являются ступеньками познания этих всеобщих характеристик, а поэтому их система отражает последовательность познания известных в настоящее время всеобщих сторон любого объекта и образует категориальный каркас познания (гносеологический аспект). Каждой всеобщей характеристике соответствует определенная логическая операция, направленная на ее познание. Система всеобщих категорий оказывается объективной основой для системы логических операций5.

Мы не стремились вывести предельно большое количество категорий, которое в принципе позволяли применяемые средства, и в то же время не ограничились традиционными. В число более ста категорий системы вошли те, которые описывают основные всеобщие ступени познания любого предмета от «мелькающих впечатлений» (В. И. Ленин) о нем до знания его как направленно

3 А. А. Зиновьев. Два уровня в научном исследовании. Сб. «Проблемы научного метода». М., 1964, стр. 243—244.

4 Всеобщий каркас любого объекта является в тоже время и всеобщим каркасом известной нам части мира. Но система категорий описывает именно систему всеобщих характеристик мира, а не «мир в целом». (См.: В. П. Копнин. Диалектика как логика. Киев, 1961, стр. 32). Теория всеобщего в отличие от «общей теории всего», которую пытался создать прадед леммовского Иона Тихого, (скептикам позитивистского толка очень бы хотелось поставить между ними знак равенства) имеет вполне определенный предмет.

5 Показав принципиальную возможность выхода в гносеологию и логику, мы в рамках этой работы не ставили себе цель ее реализации.

6

развивающейся системы, а так же «промежуточные» понятия, которые необходимы для перехода от одной категориальной ступени к другой. Оказалось, что такая система не является абсолютно линейной, но имеет различные варианты движения мысли по категориям. Отмечая возможные варианты и «отпочкования», мы не ставили себе целью рассмотреть их детально, а, напротив, стремились придерживаться той основной линии, которая, на наш взгляд, является магистральной. Сделав упор на выделении общего контура системы, мы сознаем, что широта охвата вызвала, в какой-то мере, неравномерное освещение отдельных категорий, и, видимо, определенные неточности в деталях. Построение полной системы, выверенной во всех ответвлениях и переходах, не может быть делом одного человека, и даже коллектива, не применяющего ЭВМ. Главная задача заключалась в проверке исходных принципов, в наметке общих очертаний, которые представляются нам верными и достаточно определенными.



Зачем же нужна такая система? Любая развивающаяся наука стремится к уточнению и систематизации понятий. Но в философии эта задача получила особый привкус «системосозидательства». Это объясняется не принципиальной оторванностью системы наиболее абстрактных понятий от жизни, но непониманием тех реальных и практически важных функций, которые может и должна выполнять создаваемая система6. Исследователь, не выверяющий свою работу такой целью, действительно рискует построить систему ради самой системы. Важность уточнения и систематизации самих философских понятий не вызывает сомнений, но как это связано с функционированием философии в общей системе науки, с решением других актуальных общенаучных проблем? Основной недостаток предложенных в нашей ли-

6 «Я прекрасно сознаю различие между решением подлинно важной задачи и формалистическими бесплодными упражнениями в систематизации. Однако я убежден, что это различие не имеет ничего общего с различием между конкретными задачами, которые ставит «сама жизнь», и абстрактными задачами формирования понятии и построения теорий. Это различие определяется тем, стоит ли перед исследователем вообще какая-либо задача. Формалист-систематизатор бесплоден потому, что он вовсе не решает никакой задачи» (А. Рапопорт. Замечания по поводу общей теории систем. Сб. «Общая теория систем». М., 1966, стр. 182).

7

тературе систем категории как раз и заключается в том, что этот вопрос или совсем не ставится или ставится в чрезвычайно общей форме. В результате проблема построения системы категорий начинает выглядеть в глазах некоторых поклонников модерна чуть ли не средневековой и оторванной от других конкретных и актуальных методологических проблем.



В самом деле, «визитные карточки» типа «я занимаюсь системой категорий» и «я занимаюсь проблемой эмпирического базиса и логического каркаса науки», или «дихотомией аналитического и синтетического», или «языком науки» и т. д.— воспринимаются весьма различно. Между тем первая проблема — если ее разрабатывать на современном уровне и ради нужд современного познания—решается только в тесной связи с последующими, стягивая их в единый узел.

Система категорий должна выполнять следующие общенаучные функции. Во-первых, систематизируя те элементарные смыслы (семантические множители) единого языка науки, которые являются всеобщими, она сводит их к исходному минимуму неопределяемых категорий и в единстве с набором специфических множителей дает основу для реконструкции языка науки как единой системы7. Создание единого языка науки позволит полностью планировать и контролировать хранение и передачу накопленной информации, навсегда покончив с бессистемностью в обучении: «Когда ученые создадут единый терминологический код, когда все понятия и определения различных наук будут строго и однозначно определены (подобно единой системе мер и т. д.), информационная машина сможет стать энциклопедической»8.

7 В современной научной ситуации это, конечно, программа-максимум, но она служит выражением реальной тенденции: «Если проанализировать «взаимоотношения» научных дисциплин на нынешнем этапе научно-технической революции, то можно заключить, что «все смешалось в доме науки...». Но во всей этой «неразберихе» все явственней проявляются тенденции к осмыслению происходящих в науке процессов с единых позиций к наведению «научного порядка» в царстве самой науки» (В. Алтаев. Предисловие к сб. «Общая теория систем». М., 1966, стр. 5).

8 А. Кондратов. Звуки и знаки. М., 1966, стр. 124. Конечно, речь не идет об абсолютно точном определении всех всеобщих понятий и создании какой-то полностью законченной системы. Знание непрерывно развивается, но уже добытое знание можно и нужно систематизировать.

8

Во-вторых, являясь моделью всеобщих атрибутов любого объекта на современном уровне познания, система категорий выступает не только как теория всеобщего, но и как всеобщий метод.



Система категорий, выполняя указанную выше функцию, вносит вклад в науку непосредственно как теория. Но система категорий дает также и общее направление познанию любого объекта, выступая в качестве программы постановки вопросов при его мысленном расчленении, регулируя последовательность в соотношении познания всеобщих сторон объекта и применения познавательных приемов. Тем самым она выполняет вторую — методологическую функцию.

Итак, систематизация и уточнение философских понятий значимы не только для самой философии, но и для науки в целом. А поскольку наука все более становится непосредственной производительной силой—то и вообще для совершенствования функционирования социального организма, и, прежде всего,—для научной организации хранения и передачи накопленных знаний.

В то же время велико и «внутрифилософское» значение системы. В стремлении к тому идеалу системы категорий, который обрисован взятыми в качестве эпиграфа ленинскими положениями, следует использовать лучшие традиции философии и добиваться органического единства марксовского деятельностного подхода к познанию, обеспечивающего единство теории и практики, гегелевской глубины и системности и современной точности:

Мы любим все — и жар холодных числ,

И дар божественных видений.

Нам внятно все — и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений...

А. Блок.


Требования глубины и точности коррегируют друг друга. «Темная» глубина и систематизация ради систематизации чужды развивающейся науке. Поэтические проникновения философа, лишенные точной фиксации, вызывают только снисходительную улыбку представителя частных наук и дают повод позитивистам лишний раз ругнуть «бессмысленность метафизики». Но и «очарование интеллектуальной респектабельности» (Рассел) позитивистов тоже оказалось недолговечным. Их крохоборческая точность при отсутствии цельной и глубокой фило-

9

софской концепции приводит к вавилонскому столпотворению в логике (мы не раз будем иметь возможность конкретно показать это). У позитивистов стоит поучиться точности, но только как средству. Не желающие понимать этого «диалектики» лишь дискредитируют диалектическую логику9, которую нельзя развивать, не вооружившись достижениями логики формальной. Точность на службе у глубины и системности сильнее плоской и бессистемной точности. Оторванным от науки системосозидателям надо показать, что система категорий возможна только с помощью понятий, находящихся на современном уровне точности. А ползучих эмпириков-позитивистов следует бить аргументами, не уступающими им по точности конкретного анализа, но вытекающими из цельного, системного подхода к действительности. Если еще раз обратиться к философской классике, то внутренняя напряженность философского духа должна быть гераклитовской и гегелевской, а стремление к точности — аристотелевским.



Успех в уточнении и систематизации философских понятий будет способствовать повышению эффективности философских исследований, улучшению контактов с представителями частных наук, окончательному опровержению позитивистских скептиков, не желающих считать философию наукой. Вот почему мы выбрали тему исследования именно на этом — одном из магистральных направлений философской мысли.

Разумеется, система не является чем-то окончательным и останавливающим развитие (это относится и к самой полной системе, а тем более — к нашему контурному наброску). Дальнейшее познание мира будет требовать непрерывного обновления единого языка науки и лежащей в его основе системы категорий. А может быть, даже и коренной перестройки их. Но согласитесь, что достраивать и даже перестраивать, разрушая старое, легче, если это старое будет упорядоченным и определенным целым, а не морем хаоса.

2. Предметом исследования являются всеобщие категории. Под всеобщими категориями мы подразумеваем понятия, которые отражают такие свойства объектов, ко-

9 См., например: А. А. Ветров, В. В. Орлов. Против дискредитации метода материалистической диалектики. «Вопросы философии», 1961, № 12.

10

торые принадлежат любым известным нам объектам, по крайней мере, в одном каком-то отношении. Это означает, во-первых, что мы можем как угодно увеличивать или уменьшать объекты в пространстве и во времени (в тех пределах, которые нам известны), и в любой точке, и в любой момент мы будем находить полный набор всеобщих характеристик. Во-вторых, этот полный набор и каждая из входящих в него характеристик присущи объектам не во всех отношениях, но в каком-нибудь отношении обязательно присущи. Это, в свою очередь, стоит пояснить примерами. Можно возвести стены дома, но не подвести еще его под крышу. Но и стены дома, и полностью построенный дом в любой момент обладают и качеством, и сущностью, и структурой и т. д. С другой стороны, объективно существуют отношения, типы взаимодействия данного предмета с другими, в которых он не обладает той или иной всеобщей характеристикой. Так, нагревание воды до +100° не является качественным изменением по отношению к ее агрегатному состоянию.



Всеобщие категории интересуют нас как наиболее общие характеристики самих объектов и как характеристики способа и последовательности современного видения, познания этих объектов. Привычность языковой формы выражения категорий производит обманчивое впечатление тривиальности, и поэтому нефилософскому уму «...никогда не приходила в голову мысль сделать «есть» предметом нашего рассмотрения»10. Однако история науки учит, что «строгий анализ таких слов, как «очень близкий», «очень короткий», далеко не прост. Именно этот анализ привел Ньютона и Лейбница к открытию дифференциального исчисления»11.

Как возникают всеобщие понятия, какие структуры деятельности за ними стоят — не входит в предмет нашего рассмотрения. Они интересуют нас только как готовые итоги, определенным образом функционирующие в системе знания. Поскольку формы мысли «выявляются и отлагаются, прежде всего, в человеческом языке»12, постольку источником, из которого мы извлекаем «детали»

10 Гегель. Соч., т. I, стр. 56.

11 А. Эйнштейн, Л. Инфельд. Эволюция физики. М., 1966, стр. 29.

12 Г е г ель. Соч., т. V, стр. 67.

11

системы, категории, являются история и современное состояние познания, фиксированные в различных текстах. Всеобщность философских понятий облегчает их нахождение и иллюстрацию примерами: можно брать любой абзац любого текста, любую фразу. Но это уместно только для примеров, для пояснения. Если же мы хотим понять категории как ступени познания, то и соответствующий эмпирический материал должен быть таким, где категории не просто присутствуют, но отчетливо проявляются как ступени.



Прежде всего мы проанализировали философские и толковые словари, а также самые различные научные тексты для того, чтобы зафиксировать максимально большое количество терминов, смысл которых может претендовать на всеобщность. Затем мы постарались проследить последовательность категориального расчленения различных объектов на истории формирования и развития знаний о следующих явлениях: ген, электричество (электромагнитный тип взаимодействия), рефлекс, гипертоническая болезнь, жизнь, установка (в психологии). Эти понятия являются сквозными примерами, на основе которых прослеживается значительная часть категорий как ступенек познания. Другие факты привлекаются для сравнения, контроля и в том случае, когда с их помощью удается более ярко иллюстрировать ход мысли.

Выбор сквозных примеров определяется тем, что, как будет показано ниже, они наиболее близки к построенной нами идеальной модели исследования. Большой удельный вес биологического материала имеет, как нам представляется, объективные основания. В биологических науках сейчас как нигде чувствуется дух синтеза и межнаучных связей. Ход познания в них объединяет специфику различных подходов (качественного, количественного, содержательного, формального и др.) и поэтому является наиболее «массовидным» (в то время как движение мысли в науках, ставших преимущественно математическими, достаточно специфично и не всегда, как иногда думают, может служить всеобщим образцом). В биологии же наиболее полно стремится к проявлению системный подход — высшая фаза познания. Не исключено, впрочем, и влияние субъективного фактора — работы автора на кафедре философии медицинского института.

12

3. Орудиями деятельности в производстве телесных вещей являются станки, инструменты и т. д., одним 'словом, телесные же, физические, массово-энергетические образования.



Что является орудием умственной деятельности? На первый взгляд — мозг. Это бесспорно с позиций физиологии, но для логика и гносеолога мозг — это усиливающее энергетическое устройство, но не сама машина, перерабатывающая информацию. Проведем аналогию. Говоря о программированном обучении с помощью кинофильмов, Д. Крэм пишет: «Обратите внимание, здесь запрограммирован сам фильм и способ, с помощью которого он используется, но отнюдь не проектор, который не может быть назван «обучающей машиной»13. Мозг можно заменить другим массово-энергетическим «носителем» информационной деятельности (искусственным кибернетическим устройством; можно представить и естественный субстрат мышления в теоретически допустимых небелковых формах жизни), так же как вообще информацию можно хранить, передавать и перерабатывать с помощью различных сигналов.

Если взять общественно-производственную деятельность в единстве ее информационного и массово-энергетического (говоря менее точно, но более привычно — теоретического и практического) аспектов, то ее субъектом будет общество и личность (как определенные системы отношений) с их «физической» основой (соответственно общественные учреждения и организм, в том числе мозг), объектом (предметом) будет то, что требуется превратить в продукт в соответствии с целями субъекта, а орудиями деятельности субъекта—те посредники, которые он помещает между собой и объектом. В массово-энергетическом аспекте таким посредником будет определенная физическая система (станок и т. д.), в информационном — знаковая система, опосредствующая отношение человека к объекту, и на уровне второй сигнальной системы — отношения между людьми. Грубо говоря, чтобы обстрогать доску, мы используем рубанок — продукт предшествующего труда и орудие последующей деятельности. Так и в получении новых знаний

13 Д. Крэм. Программированное обучение и обучающие машины. М., 1965, стр. 7.

13

мы используем в качестве непосредственных орудий знания предшествующие.



Такими предшествующими знаниями, которые определяют движение мысли в получении нового знания, являются, очевидно, принципы его получения. Эти методологические принципы реализуются в определенных методических приемах и логических операциях, с помощью которых принципы (орудия) начинают работать.

Сформулируем те принципы, которые непосредственно руководят построением системы категорий 14.

I. Принцип выделения предмета исследования (соотношения всеобщего и частного). В едином языке науки всеобщие знания суть переменные, в которые можно подставить любые частные значения.

II. Принцип построения исходной модели, идеального предмета системы категорий.

Категориальные пути познания различных объектов и, соответственно, категориальные каркасы различных текстов неодинаковы. Поэтому, случайно взяв знание о том или ином конкретном объекте (например, математическую теорию или "Капитал" Маркса), мы получили

бы существенно отличающиеся системы категорий. Во избежание этого мы попытаемся проследить категориальную структуру познания путем анализа познавательной задачи, инвариантной для любых объектов. Эту задачу можно представить так: пусть дан любой неизвестный предмет; требуется последовательно изучить все его всеобщие свойства, известные на современном уровне познания. Эта познавательная ситуация и соответствующая ей структура совокупности всеобщих свойств является идеальным предметом системы категорий.

III. Принцип выделения исходного минимума категорий. В исходный минимум зачисляются те неопределимые друг через друга категории, которые описывают начало познания в ситуации, определяемой принципом П.

IV. Принцип вывода и определения категорий. Все категории, следующие за неопределяемым минимумом, располагаются как последовательные ступеньки познания предмета, описанного принципом П. Последовательные

14 В отличие от сформулированных выше требований о том, какой должна быть система (скажем, что все категории должны быть выведены из исходного минимума), принципы содержат знания, обеспечивающие осуществление этих целевых установок.

14

категориальные ступеньки определяются через предыдущие так, что определяющие признаки оказываются необходимыми и достаточными для отличения определяемой категории от всех других.



V. Принцип проверки. а. Дедуктивная проверка: система, построенная в соответствии с допущенной (гипотетически предположенной) последовательностью категорий, оказывается непротиворечивой, в. Эмпирическая проверка: непротиворечивая система (последовательность категорий) соответствует фактической последовательности категориального расчленения различных объектов в истории науки при решении задач, аналогичных или приближающихся к той, которая сформулирована в принципе II, с. Функциональная проверка: система работает, то есть, во-первых, с помощью проведенных в ней уточнений философских понятий удается лучше решать различные методологические вопросы, и, во-вторых, она позволяет выделять категориальные каркасы различных частно-научных текстов, что доказывает ее способность выполнять функцию одного из главных базисных элементов единого семантического языка науки.

Более детальное обоснование и разъяснение этих принципов будет дано во второй главе. Сформулированные принципы являются содержательными, как и вся система в целом. Своеобразие формальной стороны дела заключается в том, что применяемые при построении системы логические законы, операции, формы в дальнейшем могут быть осознаны с точки зрения системы категорий в плане определения их через объективные категориальные основы. В самом деле, в любом акте познания мы обязательно пользуемся всеобщими категориями и соответствующими им логическими формами (это ясно по определению). Поэтому вывод в сфере всеобщего есть не получение новых знаний, в том смысле, что эти знания вообще никогда не использовались, но осознание интуитивно используемого и тем самым — получение новых отчетливых знаний. Процедуру такого рода можно, вслед за Декартом, сравнить с выделкой кузнецом первых плохих орудий, с помощью которых он сделает последующие, более хорошие.

4. Принципы (орудия познания) во взаимодействии с предметом исследования дают конечный продукт. Но как пользоваться этими принципами, какие операции исполь-

15

зуются в их работе? Общий характер движения мы не на всех этапах построения системы категорий может быть описан с помощью понятия гипотетико-дедуктивно-го метода. Из интуитивно выдвигаемых гипотез15 выводятся следствия и сопоставляются с фактами. И следствия и факты рассматриваются как конечные множества, т. е. в качестве фактов берутся сведения не об объектах вообще, как неисчерпаемых в своих свойствах и отноше-циях или микроструктуре, в каких отношениях берутся скажем, гипотеза относится к атому, то следует уточнить, о каком уровне атома идет речь: о его макрофункциях или макроструктуре, в каких отношениях берутся эти его аспекты; идея «уровневого» рассмотрения действительности пройдет через всю нашу работу, будет связана с принципом конкретности истины и детально обоснована в последующих главах). В результате появляется возможность установить, существует ли между гипотезой и фактами отношение эквивалентности (следуют ли из гипотезы эти и только эти факты, и обратно). Если да, то гипотеза становится достоверной теорией; если нет (и в то же время гипотеза не противоречит фактам), то она остается одной из возможных гипотез, сферу истинности которой следует установить путем сопоставления с фактами другого уровня.



Всеобщность понятий, относящихся к исходному минимуму, принимается как доказанная предшествующей практической деятельностью вообще. Всеобщность остальных категорий проверяется двояко: достаточностью для их определения всеобщих понятий и применимостью к известным типам объектов.

Исходная модель, на которой категории получают определение как ступеньки познания, строится посредством моделирования возможной познавательной ситуации. Соответствие ей фактических познавательных ситуаций в

15 Интуиция имеет свои логические и психологические механизмы. Гипотеза выдвигается по аналогии, характер видения аналогии, направленность творческого поиска определяются, в конечном счете, взаимодействием мировоззренческих, научных и даже житейских установок исследователя с имеющимся в его распоряжении материалом. Но мы принимали возникающие в сознании гипотезы как данные, руководствуясь чувством «эврика» и не ставя себе задачи размышлять над тем, как и почему они возникают (такая задача, конечно, интересна, но по отношению к нашему исследованию она относится уже к числу довольно отдаленных от него мета-задач).

16

истории науки обеспечивается путем абстрагирования от реальных «зигзагов» мысли, оказывающихся несущественными с точки зрения поставленной задачи (последовательно описать все известные в настоящее время всеобщие стороны предмета).



Допустимость именно такого исходного минимума (какие категории принять за определяемые) определяется фактическим наличием именно такого пути познания. Но мы не настаиваем на единственности этого минимума (в нашей системе в него входят категории — элемент, множество, бытие, небытие, изменение), как и вообще не считаем предлагаемый вариант систематизации категорий единственно возможным. Его преимущество перед другими минимумами может быть доказано только путем сопоставления их по критериям наименьшего числа неопределяемых категорий и естественности (близости к фактическому ходу познания) последующего вывода категорий. Более того, мы допускаем возможность предпочтения «искусственного» варианта, если будет доказано, что предлагаемая в нем последовательность категориального движения мысли эффективнее для решения определенных познавательных задач, чем последовательность, наблюдаемая в практике научного познания.

Обычно считают, что в определении категорий неприменим традиционный способ определения через род и видовое отличие, если под родом понимать более общее, поскольку всеобщие категории имеют одинаковую степень общности. Это верно, если сравнивать всеобщие понятия с частными. Но если сравнивать всеобщие категории друг с другом по их функциональной роли в качестве ступенек познания, то всегда можно выделить предшествующие ступеньки как более общие и абстрактные категории. Сравним, например, понятия изменения, развития и прогресса. Можно знать, что предмет изменяется, но еще не знать, является ли это изменение развитием и прогрессом. Напротив, если мы знаем, что предмет развивается, то в это знание уже входит информация о том, что он изменяется; если же мы знаем, что процесс прогрессивен, то отсюда само собой следует, что здесь имеет место и развитие, и изменение. Следовательно, развитие и прогресс выступают как виды изменения, а прогресс является наиболее конкретным понятием,

17

включающим в себя как абстрактные моменты понятия изменения и развития. Поэтому построение системы категорий предстает как процесс восхождения от абстрактного к конкретному, где основными операциями являются конкретизация и синтез.



Мы не ставим цели построить формальную систему и выводили лишь те категории, которые играют актуальную роль в современном познании. Однако средства, применяемые в этом исследовании, в принципе позволяют вывести все возможные понятия. Мы стремились точно определять категории, пытаясь в то же время соблюсти определенную меру, сочетая требование точности с требованиями понятности и стиля. Задача сделать наши определения настолько формально однозначными, чтобы сделать их «понятными машине», не ставилась. Это дело будущего программиста. Прежде чем передать вывод возможных всеобщих понятий, как семантических множителей универсального языка, машине (а это неизбежно случится в будущем), требуются еще исследования в содержательном плане: дальнейшая детализация системы» построение более сложных вариантов, разработка теорий отдельных категорий и т. д.16. Одним словом, это не формально-логическая работа, но скорее исходный материал для соответствующей обработки в будущем 17.

16 Мы убеждены, что к формализации знаний, претендующих на что-либо большее, чем роль вспомогательного технологического средства, следует прибегать лишь в том случае, когда они подняты на уровень точно выраженной содержательной теоретической концепции. «Успехи математической физики вызвали у социологов чувство ревности к силе ее методов — чувство, которое едва ли сопровождалось отчетливым пониманием интеллектуальных истоков этой силы. Развитию естественных наук сопутствовало широкое применение математического аппарата, ставшее модным и в общественных науках... Экономисты принялись облачать свои весьма неточные идеи в строгие формулы интегрального и дифференциального исчислений. Поступая таким образом, они явно обнаруживают свою недальновидность» (Н. Винер. Творец и робот. М., 1966, стр. 98). Это предостережение Винера относится и к философии.

17 Для многих логиков наша тема, увы, не является модной, и они не читают такие работы. А жаль: при доброжелательном отношении к делу формально-логическая обработка могла бы дать здесь интересные результаты. Разница между позицией автора и логика, нигилистически относящегося к традиционным философским проблемам, лишь в одном: мы признаем свою недостаточную компетентность в области современной формальной логики, а такой логик убежден, что он стоит «выше» философской проблематики и методов работы философа, что он может вынести приговор любому философскому

18

Обработка исходного материала имеет не только логический, но также семантический и стилистический аспекты. Об этом тоже надо сказать несколько слов. Терминология не должна быть «простой и понятной» ( т. е. привычной с точки зрения «здравого смысла») в ущерб точности и логичности. Но не следует обязательно изобретать новый или заимствовать у позитивистов модный термин только для того, чтобы не показаться «традиционным». Там, где удавалось выделить основные смыслы слова, мы оставили старые термины, но всегда оговариваем, в каком из этих смыслов в данном контексте употребляется термин «сущность», «причина» и т. д. В случае введения новых понятий пришлось вводить и новые термины. Хочется подчеркнуть, что понимание философской работы просто невозможно, если не обращать внимание на то содержание понятий, которое указывается в их определениях, а просто «переливать» многочисленные ассоциации, вызываемые многозначными философскими терминами. Стремясь к единству науки, не следует увеличивать число «научных» жаргонов18. К выражению философских понятий можно предъявить те же требования, что предъявляет Дж. Б. Фурст к понятиям психиатрическим: «Если психиатрические понятия не могут быть сформулированы так, чтобы их понял неспециалист, значит в них что-то неверно» 19. К этому надо только добавить, что и неспециалист со своей стороны должен хорошенько усвоить слова Гегеля: «Относительно других наук считается, что требуется изучение для того, чтобы знать их, и что лишь такое знание дает право судить о них. Соглашаются также, что для того, чтобы изготовить башмак, нужно изучить сапожное дело и упражняться в нем... Только для философствования не считают обязательным требовать такого рода изучения и труда»20. В общем надо пройти по лезвию бритвы между стилем



труду, пролистав его по «диагонали». Излишняя односторонность, видимо, всегда порождает излишнюю самоуверенность.

18 «Жаргонизм» особенно опасен в науках, еще не ставших точными. Овладение модным жаргоном без усвоения строгой концепции и понимания социального смысла научной деятельности легко может породить остапов бендеров от науки.

19 Д ж. Б. Фурст. Невротик. Его среда и внутренний мир. М., 1957, стр. 35.

20 Гегель. Соч., т. I, стр. 21.

19

профессионала, кокетничающего своей непонятностью, и представителя «здравого смысла», полагающего, что в философии «мудрить нечего».



5. Итак, если существуют всеобщие категории, эмпирический материал из истории и современного состояния науки, показывающий роль категорий в познании, исходная модель — последовательность познания всеобщих сторон любого нового предмета, принципы построения и проверки системы — и осознаны операции, необходимые для обработки исходного материала, то задача исследования осознать совокупность всеобщих категорий с помощью указанных средств как систему ступенек познания любого объекта, отражающую его всеобщую структуру на том уровне, который известен современному познанию,— имеет смысл и в принципе разрешима.

Наметим план работы. Положения, которые во введении были в значительной степени постулированы, в I и II главах получат свое историческое и логическое обоснование. Каждая система категорий — своеобразный целостный организм. Поэтому в случае непринятия ее, неудовлетворенности ей нет смысла разиирать во всех деталях результат, который не может быть признан решением задачи. Гораздо важнее понять принципы подхода к построению системы, обусловившие неудачу в целом и определенные рациональные зерна, постепенно накапливающиеся в истории «системосозидания». В первой главе «Некоторые уроки истории и современное состояние проблемы» будут проанализированы основные типы подходов к построению систем, а также точка зрения, вообще отрицающая необходимость и возможность решения такой задачи. История и современное состояние проблемы построения системы категорий анализируются в тесной связи с другими философскими проблемами (соотношение общего и частного, бытия и знания, теоретического и эмпирического и др.), различное решение которых обусловило то или иное отношение к системе категорий. Особое внимание уделяется рассмотрению наличия и уровня осознания у различных исследователей тех характеристик познавательной деятельности, которые были рассмотрены во введении (прежде всего осознания предмета своего исследования и принципов работы).

Во второй главе «Принципы построения системы категорий» после исторического анализа, проведенного в

20

первой главе, дается логическое обоснование принятого нами подхода.



В третьей, четвертой и пятой главах осуществляется вывод более ста всеобщих категорий из пяти исходных. В третьей главе «Основы категориальной характеристики объекта в современном познании» выводятся понятия, которые мы назвали категориями уровня данности. В современном познании эти категории (изменение и устойчивость, время и пространство, вещь, свойство и отношение и др.) характеризуют в сознании исследователя предмет уже на той исходной ступени, когда о предмете высказано суждение «X существует», т. е. являются категориальными условиями его данности сознанию. Поэтому их последовательность как ступенек познания здесь не удается проследить на познании какого-то одного предмета (гена, рефлекса и т. д.). Логический вывод категорий (каждая последующая определяется через предыдущие так, что ее можно отличить от всех других) в третьей главе не связан так однозначно с их эмпирической последовательностью, как в четвертой и пятой главах, и проверяется путем апелляции к тем фактам: истории познания в целом, где действительно имели место такие ходы мысли.

После рассмотрения категорий уровня данности прослеживается категориальная структура познания, отвечающего относительно предмета на вопросы «что такое»? и «почему предмет таков?» (качество и обусловленность предмета рассматриваются как в отношении его устойчивости, так и изменения). Этому посвящаются четвертая глава «Определенность предмета» и пятая глава «Обусловленность предмета». Здесь удается проследить последовательность категорий на наших сквозных примерах.

В III, IV и V главах развиваются идеи, первый набросок которых был представлен в нашей работе «Философия как теория всеобщего и ее роль в медицинском познании» (Томск, 1968). Материал этой книги частично используется в данных главах, но теоретические положения существенно уточнены, а эмпирический материал значительно расширен.

Система категорий начинается с характеристики исходной данности предмета как элемента множества и множества элементов и заканчивается его характеристикой как направленно развивающейся системы.

21

В заключении резюмируются позитивные результаты исследования и те новые проблемы, которые оно поставило. К работе приложен список определений категорий, иллюстрирующий ее основную мысль о том, что каждая категория — это шаг, невозможный без предыдущих шагов и делающий возможными последующие.



Главы работы, обозначенные римскими цифрами, разбиты либо на параграфы, обозначенные арабскими цифрами, либо прямо на пункты, обозначенные большими буквами латинского алфавита. Внутри подпунктов основные мысли выделены той же буквой, которой обозначен подпункт, но с указанием индекса. Это облегчает ссылки, которые будут иметь, например, такой вид: III, А, е2.

Теперь остается перейти к выполнению обязательств, взятых на себя во введении.

ГЛАВА I

НЕКОТОРЫЕ УРОКИ ИСТОРИИ И СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ПРОБЛЕМЫ



Эта глава не претендует на то, чтобы быть даже кратким очерком различных систем в их исторической последовательности. Детальный анализ любой сколь-нибудь значительной системы требует самостоятельного историко-философского исследования, а беглый пересказ мало что дает. Нас будут интересовать прежде всего принципы построения систем категорий, а именно: с какой целью создавалась та или иная система, как понимался предмет исследования — всеобщие категории и их отношение к другим видам знания и к действительности, какие средства применял исследователь, насколько осознавал он соответствие средств и цели, т. е. разрешимость своей задачи. Результатом такого анализа должна явиться определенная типология отношений к системе категорий и принципов их построения, выяснение причин неудачных попыток решения проблемы и синтез рациональных моментов в ходе ее исследования.

Учитывая распространенность позитивистской реакции против «метафизиков» (в позитивистском смысле слова) и «системосозидателей», неменьший интерес представляет анализ такого взгляда на структуру человеческого знания в целом и природу всеобщих категорий, который является базой для нигилистического отношения к попыткам построения систем категорий.

§ 1. ПРОБЛЕМА СИСТЕМАТИЗАЦИИ КАТЕГОРИИ

В ДОМАРКСИСТСКОЙ И СОВРЕМЕННОЙ БУРЖУАЗНОЙ

ФИЛОСОФИИ

Проанализируем сначала основные подходы к построению системы категорий, а затем рассмотрим причины того, что для современной буржуазной философии характерен либо отказ от решения этой задачи, либо эпигонское повторение великих попыток прошлого.

23

А. Попытки решения проблемы



Системы категорий, как и все на свете, можно классифицировать по разным основаниям. Поскольку нас интересуют прежде всего принципы построения, то по характеру движения мысли системы категорий, предложенные в немарксистской философии, грубо говоря, разбиваются на два типа: генетический (гегелевский) и структурный (кантианский). Наиболее распространенным является второй тип. При структурном подходе категории рассматриваются как нечто данное и рядоположенное, как некий вечный каркас, упорядочивающий определенное эмпирическое многообразие. Речь здесь может идти только об осознании категорий, но не об их возникновении. С точки зрения генетического подхода категории являются возникающими друг после друга ступеньками процесса развития. Дальнейшее разделение этих исходных типов зависит от понимания природы упорядочиваемого многообразия или процесса (понимания соотношения категорий с бытием и мышлением) и ряда других дополнительных критериев.

а. Структурный подход Канта

Ярко выраженный у Канта взгляд на категории как нечто данное (без выяснения их происхождения и генетического соотношения с другими видами знания) и, в силу своей всеобщности, упорядочивающее другие, частные явления, восходит своими истоками к первым историческим попыткам перечислить категории в их совокупности, предпринятым Платоном и Аристотелем. В диалоге «Софист» Платон перечисляет в качестве основных родов вещей 5 категорий: движение, покой, («стояние»), существование, тождество и различие21. Аристотель насчитывает уже 10 категорий, рассматривая их как наиболее общие значения слов: «Из слов, высказываемых без какой-либо связи, каждое означает или сущность, или качество, или количество, или место, или время, или положение, или обладание, или действие, или страдание»22. Никаких попыток обосновать выбор именно этих

21 Платон. Соч., т. V, М., 1879, стр. 550—556.

22 Аристотель. Категории. М., 1939, стр. 6.

24

категорий, показать их соотношение друг с другом, выяснить их происхождение и определить их сделано не было.



Недостаточно в качестве отличия кантовской системы просто констатировать, что Кант взглянул на категории как на формы познания23. Такой взгляд оказался возможным лишь в связи с анализом фундаментальных философских проблем, и это надо показать. Следует осознать также, почему Кант не только не преодолел статический подход к системе категорий, но, напротив, дал его классическое выражение.

Кант очень четко представлял стоящую перед ним задачу, исходный материал и средства его обработки. С одной стороны, он стремился исходить из факта науки, понимая под ним тот уровень развития физико-математических знаний, который был достигнут в «Математических началах натуральной философии» Ньютона. С другой стороны, им были восприняты проблемы и определенные концепции предшествующей философской мысли. В современном Канту естествознании вполне определенно проявилось различие между данными чувственного опыта и логическим аппаратом, системой принципов и понятий, упорядочивающих исходные данные. Чувственный опыт выступал прежде всего как физический опыт, как отражение единичных вещей, физических тел. Анализ чувственного отражения отношений, действий и формирования общих установок на дологическом уровне,, столь характерный для современной психологии, был тогда еще невозможен. Мир, являющийся источником чувственного опыта, сам этот опыт и оформляющая его система понятий представлялись единственно возможными, абсолютными во всех отношениях: есть только одна физика, базирующаяся на тех данных, которые дают наши органы чувств, только одна геометрия, которую дает наша способность наглядногопредставления, и только одна логика, осуществляющая синтез представлений.

Вывести логику из опыта, понимаемого как пассивное отражение единичных вещей, конечно, нельзя. Между тем положения науки воспринимались как всеобщие и необходимые. В связи с этим в философии XVII—XVIII веков одним из центральных стал вопрос о том «...каким образом из знания, порожденного опытом и обладающе-

23 Этим ограничивается, например, А. П. Шептулин (см. его книгу «Система категорий диалектики». М., 1967, стр. 15—18).

25

го относительной необходимостью и всеобщностью, может следовать знание, обладающее уже не относительной, а безусловной всеобщностью и необходимостью»24. Надо было, во-первых, найти тот элемент знания, который отвечает за всеобщность и необходимость научных положений25, и, во-вторых, понять, как относится это искомое знание к объекту. Без учета этих проблем нельзя оценивать кантовскую систему категорий.



Кант полагал, что любое знание складывается из двух основных компонентов: чувственности и рассудка. Эти компоненты обладают разными функциями: «Посредством чувственности предметы нам даются, а посредством рассудка они мыслятся»26. Причем функция чувств является пассивной и подчиненной, а рассудка — активной и определяющей: «...дело чувств — созерцать, рассудка—мыслить. Мыслить же, значит соединять представления в сознании»27, «...с помощью чувственного знания мы не то, чтобы неясно познаем свойства вещей в себе, а вовсе не познаем их»28. Рассудок и чувственные данные имеют разные источники: «...понятия основываются на самодеятельности мышления, а чувственные наглядные представления — на восприимчивости к впечатлениям»29. Только рассудок делает знания необходимыми и всеобщими: «Если же я говорю, солнце согревает камень, то тут уже сверх восприятия приходит еще рассудочное понятие причины, связывающее необходимо с понятием солнца понятие теплоты, и синтетическое суждение становится необходимо всеобщим, следовательно, объективным, и из восприятия превращается в опыт»30.

Категории по Канту — это основные понятия рассудка, с помощью которых последний осуществляет синтез

24 В. Асмус. Проблема интуиции в философии и математике. М., 1963, стр. 22—23.

25 Это можно пояснить известным декартовским примером. В высказывании «2 и 2 составляют одно и то же, чтр 3 и 1» по мнению Декарта необходимо «интуитивно постигать не только то, что 2 и 2 составляют 4 и что 3 и 1 составляют также 4, но, кроме того, еще и то, что из первых двух положений необходимо вытекает это третье». (Р. Декарт. Избр. произв. М., 1950, стр. 87).

26 И. Кант. Критика чистого разума. СПб, 1907, стр. 38.

27 И. Кант. Пролегомены ко всякой будущей метафизике. М., 1937, стр. 37.

28 И. Кант. Критика чистого разума, стр. 55.

29 Там же, стр. 69.

30 И. К а н т. Пролегомены, стр. 68—69.

26

наглядных представлений, подводит их под формы, придающие суждениям всеобщий и необходимый характер.. Свою задачу Кант видит в отыскании этих основных понятий (здесь, как он сам подчеркивает, его задача совпадает с той, которую ставил Аристотель) и в классификации их, исходя из единого принципа, что отличает кан-товское решение задачи от аристотелевского31. Ход мысли Канта таков. Основная форма деятельности рассудка— суждение. В суждении устанавливается единство между представлениями, представления в суждениях подводятся под понятия, а понятия относятся, как предикаты суждений, к какому-либо представлению о неопределенном еще предмете. «Все функции рассудка могут быть, найдены, если можно перечислить во всей полноте функции единства в суждении»32. Опираясь на данные формальной логики, Кант делит функции мышления на 4 группы (количество, качество, отношение, модальность), каждая из которых, в свою очередь, включает по три вида суждений33. В соответствии с этой таблицей суждений выводится столько же чистых понятий рассудка или категорий, дающих в своей совокупности ту вечную и априорную форму, в которую как бы вливаются представления и с помощью которой они соотносятся с объектами. Таким путем выводятся основные категории: категории количества (единство, множество, цельность), качества (реальность, отрицание, ограничение), отношения (субстанция — акциденция, причина — действие, взаимодействие), модальности (возможность — невозможность, существование — несуществование, необходимость —случайность). Соответствие видов суждений и категорий в этой системе очевидно: например, категории модальности соотносятся с видами суждений по модальности — проблематическими, ассерторическими и аподиктическими. Перечислив виды суждений и соответствующие им категории, Кант был убежден, что «рассудок совершенно исчерпывается этими функциями и его способность вполне измеряется ими»34.



Бесспорным достоинством кантовского подхода является мысль о категориях как логических формах, под ко-

31 См.: «Критика чистого разума», стр. 74—75.

32 Там же, стр. 70.

33 Там же, стр. 70.

34 См.: «Критика чистого разума», стр. 74.

27

торые подводится все многообразие частных знаний. Но конкретное воплощение этой мысли далеко от совершенства. Это обусловлено следующими обстоятельствами. Отказавшись от исследования происхождения категорий из опыта и считая их априорными, Кант вынужден был черпать свои представления о них только из тех сведений, которыми располагала современная ему формальная логика. Эту науку Кант также считал внеопытной и полагал, что она описывает единственно возможную структуру мышления. Теперь, когда мы имеем представление о многообразии логических структур, хорошо видно, какой маленький кусочек их был известен традиционной логике. Поэтому, если даже принять кантовский принцип выведения категорий, то, все равно, в силу неполноты тогдашних логических знаний его система неизбежно оказывалась неполной35.



Априоризм делает совершенно необоснованным и утверждение о том, что подведение под категории придает знанию необходимый и всеобщий характер. Мы не знаем отношения категорий к объекту, так как же мы можем утверждать, что они регулируют это отношение для других знаний? Анализ здесь подменен верой в непогрешимость якобы единственной логики.

Незнание происхождения категорий и их отношения к действительности лишает Канта возможности определить их, последовательно вывести, а не просто сопоставить с видами суждений. Следовательно, Кант получает только номенклатуру категорий, но отнюдь не их теорию. Кант был прав в своем стремлении найти категориальный каркас знания, но он ошибался, думая решить эту задачу без решения вопроса о происхождении этого каркаса, о его реальном генетическом отношении к опыту, другим знаниям и объекту. Кроме того он упрощал задачу, считая искомый каркас единственным, не ставя вопроса о различных «категориальных физиономиях» разных типов знания, получаемых в результате решения различных познавательных задач.

34 См.: «Критика чистого разума», стр. 74.

35 Вполне возможно, что эта система описывает каркас знаний определенного типа. С этой точки зрения было бы очень интересно исследовать соотношение кантовской системы категорий и различных типов знания того времени. Но в любом случае эта система не была единственно возможным и полным логическим каркасом любого знания, на что претендовал Кант.

28

Представление об априорности категорий с неизбежностью приводит к отсутствию критерия, позволяющего отличить истинные категориальные высказывания от ложных. И, таким образом, основные понятия, упорядочивающие все прочие знания, сами перестают быть знаниями! Это противоречие находит свое конечное выражение в том способе «разрешения» антиномий, который предлагает Кант: принять на веру те категориальные высказывания, которые способствуют поддержанию морали и религии. По сути дела здесь мы имеем прообраз позитивистского отношения к философии: с одной стороны, ее утверждения объявляются бессмысленными, с другой — скрепя сердце, признают их практическую действенность, но объявляют, их чисто эмотивными; следовательно, наиболее общие установки, определяющие наше поведение, признаются неподдающимися научному анализу и управлению. Но Кант-то по своим устремлениям отнюдь не был позитивистом. И его антиномии были честным выводом ученого, не сумевшего понять отношение категорий к действительности, но вряд ли удовлетворенного таким финалом в исследовании архитектоники знания.



Следует отметить также, что, хотя Кант подчеркивал логические функции категорий, он, как и наука его времени, не был еще свободен от смешения всеобщего и частного.

Подобно тому, как ограниченное представление о чувственном опыте заставило Канта отказаться от идеи опытного происхождения категорий, так и ограниченное представление об объекте мешало увидеть объективную детерминацию системы категорий. Смешение объекта с физическим телом, материи с веществом было камнем преткновения для многих философов. Дуализм Декарта, например, во многом обусловлен тем, что он хотел вывести все свойства материи из ее трехмерной протяженности.

Из этой частной характеристики нельзя было вывести как характеристики некоторых частных явлений (духовной деятельности), так и, тем более, всеобщие характеристики любого объекта. Когда физик Галилей объявлял первичными свойствами материи (фактически понимая под этим термином только физический вид материи) форму, размер, местоположение, соприкосновение,

29

число, движение36 — это было допустимо, так как из контекста всегда было ясно, что речь идет о чувственно воспринимаемой форме и о механическом движении, т. е. частных характеристиках. Но когда философ Кант без всяких оговорок зачисляет в предикабилии (категории, производные от основных) понятие силы37, то это уже непоследовательно.



Не свободно от такого смешения всеобщего и частного и представление Канта о характере связи категорий с процессом познания.

Мы не можем согласиться с А. П. Шептулиным, который целиком положительно оценивает мысль Канта о том, что последовательность категорий соответствует последовательности ступеней познания38. Не следует путать эту мысль с гораздо более глубокой идеей Гегеля. Дело в том, что Кант берет частные формы человеческого познания, а не его всеобщую логическую структуру, и именно с ними сопоставляет категории: например, пространство и время выступают у него категориальными формами чувственного созерцания.

Выводить категории из частных особенностей познающего субъекта (ведь человеческое чувственное познание— это случайная форма, если рассматривать общую логическую структуру любой познавательной деятельности) — это психологизм. На эту непоследовательность Канта справедливо указывал неокантинец Коген39.

в. Генетический подход Гегеля

Гегель отлично понимал, к каким практическим следствиям ведет игнорирование объективных основ познания, попытка вывести всеобщность и необходимость только из особенностей субъекта. Для него была неприемлемой мысль, «...что познание истины невозможно, что бог, сущность мира и духа непостижимы и непонятны, что дух должен остановиться на религии, а религия должна

36 См.: М. Д ж е м м ер. Понятие массы в классической и современной физике. М., 1967, стр. 58.

37 См.: «Критика чистого разума», стр. 76.

38 См.: А. П. Шептулин. Система категорий диалектики, стр. 16—17.

39 См.: К. С. Бакрадзе. Очерки по истории новейшей и современной буржуазной философии. Тбилиси, 1960, стр. 232—233.

30

остановиться на вере, чувстве и чаянии без разумного знания... что мы не можем познать природы абсолютного в природе и в духе...»40. Он выступал за возрождение здорового субстанциального духа41. Для Гегеля мышление субъективно только по форме, и эта видимость, эта временная погруженность идеи в инобытие природы не должна заслонять ее объективности. «...Кантовская объективность мышления сама, в свою очередь, субъективна, поскольку, согласно Канту, мысли, хотя и суть всеобщие и необходимые определения, они все лишь наши мысли и отделены от того, что представляют собою вещь в себе, непроходимой пропастью. Истинная объективность мышления состоит, напротив, в том, что мысли суть не только наши мысли, а вместе с тем суть вещей и вообще всего того, что является для нас предметом, суть их в себе»42.



Признавая, что «Критическая философия... уже превратила метафизику в логику...»43, Гегель не отбрасывает онтологию и не относит логику к субъекту, но превращает онтологию в логику, различая эту объективную, с его точки зрения, логику и феноменологию духа. По Гегелю, содержание логики «есть изображение бога, каков он есть в своей вечной сущности до сотворения природы и какого бы то ни было конечного духа»44. Отсюда он делает вывод, что философия, имея дело с мышлением как таковым, сообщает эмпирическим знаниям «...форму свободы мышления (априорную форму) и достоверности, основанной на знании необходимости...»45.

Посмотрим, какие преимущества дает гегелевское решение проблемы по сравнению с кантовским, а затем покажем, почему и оно, в конечном счете, не может быть признано удовлетворительным.

Во-первых, гегелевское понимание логики окончательно порывает с психологизмом и субъективизмом в трактовке категорий, которые теперь лишь пребывают в субъекте, но на самом деле являются отражением объективных структур. Во-вторых, логика предстает теперь не как описание совокупности неизвестно откуда взявшихся

40 Гегель. Соч., т. I, стр. 14.

41 Там же, стр. 15.

42 Там же, стр. 86.

43 Гегель. Соч., т. V, стр. 29.

44 Там же, стр. 28.

45 Гегель. Соч., т. I, стр. 31.

31

форм, упорядочивающих опыт субъекта, но как осознание развития объективной структуры бытия и мышления46. И, в-третьих, что для нас самое главное, категории оказываются не рядоположенными предикатами основных видов суждений, как у Канта, но ступеньками развития мышления, отражающими структуру объективного развития. Следовательно, категории перестают быть пустыми формами, получают свое специфическое содержание и могут быть определены друг через друга: «Утверждать о категориях, что они сами по себе пусты, будет не основательно, поскольку они имеют содержание уже потому, что они определены»47. (Жаль, что позитивисты не читают Гегеля: насколько актуально звучат эти его слова!).



Однако эти замечательные возможности были реализованы Гегелем лишь на уровне удачных догадок, часто теряющихся среди искусственных построений: «Гегель гениально угадал диалектику вещей... в диалектике понятий ... именно угадал не больше»48. Будучи энциклопедически образованным человеком, Гегель подсознательно черпал свои представления о категориальной последовательности мышления из его действительной истории, из истории развития частных наук и философии. Именно этим объясняется, что основные ступени развития идеи (бытие, сущность, понятие) в их современной гносеологической интерпретации (описание, причинное объяснение, целевое объяснение) отражают действительный ход познания. То же самое следует сказать о направлении движения мысли от нечто к качеству и затем к количеству и о целом ряде других верных наблюдений, тонких и глубоких замечаний о природе категорий и соответствующих направлений познания49. Но отсутствие четкого осознания связи конструирования системы категорий с эмпирическим материалом, искусственность и необоснованность

46 «Можно сказать, что логика есть наука о мышлении, его определениях и законах, но мышление как таковое, составляет лишь всеобщую определенность или стихию, в которой наука проявляется как логическая идея. Идея есть мышление — не как формальное мышление, а как развивающаяся целостность своих собственных определений и законов, которые она сама себе дает, а не имеет или находит в себе заранее» (Гегель. Соч., т. I, стр. 39).

47 Гегель. Соч., т. I, стр. 90.

48 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 179.

49 С этой точки зрения гегелевскую систему подробно анализирует А. П. Ш е п т у л и н. («Система категорий диалектики», стр. 18—50).

32

в выборе исходного начала системы и принципа вывода категорий (о чем мы скажем дальше) обрекла Гегеля на то, что и очень многие переходы в системе оказались искусственными и необоснованными, и удовлетворительного определения категорий также не было дано.



Прежде всего, вследствие неверного понимания объекта, Гегель не смог реализовать своего намерения дать объективное обоснование категориальной структуры мышления. В самом деле, ход его рассуждения таков: категориальная последовательность человеческого познания есть осознание, отражение последовательности свободного становления абсолюта (бога, абсолютной идеи); следовательно, всеобщность и необходимость результатов мышления, укладывающихся в эту категориальную структуру, объективно обоснованы. Но что представляет собой эта объективная основа? Предмет разума по Гегелю — это «безусловное» или бесконечное, есть не что иное как самому себе равное, или, другими словами, это есть... изначальное тождество «я» в мышлении»50. В другом месте Гегель называет свою абсолютную идею «...субъектом-объектом, возможностью, которая в себе самой имеет свою действительность, природа чего может быть постигнута лишь как существующая...»51. Иными словами, те сведения, которые мы имеем о субъекте, просто перенесены в объект, а затем собственная гегелевская конструкция, его представление об этом объекте-абсолюте выдается за единственно возможные строение и характер развития объекта, которые якобы гарантируют истинность соответствующих структур деятельности субъекта. Происходит известное переворачивание проблемы с ног на голову.

Получается, что Кант более умело пользовался бритвой Оккама. Он не умножал сущностей без надобности и не вводил такого объекта, о котором мог бы лишь повторить то, что известно о субъекте. Гегель полагал, что категории являются определениями абсолюта52. На самом деле, они были моментами его субъективной конст-

50 Гегель. Соч., т. I, стр. 91—92.

51 Там же, стр. 323.

52 «Можно,— писал, например, Гегель,— также рассматривать меру как определение абсолюта, и согласно с этим способом рассмотрения было высказано, что бог есть мера всех вещей». (Там же, стр. 185).

33

рукции, объективная основа которой осталась неосознанной.



Представление об объекте как единственно возможном абсолюте сказалось и на решении Гегелем проблемы начала системы категорий. «Принцип какого-нибудь философского учения тоже означает некое начало, но не столько субъективное, сколько объективное начало, начало всех вещей»53. Насколько можно верить заверениям в объективности, мы уже видели: доказать объективность абсолюта (бога) вообще, как известно, невозможно; в нее можно лишь верить. Поскольку же речь идет об абсолютном начале всего, то, естественно, такое начало не может быть определенным. И Гегель полагает этим началом такое бытие, о котором ничего больше нельзя сказать, которое с таким же правом можно назвать небытием, или, наоборот, такое небытие, которое столь же есть бытие. Это понятие тождества бытия и небытия «...можно было бы рассматривать как первую наичистейшую, т. е. наиабстрактнейшую дефиницию абсолютного...»54. Допущение такого понятия есть следствие действительно метафизических поисков «начала всех», абсолютного во всех отношениях (бессмысленность такого рода занятий и внутренняя противоречивость их результатов становятся совершенно ясными с позиций расселовской теории типов). Ни в бытии, ни в познании оно не имеет аналога55.

Обосновывая свое представление о тождестве бытия и небытия, Гегель допускает еще одну ошибку, до сих пор отстаиваемую некоторыми нашими диалектическими логиками. Начало есть становление чего-то последующего, но «...то, что начинается, уже есть, но в такой же (подчеркнуто нами — В. С.) мере также его еще нет»56. В том-то и дело, что не в такой же мере, не в одном и том же отношении! Всякий конкретный становящийся предмет действительно в каком-то отношении уже есть, а в каком-то другом отношении его еще нет... Ребенок, скажем, уже есть личность (характеризуется бытием), поскольку он сознает себя, но он еще не есть личность (характеризует-

53 Гегель. Соч., т. V, стр. 58.

54 Там же.

55 Мы согласны с той критикой гегелевского начала, которую дает А. П. Ш е п т у л и н («Система категорий диалектики», стр. 18—21).

56 Гегель. Соч., т. V, стр. 58.

34

ся небытием), поскольку не сознает своей социальной ответственности. Но Гегелю-то надо охарактеризовать абсолютно абстрактное начало, которое по определению ни к чему не может относиться. И тут мы видим, что мыслитель, который в других местах великолепно понимает, что чистый свет равен чистой тьме (или попросту не существует), здесь, не сумев расстаться с идеей метафизического абсолюта, вынужден снова прибегать к видимости «объективного» санкционирования своих субъективных представлений. Действительно, Кант, придя к антиномиям, делает вывод об ограниченности разума. Гегель не смиряется с этим (что само по себе правильно) и решает вопрос так: мышление антиномично потому, что антиномична его объективная основа (абсолют). В применении к конкретному бытию это верная и практически обоснованная мысль, являющаяся ядром материалистической диалектики. Любой объект, являясь в разное время и в разных отношениях не одним и тем же, соответственно отражается конъюнкцией антиномичных высказываний. Но в применении к несуществующему абсолюту это приводит к иррациональному допущению противоречия в одном и том же отношении.



Каким же образом осуществляется переход от начала, о котором ничего нельзя сказать, к следствиям, о которых уже можно сказать что-то конкретное, от абсолютного бытия, равного абсолютному небытию, к относительным бытию и небытию, уже не равным друг другу? Предоставим слово самому Гегелю: «Единственно нужным для того, чтобы получить научное поступательное движение, является познание логического положения, что отрицательное вместе с тем также и положительно, или, иначе говоря, что противоречащее себе не переходит в нуль, разрешается не в абсолютное ничто, а по существу только в отрицание своего особенного содержания, или, еще иначе, что такое отрицание есть не всякое отрицание, а отрицание определенной вещи, которая разлагает себя... Так как получающееся в качестве результата отрицание есть определенное отрицание, то оно имеет некоторое содержание. Оно есть новое понятие, но более высокое, более богатое понятие, чем предыдущее, ибо оно обогатилось его отрицанием или противоположностью; оно, стало быть, содержит в себе старое понятие, но содержит в себе более, чем только это понятие, и есть един-

35

ство его и его противоположности. Таким путем должна вообще образовываться система понятий,— и в неудержимом, чистом, ничего не принимающем в себя извне движении получить свое завершение»57.



С помощью этого метода нельзя сделать ни одного шага вперед, если пытаться идти от гегелевского начала, поскольку это начало не является определенной вещью и не содержит в себе «особенного» (по Гегелю, правда, оно содержит в себе все богатство мира, но возможность содержания в абсолютном ничто конкретного многообразия— мистическая возможность). Поэтому «горючим», которым питается этот «мотор» гегелевской системы, может быть только божье всемогущество.

Будет ли работать этот метод, если отвлечься от проблемы начала и представить переход от одних, уже конкретных категориальных ступенек к другим? Да, он может работать в том случае, если данные ступеньки являются контрадикторными противоположностями (т. е., если а и а образуют все множество и а может отрицаться только а, но кс в или с, и, в свою очередь, а иудет отрицаться а, являющимся возвращением к а на новой основе; подробнее о природе закона отрицания отрицания см. V, Д, в. Но этот метод нельзя механически переносить на любые случаи движения мысли. Так же как и в отношении кантовской системы, было бы очень интересно определить тот тип движения познания, которому адекватен гегелевский принцип вывода категорий. Но, как и Кант, Гегель считал свою систему единственно возможной. А при таком подходе концепция оказывается, как известно, эмпирически непроверяемой. Фактически триада служила Гегелю лишь формой изложения мысли или орудием искусственных переходов; те же переходы, которые явно соответствовали общему ходу человеческого познания, угадывались им интуитивно на основе тех конкретных знаний, которыми он обладал. Весьма существенным недостатком вывода категорий с помощью триады является так же и то, что при этом оказываются возможными лишь отрицательные определения категорий (положительный момент сводится лишь к указанию единства двух отрицательно определенных понятий в той

57 Гегель. Соч., т. V, стр. 33.

36

категории, которая будет отрицанием отрицания; допустим, мера как единство качества и количества).



с. Основные проблемы послегегелевских систем

c1. Итак, идея Канта построить систему категорий на основе статической логики была трансформирована Гегелем в идею построения логики развития на основе системы категорий. Но поскольку результаты формальной логики представлялись надежными сами по себе, а объективные основания гегелевской системы на поверку оказались фикцией, то среди последующих «системосозидателей» было больше идущих структурным путем Канта, чем генетическим путем Гегеля. Многие предпочитали упорядочивать с помощью различных категориальных каркасов готовое знание, чем строить категориальный каркас на основе некоего развивающегося объекта, природу которого не удалось выяснить даже Гегелю.

Нас будут интересовать не сами по себе многочисленные варианты систем категорий, появившиеся в буржуазной философии после Гегеля, но новые аспекты и идеи в подходе к решению связанных с построением системы фундаментальных проблем, намеченных классиками домарксовской философии. Порой в нашей литературе с некоторым пренебрежением относятся к тем результатам, которые были получены в буржуазной философии после Гегеля. «Подводя итог рассмотрению категориальных систем, разрабатываемых буржуазными философами после Гегеля, — пишет, например, А. Шептулин, — следует отметить, что все эти системы не составляют какого-либо нового, по сравнению с Гегелем, вклада в исследование проблемы взаимосвязи категорий, а представляют собой известный шаг назад»58. С такой безоговорочной оценкой согласиться нельзя. Конечно, ни один из этих авторов не решил проблемы. Но ведь и Гегель ее не решил. В науке же ценны и отрицательные результаты, поскольку, во-первых, они закрывают бесперспективные пути исследования и, во-вторых, в ходе их получения могут ставиться новые проблемы, что порой не менее важно, чем получение решения.

Рациональные моменты в исследованиях этих буржуазных философов мешает увидеть убежденность, что ес-

58 А. П. Шептулин. Система категорий диалектики, стр. 69.

37

ли философ—идеалист, то одного этого достаточно для безоговорочно отрицательной оценки хода его мысли и результатов. Рациональные зерна позволяют иметь только «избранному» идеалисту Гегелю, ну, в крайнем случае, что-то может «проклевываться» у Канта, а. уж у какого-нибудь, скажем, Вундта явно ничего хорошего быть не может. Не такой критике идеализма учил Ленин. Он ведь не только призывал «не отбрасывать с порога», но, между прочим, подчеркивал, что «умный идеализм ближе к умному материализму, чем глупый материализм»59.



Мы рассмотрим, как решались послегегелевскими философами, стремившимися построить систему категорий, два основных вопроса: соотношение понятия абсолюта и предмета системы категорий (может ли система категорий описывать абсолют); вопрос о природе категорий. Подход к этим проблемам определяет и способ вывода категорий, характер построения системы. Их анализ должен показать, как пытались разрешить трудности, обнаруженные уже в ходе построения систем Кантом и Гегелем, и почему не удалось разрешить эти трудности.

с2. Кант сделал абсолютом организацию субъекта, Гегель пытался придать ему объективный статус. Но оба они претендовали на создание единственной возможной системы, относящейся к единственно возможному миру (как бы этот мир ни понимался). «Существует только одна действительность — та, которую я вижу; если кто видит не так — он искажает реальность», — утверждает наивный реалист. «Я не знаю, какая действительность в себе. Но существует только один опыт, который может быть организован только одним способом, априорно заложенным в организации субъекта», — говорит субъективный идеалист-кантианец. «Существует только одна действительность — та, которую я мыслю, отражая абсолютную идею»,—учит объективный идеалист. Но все они

59 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 248. Под умным идеализмом Ленин прежде всего понимал диалектический идеализм Гегеля. Но если приложить эту мысль к современности, то вывод, на наш взгляд', следует такой: есть смысл вести научную полемику (а не отбрасывать с порога), допустим, с неокантианцем, позитивистом, операционалистом, прагматистом и т. д.— среди них явно могут попасться «умные» идеалисты, и спор принесет пользу; не стоит тратить время на препирательство с идеалистом-клерикалом или «глупым» материалистом-маоцзедунистом — здесь возможен лишь показ несостоятельности, но научный спор совершенно бесполезен.

38

претендуют на двузначную оценку: «моя идея (представление) отражает абсолют, и она истина; все остальное — ложно».



Мысль о том, что ни одну вещь нельзя рассматривать вне системы взаимодействия, что ни с чем не взаимодействующая «вещь в себе» просто не существует и является лишь «дурной абстракцией», очень долго пробивала себе путь от частных применений до всеобщей философской формулировки. Философы не сомневались в осмысленности положений такого рода: «Разумея субстанцию, мы можем разуметь лишь вещь, которая существует так, что не нуждается для своего существования ни в чем, кроме самой себя»60. И Гегель, в общем плане разгромивший кантовокую «вещь в себе» и понимавший, что свет существует лишь в отношении к тьме и обратно, все же, когда речь зашла о «первоначале», допустил нечто такое, что столь же абсолютно существует, сколь и не существует.

Абсолют всегда характеризовался как абсолютно (во всех отношениях) вечное, бесконечное и в то же время единственно возможное целое (актуальная бесконечность бога Фомы Аквинского, абсолютный минимум Николая Кузанского, infinitum Декарта, бесконечная природа — бог Спинозы, истинная бесконечность Лейбница, собственно бесконечное Г. Кантора и т. д.). Категории представлялись атрибутами абсолюта, абсолют выступал как объект, который должна описать система категорий. Категориальные связи призваны были придать всеобщность и необходимость человеческому знанию, что будто бы гарантировалось тем, что они описывают абсолют. В то же время признавалось, что категории не даны в нашем конечном и относительномопыте. С помощью такого опыта мы не можем верифицировать какие-либо положения об абсолюте. Следовательно, неминуемо противоречие: непроверяемые конструкции философов, по их мнению, описывающие абсолют, должны обосновывать все прочие знания. Для сравнения построенных на такой основе систем категорий не существовало никакого объективного критерия, все они были плодом воображения их авторов, а количество рациональных моментов, отражающих реальные связи бытия и

60 Р. Д е к а р т. Избр. произв. М., 1950, стр. 448.

39

познания, зависело от умения «системосозидателя» проникнуться духом современной ему науки, от его эрудиции и интуиции61.



Те буржуазные философы, которые осознали противоречивость понятия абсолюта, не смогли противопоставить ему ничего, кроме столь же метафизического полного отрицания абсолютных основ нашего знания в бытии. Например, Ш. Ренувье, отвергнув абсолют, «вещь в себе», как «прогнивший идол», переходит к плюрализму. Для него не существует понятий абсолютного, бесконечного, субстанции, необходимости. Вместо единства бытия он признает множественность духовных проявлений, упорядочиваемую с помощью простейших элементов сознания — категорий, которые не могут быть выведены ни из какого-либо источника, ни друг из друга. Остается только произвольно добавлять одни категории к другим. Таким путем Ренувье образует два основных «гнезда» категорий, объединяемых понятиями отношения и числа. Категории первой группы упорядочивают временные соотношения представлений, второй— пространственные. Конечно, для решения какой-то познавательной задачи такое разделение категорий, должно быть, имеет смысл. Но какой именно? Какой предмет описывает эта система? Таких вопросов у Ренувье даже не возникает. Очередная конструкция призвана опять-таки упорядочить любое множество представлений в любых случаях, а потому она ничего не упорядочивает. Как справедливо отмечал И. Лапшин, для системы категорий Ренувье характерна «...разрозненность таблицы категорий и отсутствие в ней всякого объединяющего принципа (в виде единства трансцендентальной апперцепции у Канта»62).

Полностью устранить «вещь в себе» пытался представитель марбургской школы неокантианства Коген. С его точки зрения, не только формы, но и материал знания (ощущения) конструируются субъектом. Он не отрицал

61 Не случайно, например, что во второй половине XIX века, когда наука все более переходит от исследования вещей к исследованию отношений между ними, категория отношения становится исходной в системах Ренувье, Э. Гартмана, Шмитд-Думанта, В. Вунд-та и др.

62 И. И. Лапшин. Неокритицизм Ш. Ренувье. «Новые идеи в философии», № 13, СПб, 1914, стр. 95.

40

существования внешнего мира, но полагал, что наше знание не имеет к нему никакого отношения: звезды находятся не в небе, а в учебниках астрономии. Но что же в таком случае будет критерием, позволяющим отличить истинные конструкции от ложных? В поисках такого регулятивного начала можно либо прийти к конвенционализму, либо сделать обратный прыжок от крайнего субъективизма к фикции объективного обоснования (т. е. повторить в худшем виде — ввиду отсутствия идеи развития — путь от Канта к Гегелю). Коген и другой представитель марбургской школы Наторп пошли в конце концов по второму пути. «Какой перелом! — замечает по этому поводу М. Майер.—...На месте человеческого логоса становится божественный первологос (Urlogos). Главы из Августина могли бы найти место в их рассуждениях»63.



Преодоление абсолюта путем ухода в субъективизм может привести и к полному отказу от попыток найти какой-то общий каркас познания. В этом плане характерно развитие прагматизма. В философии Ф. Шиллера, например: «...нет места ни для Абсолюта, ни для его безошибочных доводов, ни для непогрешимой науки, ни для неизменной истины, ни для вечного бытия...»64. Вслед за Протагором единственной мерой всех вещей он признает человека, понимая человеческие цели и стремления только как субъективные состояния, не видя их объективной основы. В прагматистской критике абсолюта бесспорно есть рациональное. Так, Дьюи, критикуя теории, которые безуспешно пытаются рассматривать «вопрос об отношении мысли вообще к реальности вообще»65, приходит к идее контекстулизма: любое знание надо рассматривать в контексте того конкретного исследования, в котором оно реально имело место. Этот тезис при его соответствующем развитии мог бы привести к выводу о неправомерности поисков единственно возможной системы категорий, отражающей единственно возможный абсолют. Но у прагматистов он приводит к отказу от поисков любой системы. От абсолютно абсолютного — к абсолютно относительному. Почему? Потому, что

63 Цит.: К. С. Б а к р а д з е. Очерки по истории новейшей и современной буржуазной философии,! стр. 282.

64 Т. И. X и л л. Современные теории познания. М., 1965, стр. 296.

65 Цит. там же, стр. 305.

41

для Дьюи объект познания представляет собой «предмет рассмотрения, как он был порожден (подчеркнуто нами.— В. С.) и упорядочен определенным образом средствами исследования... тем, на что направлено исследование»66. На вопрос о том, откуда берутся эти средства и задачи, каков объективный критерий для их оценки (помимо непосредственного субъективного удовлетворения) субъективисты ответить не могут. Здесь можно было лишь повторить путь Когена, но прагматисты, будучи людьми «деловыми», не склонны к абстрактным конструкциям": если не видно объективных основ для систематизации упорядочивающих элементов знания,



значит будем довольствоваться эмпирически выработанными рецептами, годными в тех или иных эмпирически известных контекстах.

Таким образом, буржуазные философы после Гегеля не смогли выйти за пределы противоположностей субъективизма и фикции объективного обоснования с помощью абсолюта. По отношению к системе категорий это означает либо произвольность ее построения (с претензией однако на абсолютную истинность), либо отказ от построения.

Определенный прогресс в понимании предмета системы категорий был достигнут А. Уайтхедом, «...философская система,— пишет Уайтхед,— должна быть «необходимой» в том смысле, что она несет в себе свое собственное основание всеобщности по отношению к любому явлению, при условии, что мы ограничимся теми явлениями, которые связаны в непосредственной действительности (подчеркнуто нами.— В. С). А то, что не связано таким образом — непознаваемо, а непознаваемое неизвестно... Это положение о необходимости посредством всеобщности означает, что существует некая сущность вселенной, запрещающая связи вне себя, как нарушение ее рациональности. Спекулятивная философия ищет эту сущность»67. С первой половиной этого высказывания, существенно корректирующей представление о предмете системы категорий, мы согласны. Этот предмет сохраняет всеобщность, только уже не абсолютно безусловную, но ограниченную рамками опыта. Кон-

66 Цит. там же, стр. 316.

67 А. N. Whitehead. Proceas and Reality.

42

кретное решение вопроса о связи категорий с опытом будет зависеть от того, как понимается искомая сущность, которую эти категории описывают. К сожалению, как это будет показано ниже, уайтхедовское понимание природы категорий не выводит его концепцию за рамки объективного идеализма.



с3. Среди буржуазных философов, положительно оценивающих роль категорий в познании и считавших их достойным предметом исследования, можно выделить следующие точки зрения на природу категорий: 1. Категории являются упорядочивающим компонентом (формой) знания, в бытии нельзя найти ни их источника, ни их аналога. Этот кантовский взгляд, согласно которому категории — это только знание, при его последовательном развитии приводит к тому, что категории вообще перестают относить к знанию (поскольку для категориальных суждений не существует критерия истинности). 2. Категории имеют аналог в бытии в виде всеобщих сущностей, универсалий, а. Эти сущности производят материю и человеческий дух, которые отражают последовательность их развития (Гегель), в. Сущности присутствуют в вещах и знаниях, оставаясь вечными и неизменными (различные видоизменения концепции Платона). 3. Категории рассматриваются вне связи с вопросом о противоположности и взаимоотношении бытия и мышления, а. Категории составляют каркасы иерархированных ступеней всего существующего, в число которых входит и сознание (Э. Б. Холт, Н. Гартман). в . Категории не относятся ни к бытию, ни к знанию, образуя третье царство значения (Гуссерль).

В послегегелевской философии большое распространение получили платоновское понимание категорий и попытка трактовать их как особые образования, не связанные с противопоставлением друг другу бытия и мышления. В платоновском духе понимал категории, например, Уайтхед. Хотя он ограничивает опытом сферу действия описываемой категориями сущности вселенной, сама эта сущность остается вечной, неизменной и не данной в опыте. Следовательно, система категорий не приобретает объективного обоснования и критерия.

Э. Б. Холт рассматривает категории как простые нейтральные сущности, имеющие как психические, так и материальные (физические) свойства. Эти сущности вхо-

43

дят в комплексы, образующие последовательные ступени всего существующего: самый простой комплекс образуют сущности тождества, различия, числа и отрицания, затем следуют остальные логические и математические сущности, потом комплекс физических объектов и т. д., вплоть до сферы ценностей68. Близка к такому подходу идея многослойного бытия Н. Гартмана: каждый слой бытия (сознание—также один из слоев) организуется своими специфическими категориями, и, кроме того, все слои пронизаны объединяющими их фундаментальными категориями, которые составляют в то же время особый слой бытия, лежащий в самом его фундаменте69.



В обеих системах категории — вечные, непреходящие образования, только входящие в конкретные образования, но не возникающие в них. Спрашивается, на каком же основании можно сопоставлять и предпочесть конструкцию Холта, Н. Гартмана или какую-либо еще? Как оправдать претензии этих конструкций на онтологическое значение, если нам неизвестен метод изучения «нейтральных сущностей», кроме произвольного конструирования и угадывания неосознаваемых реальных соотношений в предмете (в бытии? в познании?), который также неосознан?

Э. Гуссерль, подчеркивая временный, преходящий характер всех состояний реального бытия и мышления, выделяет на этом основании вневременные, всегда равные себе общие предметы логики в особую сферу обладающего значением того, что не существует как реальность, но только значит (gilt) и имеется в виду в процессе познания70. На первый взгляд такой подход вроде бы избавляет от трудностей,' связанных с извечной проблемой бытия и сознания. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что здесь лишь производится ненужное умножение сущностей. Новый статус универсалий лишь называется иначе, поскольку метод их познания (произвольное конструирование) остается прежним. Неруши-

68 Т. И. X и л л. Современные теории познания, стр. 107—109.

69 А. П. Ш е п т у л и н. Система категорий диалектики, стр. 64— 66. См. также: Т. Н. Г о р н ш т е й н. Проблема объективности ценностей в философии Н. Гартмана. Сб. «Проблема ценности в философии», Л., 1966, стр. 194—199.

70 Глубокий анализ возникающих в связи с этим проблем дан К. С Б а к р а д з е. («Очерки по истории новейшей и современной! буржуазной философии», Тбилиси, 1960).

44

мой остается и догма существования чего-то абсолютного вневременного. По-прежнему «...трансцендентное отделено от реального познания пропастью»71. Это понимал и один из сторонников такой точки зрения Риккерт: «Оно «значит» вневременно, но «значит» ни для кого! Истина восседает в потусторонней вышине»72. Таким образом, мы имеем дело с переодетым Абсолютом со всеми вытекающими отсюда последствиями.



Положение дел теперь очерчено достаточно ясно. Любое научное (если условиями научности считать воспроизводимость и проверяемость хода исследования) познание так или иначе должно быть связано с опытом, ибо иного моста между знанием и бытием мы не имеем. Если категории не имеют опытного происхождения, то их связь с реальностью обнаружить невозможно. Поэтому их существование приходится принять как необъясняемый факт, а их систематизация не может быть оценена с помощью какого-либо объективного критерия. Претензии на то, что именно данная система является единственно подлинной фотографией Абсолюта ( который по определению не может быть нами «сфотографирован!»), совершенно несостоятельны.

В такой ситуации, естественно, возникают сомнения73: а, может быть, категории — это рудимент донаучного мышления? А, может быть, их систематизация — бесплодная схоластика? и т. д. Мы рассмотрим эти сомнения, ведущие к отказу от «системосозидания». Но сразу же противопоставим этим нигилистическим сомнениям сомнения эвристические: а, может быть, следует пересмотреть догмы об опыте и абсолюте — и не окажется ли тогда, что категории выводимы из опыта и описывать они должны не абсолютный абсолют, а нечто другое?

В. Отказ от решения

Отказ от построения системы категорий не означает отказа от определенной систематизации научных зна-

71 К. С. Б а к р а д з е, упомянутая работа, стр. 338.

72 Цит. там же, стр. 338.

73 «Одной из наиболее действительных причин, не перестающих доставлять все новую и новую пищу скептицизму, является анархия философских систем» (В. Д и л ь т е й. Типы мировоззрения и обнаружение их в метафизических системах. «Новые идеи в философии». СПб, 1912, № 1, стр. 119).

45

ний. Неопозитивисты, непримиримо настроенные к философскому «системосозиданию», тем не менее стремились унифицировать науку. В связи с этим они детально исследовали проблемы опыта и эмпирического базиса науки. На этом примере очень поучительно проследить, какое именно понимание опыта связано с нигилизмом по отношению к категориям и ихсистематизации. Кроме того, мы на примере некоторых частно-научных попыток систематизации человеческого знания (без использования скомпрометированных позитивистами общефилософских средств) попытаемся выяснить, почему применяемые в них частные средства принципиально недостаточны для решения задачи.



а. Категории и опыт (критика неопозитивизма)

«Цеховые ученые и философы приобретают известный круг понятий, известную рутину, из которой не могут выйти. Учениками еще принимают они на веру основные начала и никогда не думают более о них: они уверены, что покончили с ними, что это—азбука, на которую смешно и не нужно обращать внимания».

A. Герцен. Письма об изучении природы. М., 1947, стр. 47.

«В результате своей тридцатилетней эволюции логический позитивизм как философское течение пришел к тому, что, собственно, представляло для неокантианства, гус-серлианства и других гносеологических направлений, исторически предшествовавших неопозитивизму, лишь констатацию исходной проблемы, подлежащей анализу и объяснению: к признанию существования независимо от эмпирии и как бы возвышающимся над эмпирически данным миром теоретического содержания, воплощенного в системе понятий науки».

B. С. Швырев. Неопозитивизм и проблемы . эмпирического обоснования науки. М., 1966,стр. 197.

а1. На первый взгляд, эпиграф из Герцена не имеет отношения к делу: позитивисты весьма критически относились к философским догмам и традициям. В действительности же по отношению к проблеме опыта они слепо восприняли некоторые догмы, простительные во времена Юма и Канта, но несовместимые с современным уровнем науки.

Этим, как мы постараемся показать, и объясняется их неудача в попытке дать программу унификации знания, тот печальный (и очень поучительный) итог, который констатирован во втором эпиграфе.

Традиционная идеалистическая философия, устремленная в «абстракции», оторванная от повседневных проблем науки и не имеющая научных методов для исследования своих проблем, всегда вызывала определенную отрицательную реакцию. Эта реакция в значительной степени является общей для позитивистов и метафизических материалистов. Позитивисты были неудовлетворены отсутствием методов исследования, но вместо поисков их, просто отбросили предмет, не поддающийся тем методам, которыми они владели74. Материалисты-метафизики, не различая общефилософского и частно-научного подходов, отождествляли материю, как предмет философии, с материей (видом, аспектом материи), являющейся предметом физики. В их работах материю характеризуют те атрибуты, которые были известны современной им физике. Попытка построить систему из каких-то всеобщих атрибутов, обладающих логической, а не

74 Внешне эта акция выглядит эффектно. Вот, например, характерная тирада Г. Рейхенбаха из его работы «Подъем научной философии»: «Связанный традициями философ зачастую отказывается рассматривать как философию анализ науки, и настаивает при этом на идентифицировании философии с изобретением (здесь и дальше подчеркнуто нами — В. С.) философских систем. Онне понимает того, что философские системы потеряли свое значение, и что их функции взяла на себя новая философия природы. Но философа, занимающегося наукой, не беспокоит такая вражда к науке. Он охотно оставляет ее философам старого стиля, выдумывающим философские системы — для них найдется, пожалуй, еще место в философском музее, который называется историей философии, и принимается за свое дело». Но ни Рейхенбах, ни кто-либо другой не доказали, что есть только такая альтернатива: или бессистемная научная эмпирия или ненаучное выдумывание систем. Систему можно строить научно, опираясь на эмпирию.

47

физической природой, казалась им схоластикой75. Короче говоря, и те и другие вместе с мыльной пеной выбросили из ванны и ребенка. При таком отношении действительно «философии было легче дойти до истинных и действительных оснований логики, чем поправить свою репутацию»76. И среди эмпириков утверждается представление о философии вроде того, что дается в одном из английских терминологических словарей: «Философия — это заполнение рассуждениями пробелов в нашем знании»77. Знания для них — это готовые рецепты. А рассуждения об общих предметах — это конечно, лишь общие фразы.



По отношению к нашему вопросу этот «перегиб палки» проявляется не только в общем отрицании систем, но и более конкретно — в характере решения векового спора между номинализмом и реализмом. Известно, что номинализм был исторически прогрессивен как реакция против онтологизации духовных сущностей (реалий, универсалий). Но не больше. В рамках наук о познании номинализм, на наш взгляд, просто отбрасывает реальные проблемы, но не решает их. Э. Гуссерль, например, хорошо понимал, что «... раздробление понятия на какой-нибудь объем единичностей без какого-либо понятия, которое придавало бы этому объему единство в мышлении, немыслимо»78. Исходя из этого, Э. Кассирер дал критику традиционной теории абстракции как выбора в суммировании чувственных единичностей. Мышление невозможно без упорядочивающего отношения «принципа ряда79». Не видя, однако, коррелята этим упо-

75 Между тем в построении системы логических понятий типа, скажем, вещь, свойство, отношение и т. д. нет еще никакого идеализма, а в построении системы физических понятий, допустим, масса, пространство и время как формы существования тел (вещь не равна телу) и т. д., еще нет никакого материализма. Идеализм начинается там, где вместо единства логики и онтологии и определяющей роли последней начинают понимать онтологию как логику духовного начала. Сведение же всеобщей онтологии к частной — физической — говорит только о том, что такая философия еще не осознала свой предмет.

76 А. И. Герцен. Письма об изучении природы. М., 1946, стр. 28.

77 Hakh's chemical dictionary. L., 1938, p. 710.

78 Э. Гуссерль. Логические исследования. СПб, 1909, ч. 1, стр. 163.

79 См.: Э. Кассире р. Познание и действительность. СПб, 1912, стр. 33, 38.

48

рядочивающим отношением в чувственном опыте80, Кассирер фактически оставил открытым вопрос об их источнике. Гуссерль, как уже отмечалось, понимал эти упорядочивающие отношения как своеобразные универсалии (мир значений). Пусть это неверное решение, но все же — не отказ от решения.



А вот, например, материалистически настроенный философ Р. В. Селларс попросту объявляет универсалии фикцией81. На таких же позициях (по крайней мере в начале своего пути) стояли и многие неопозитивисты. В результате иллюзия объективного обоснования произвольных конструкций заменяется либо уходом в натурфилософское дублирование частно-научных проблем (у материалистов-метафизиков), либо переходом к откровенному произволу в конструировании (у позитивистов). От торжественного освящения своей системы санкцией Абсолюта у Гегеля — к фикционализму «Die Philosophie des «Als ob» Файхингера, убежденного, что все общие понятия, упорядочивающие наш опыт,— это лишь целесообразные фикции.

а2. Остановимся более детально на отношении позитивистов к общим понятиям. Категориям с их точки зрения ничто не соответствует в действительности, они не даны в опыте, а потому лишены содержания: это чистые формы и категориальные высказывания являются абсолютно аналитическими и тавтологичными и не несут никакой информации о мире; их невозможно проверить, поскольку под них подводятся любые факты. Эти тавтологии применимы лишь тогда, когда они претендуют на роль инструментов (в логике и математике) или условно принятых языковых каркасов (в семантике), но они не могут претендовать на роль что-либо отражающих зеркал (как этого хочет философия). Поэтому, хотя из сферы науки исключаются как не несущие информации об эмпирических данных объектах и логика, и математика, и философия82, но последней особенно достается за ее «неоправданные претензии». Категориальные высказывания, которым философы пытаются придать онтоло-

80 См. там же, стр. 25, 28.

81 Т. И. Хил л. Современные теории познания, стр. 155—156.

82 См., например: R. В. Braith w a i t e. Scientific Explanation. (A study of the function of theory, probability and lav in science). N.-I., 1960, p. 1.

49

гическое значение, не просто тавтологии, но и бессмысленные высказывания.



Сравнивая ряд высказываний с возрастающей общностью предикатов («Каро—собака», «Каро—животное», «Каро — живее существо», «Каро — вещь»), Карнап отмечает, что «Последнее предложение резко отличается от других тем, что оно — логически бессодержательное, аналитическое предложение»83. Карнап полагал, что в словосочетаниях типа «благодаря процессу нагревания», «состояние усталости», «качество слышимости», «время ожидания» и т. д. категории излишни, что они лишь замещают переменные, являясь их индексами. «Переменное имя «х» есть собственный знак псевдопонятия «предмет». Везде, где слово «предмет» («вещь», «явление» и т. д.) употребляется правильно, оно будет выражено в понятийном письме через письменное имя»84.

«Тавтология и противоречие,— писал Л. Витгенштейн,— не образы действительности. Они не изображают никакого возможного положения вещей, поскольку первая допускает любое возможное положение вещей, а второе не допускает никакого»55. Он поясняет это таким примером: «Я не знаю, например, ничего о погоде, если я знаю, что дождь идет или что дождь не идет»86. Удивительно узкое понимание опыта! Действительно, в этом примере вы ничего не знаете о погоде, но кое-что знаете о климате (т. е. более широкой области). Любой опыт оформляется в познании с помощью «инструментов», которые этот опыт могут и не отражать. Но отсюда не следует, что они не отражают никакой опыт. Далее, нам совершенно непонятна принципиальная разница между оправданием допускаемых позитивистами логико-математических тавтологий тем, что они оформляют естественно-научный опыт, и кантовским оправданием антиномичных высказываний тем, что они согласуются с этическим и религиозным опытом. В обоих случаях — это оправдание верой. Образно говоря, если вам дали лопату и она хорошо копает, то опыт копания оправдает ее как

83 R. Carnap. Logische Syntax der Sprache. Vien, 1934, s. 220.

84 Там же, стр. 221—222. См. также М. Schlik. Allgemeine Erkenntnislehre. Berlin, 1925, s. 13—14.

85 Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат. М., 1958, 4, 462.

86 Там же, 4, 461.

50

инструмент. Но попробуйте сделать лопату, основываясь лишь на опыте ее применения,— здесь уже нужен другой опыт, опыт производства, по отношению к которому лопата будет не инструментом, но отражающим этот опыт «зеркалом».



Позитивисты правы, называя бессмысленными непроверяемые высказывания об Абсолюте. Но они ошибаются, полагая, что категориальные высказывания могут либо относиться к Абсолюту, либо ни к чему не относиться. Они забывают также, что абсолютная дихотомия тавтологий и нетавтологий, аналитического и синтетического является прямым следствием веры в Абсолют. Учение об аналитических суждениях хорошо согласовывалось с монадологией Лейбница87, но какую объективную основу абсолютно аналитического могут предложить позитивисты? Как справедливо замечает Т. И. Хилл: «Эта дихотомия в свое время была принята в новейшей философии с такой готовностью и легкостью, что как теоретические трудности, связанные с ее принятием, так и практические проблемы, вытекающие из очевидной невозможности ее последовательного проведения, было очень легко проглядеть»88. Аналитические знания, «разматываемые» из одного источника (монады, абсолюта, содержавшего в себе все богатство мира), еще можно как-то понять. Но абсолютно аналитическое, допускаемое при отрицании абсолютного источника и неумении указать какой-либо другой, становится необъяснимым89. Поскольку тавтологии не имеют отношения к реальности, то, например, «Закон причинности — не закон, а форма закона»90. Под такую пустую форму можно подогнать что угодно, и поэтому нельзя проверить ее истинность91. В то же время совершенно справедливо, что

87 Н. И. С т я ж к и н. Формирование математической логики. М., 1967, стр. .221—222.

88 «Современные теории познания», стр. 461. См. там же (стр. 455—458) изложение анализа этой проблемы, проведенного А. Папом, уже хорошо сознающего противоречивость многих «увлечений» раннего неопозитивизма.

89 Оно имеет рациональный смысл только для определенного искусственного языка (как это позднее признал Карнап), правила которого действительно устанавливаются конвенцией.

90 Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат, 6, 32.

91 См.: А. А й е р. Философия и наука. «Вопросы философии», 1962, № 1. Его же. The Problem of Knowledge. Edinburgh, 1957, p., 7.

51

«В той мере, как научное положение говорит о реальности, оно должно быть фальсифицируемо, и в той мере, в какой оно не фальсифицируемо, оно не говорит о реальности»92. Отсюда мы должны извлечь такой урок: следует отказаться от претензий на абсолютно абсолютную всеобщность философских положений, и, если мы хотим сохранить их в сфере знания, найти их объективный коррелят, необходимо будет указать и условия их фальсифицируемости (реализация этого требования будет осуществлена в гл. II).



Таким образом, позитивисты, категорически отрицая онтологическую значимость всеобщих положений, готовы допустить их как инструменты, как «решение пользоваться языком определенным образом» (Айер). Развитие такой концепции можно хорошо проследить на примере Карнапа. В следующем его высказывании содержится и краткая история этой концепции и характеристика ее современного состояния. «Некоторые из ранних английских эмпиристов (например, Беркли и Юм) отрицали существование абстрактных объектов на том основании, что в непосредственном опыте нам дано только индивидуальное, а не универсалии, например, это красное пятно, но не Красное или Цвет вообще... Поскольку эти эмпиристы не могли найти никаких абстрактных объектов в области чувственных данных, постольку они или отрицали их существование, или же предпринимали тщетные попытки определять универсалии в терминах индивидуального. Некоторые современные философы, особенно английские философы,— последователи Б. Рассела — мыслят, по существу, в подобных же терминах. Они подчеркивают различие между данными (тем, что непосредственно дано в сознании, например, чувственными данными, непосредственно прошедшим опытом, и т. д.) и конструктами, основанными на этих данных. Существование и реальность приписываются только данным; конструкты же не являются реальными объектами; соответствующие языковые выражения являются только способами речи, ничего в действительности не обозначающими (реминисценция номиналистического flatus vo-cis»)93. «Предложение, претендующее на утверждение ре-

92 К. Поппер. (Цит.: В. С. Ш в ы р е в. Неопозитивизм и проблемы эмпирического обоснования науки. М., 1966, стр. 73).

93 Р. К а р н а п. Значение и необходимость. М., 1959, стр. 317.

52

альности системы объектов,— пишет Карнап,— является псевдоутверждением, лишенным познавательного содержания. Конечно, здесь перед нами стоит важный вопрос,, но это практический, а не теоретический вопрос; это вопрос о том, принять или не принять новые языковые формы. Это принятие не может оцениваться как истинное или ложное, потому что оно не является утверждением. Оно может расцениваться только как более или менее целесообразное, плодотворное, ведущее к цели, которой служит язык»94. Введение новых способов речи является построением языкового каркаса95.



К точке зрения Карнапа близка гипотеза Сепира-Уорфа: «Логика не отражает действительности, но видоизменяется произвольно от языка к языку»96. Гипотеза, конечно, не сводится к этому положению, в ней есть рациональные моменты: допущение различных языковых и логических каркасов, влияющих на способ видения мира. Но зачем же противопоставлять одному абсолютному каркасу много произвольных?

Языковые каркасы Карнапа есть частный случай абсолютизации «инструментальной» функции логических форм. Со времени Канта некритически передается догма об абсолютной противоположности что-то отражающих данных и ничего не отражающих, но упорядочивающих данные форм. Это «или-или» остается и сейчас, и Е. Нагель, например, предлагает «интерпретировать понятия науки и философии как инструменты исследования, а не как категории реальности»97. Наше возражение Против этого основывается отнюдь не на чисто теоретической верности теории отражения во что бы то ни стало (которую позитивисты тоже могли бы квалифицировать как догматическую). Дело в том, что мы просто не удовлетворяемся использованием инструментов вслепую. Пусть этот аппарат работает, другой работает еще лучше. Но почему? На этот вопрос можно ответить, только зная природу логического аппарата, имея его теорию,

94 Там же, стр. 311.

95 См. там же, стр. 300.

96 М. Блэк. Лингвистическая относительность. «Новое в лингвистике». М., 1960, стр. 200. См. также: В. А. Звегинцев. Теоретико-лингвистические предпосылки гипотезы Сепира-Уорфа. «Новое в лингвистике», 1960, стр. 114.

97 Цит.: Т. И. Хилл. Современные теории познания, стр. 422— 423.

53

имея возможность сравнить инструменты по их материалу и источнику происхождения, а не только в ситуации непосредственного использования.



Итак, или мы найдем тот объект, который отражают категориальные структуры, и, тем самым, объективный критерий для их сопоставления (в том, что их много и что они не отражают единственно возможный Абсолют,— в этом мы с позитивистами согласны), или вынуждены будем остаться на уровне эмпиризма и субъективизма, который с неизбежностью порождает априоризм98 и фикцию объективного обоснования с помощью чего-то, недоступного опыту.

а3. Обратимся теперь к анализу позитивистского понимания опыта и постараемся уяснить, почему в таком опыте не может быть дано логическое и всеобщее. Основная ошибка позитивистов состоит в, том, что они пытались свести знание к исходному набору пассивных чувственных данных, ощущений телесных единичностей. Протокольные предложения об этих данных объявлялись абсолютным, ничем не опосредованным базисом всей системы знания99.

Исторически такое представление об эмпирическом базисе знания уходит своими корнями в отрицание эк-

98 Это было показано нами в кандидатской диссертации «Чувственные основы и логическая природа познания», Томск, 1962. Позитивисты, конечно, стремятся найти отличия своего априоризма от кан-товского. И мы не можем согласиться с положительной оценкой таких попыток. В. С. Швырев, например, пишет: «...Селларс употребляет даже понятие «синтетические a priori...». Пап также говорит об «априорности» аналитических в широком смысле слова утверждений. Это, конечно, не априорность в кан|овском смысле слова, поскольку и Селларс и Пап признают косвенную эмпирическую под-тверждаемость теоретических положений» (В. С. Швырев. Неопозитивизм и проблемы эмпирического обоснования науки, стр. 183). Но, во-первых, никто из них не разработал удовлетворительной теории достоверной верификации теоретического. Во-вторых, речь идет об априорности в смысле происхождения, источника теоретических положений. И в этом — главном — никакой разницы между Кантом и современными априористами нет.

99 Мы не останавливаемся «а критике субъективно-идеалистического понимания опыта позитивистами, поскольку этот вопрос детально освещен в марксистской литературе. Сейчас для нас пока важно не столько то, отражают ли чувственные данные какую-то иную реальность, или сами являются последней реальностью, сколько выяснение того, можно ли построить знаиие, исходя из абсолютно привилегированного базиса, содержащего только пассивные данные о физических (или физически ощущаемых) единичностях.

54

спериментальной наукой нового времени темных спекуляций схоластики, в ее недоверие к «сущностям», которые нельзя наблюдать, в ее стремление начинать изучение мира с тех явлений, которые, по словам зачинателя экспериментальных исследований В. Гильберта, «можно трогать руками и воспринимать чувствами». Такой опыт стал представляться! единственным и непогрешимым судьей всех остальных построений. Но представление об объеме этого опыта явно зависит как от наших знаний о возможных объектах опыта, так и от уровня знаний о наших возможностях восприятия. Очевидно, что представления об опыте очень быстро становятся предрассудками «здравого смысла». Неопозитивисты, на наш взгляд, не учли того, что объем всего, что «можно трогать руками» и набор инструментов, которыми можно «трогать», существенно изменился со времен Юма100.



Противоречащая данным современной психологии догма о том, что в чувственном опыте не даны знания общего и отношений, но даны только индивидумы, целиком воспринята неопозитивизмом101. Б. Рассел, придя в конечном счете к признанию универсалий и высмеивая людей, которые употребляют слова «форель», «щука», «окунь», но считают излишним слово «рыба»102, в то же время не думает, что, например, связке в высказывании «Александр предшествовал Цезарю» «соответствует в каком бы то ни было смысле «вещь», называемая пред-

100 Поклонники позитивизма среди возражений против возможности построения системы категорий используют порой и такой эмоциональный «аргумент», что это, мол, проблема на уровне XVIII века. Мы же постараемся показать, что на уровне XVIII века находится как раз позитивистское представление об опыте (в какие бы модные термины оно ни облекалось).

101 Ничем не отличаются друг от друга высказывания на этот счет, например, У. Куайна (Q u i n e. From a logical Point ofView. Cambridge, 1953, p. 10), Э. Гуссерля (К. С. Бакрадзе. Очерки по истории новейшей и современной буржуазной философии, стр. 488, 515, 516), Д. Беркли (Беркли. Трактат о началах человеческого знания, стр. 39) и др. (ср. приведенную выше историческую справку Карнапа). Несовместимость такого взгляда с современными психологическими представлениями выяснена нами в «Чувственных основах и логической природе понятия». Некоторые данные психологии, необходимые для обоснования предлагаемого нами решения проблемы, будут приведены в гл. II.

102 В. Russel. Logic and Ontology. „The lournal of Philosophy", 1957, vol. LIV, N 9, p. 229.

55

шествованием»103. Конечно, предшествование нельзя потрогать руками и это не физическое тело. Но отсюда не следует, что данное отношение нельзя ощутить.



Далее, чувства имеют дело не просто с индивидами, вещами104, но только с физическими вещами, т. е. телами, причем под физическими понимаются известные современной науке массово-энергетические характеристики. Известно, что на язык этих характеристик (без учета информационного, кибернетического аспекта) нельзя полностью перевести даже естественно-научный опыт. Тем более — опыт гуманитарных наук. А уж философским понятиям при таком подходе в опыте, конечно, ничего не будет соответствовать. Поэтому и приходится объявлять «предрассудком» мнение, что каждому слову в языке должно соответствовать нечто реально существующее105.

Итак, вместо философского анализа понятия опыта позитивисты пользуются частными и ограниченными представлениями физики и психологии (физики — на уровне научного «здравого смысла», психологии — явно донаучного). Естественно, что такой опыт не может содержать в себе философских и вообще теоретических знаний: в ощущении единичных тел в ходе физического наблюдения и эксперимента они действительно не содержатся (другой вопрос, правомерна ли вообще такая абстракция неопосредованных чувственных данных).

Надо сказать, что такое традиционное понимание опыта подкрепляется порой авторитетом крупных ученых. А. Пуанкаре, например, полагал, что законы геометрии «... не могут быть, однако, рассматриваемы как экспериментальные, так как естественные твердые тела следуют им только с грубым приближением: с другой же стороны, воображаемые тела неевклидовой геометрии, как не существующие, недоступны опыту»106. Опыт здесь берется, во-первых, только на том уровне, который бросается в глаза: тело действительно в обычной ситуации не равно точке. Вопрос же о том, что реальность много-

103 Там же.

104 Диалектика вещи, свойства и отношения, условия их взаимоперехода друг в друга (см.: А. И. Уемов. Вещи, свойства и отношения. М., 1963) позитивистам, конечно, неизвестны.

105 A. Ayer. Longuage, Truth and Logic, L.—N.-I., 1946, p. 41—42.

106 А. Пуанкаре. «Давид Гильберт». Сб. «Об основаниях геометрии», М., 1956, стр., 452.

56

гранна и что возможна такая экспериментальная ситуация, когда определенный результат объективно зависит только от массы тела, но не от его размеров, и в этом отношении тело объективно выступает как точка, не ставится, ибо такая постановка требует глубокого переосмысления понятия объекта (не как некоего неизменного «ядра» — «вещи в себе», но как определенного уровня: взаимодействия) и применения принципа конкретности: истины (любой предикат может утверждаться или отрицаться не вообще, но всегда в определенном отношении). Во-вторых, речь явно идет об ограниченном опыте текущего момента (неэвклидовы геометрии тогда еще не получили физической интерпретации).



Между тем наличие нескольких геометрий уже непозволяло остаться А. Пуанкаре на позициях кантовского априоризма. «Факты ли это, полученные из опыта,— спрашивает он о положениях геометрии,— или суждения аналитические, или синтетические a priori? Мы должны ответить отрицательно на три этих вопроса. Если бы эти гипотезы были фактами опыта и наблюдения, то-геометрия подлежала бы постоянному пересмотру и не была бы точной наукой, если бы это были синтетические априорные суждения, а тем более аналитические, то невозможно было бы отрешиться от них и на их отрицании ничего нельзя было бы построить»107. Отрицание опытного происхождения законов геометрии основывается здесь на метафизическом представлении о том, что истина либо должна быть абсолютной во всех отношениях, либо она вовсе не истина. Априорность также должна быть санкционирована неким единственно возможным: абсолютом, что исключается множественностью геометрий. Пуанкаре обосновывает выбор определенных положений геометрии конвенцией, соображениями простоты, удобства и точно так же, как и А. Эйнштейн,— косвенным согласием с опытом108. Конвенция, однако, требует

107 А. Пуанкаре. Об основных гипотезах геометрии. Сб. «Обоснованиях геометрии», М., 1956, стр. 397—398.

108 Ср точки зрения А. Пуанкаре: «...основные гипотезы геометрии не суть факты, добытые из опыта, но наблюдение над некоторыми физическими явлениями приводит к выбору именно их из числа всех возможных гипотез» (там же, стр. 398) и А. Эйнштейна, считавшего, что понятия геометрии «не взяты непосредственно из опыта или, другими словами, не обусловлены логически опытом, но все же находятся в прямом соотношении с объектами наших пере-

57

для своего заключения снова некоторых интерсубъективных оснований, а косвенное согласие с опытом либо должно включать в себя прямое и полное согласие с опытом, по крайней мере, некоторых моментов теоретических конструкций, либо должно быть принято как необъяснимый факт (новый вариант предустановленной гармонии). В общей форме такой взгляд выражен Б. Расселом, который, анализируя соотношение с опытом своих основанных на «животной вере» постулатов, якобы предшествующих любому познанию, замечает: «Нельзя отрицать того, что наше знание этих постулатов... не может основываться на опыте, хотя все их известные следствия таковы, что опыт их подтверждает»109. Более того, неопозитивисты приходят к выводу, что «логика не выводится из опыта», поскольку всякое исследование, эмпирически проверяемое, предполагает логику»110. Это уже прямое повторение неокантианства111.



Неопозитивисты, отказав логическим положениям в происхождении из опыта, лишили их статуса знания. В то же время они хотели вывести из эмпирического базиса всю совокупность человеческих знаний. Узкое понимание эмпирического базиса обрекло эту попытку на неудачу. Первоначально, протокольные предложения, являющиеся исходным базисом знания, характеризовались, как относящиеся к чувственным данным субъекта, т. е. представляющие монологический язык, как полностью свободные от внеэмпирических добавлений и как неопровержимые112.

Уже О. Нейрат подверг критике первую черту протокольных предложений, говоря о принципиальной невозможности монологического языка: «Если Робинзон то, что он вчера протоколировал, связывает с тем, что он протоколирует сегодня, т.е. если он вообще хочет упот-

живаний» и «тем самым приобретают характер утверждений относительно реальных тел» (см.: А. Эйнштейн. «Неэвклидова геометрия и физика», М., 1962, стр. 5—9).

109 Б. Рассел. Человеческое познание. М., 1957, стр. 539.

110 V. Kraft. The Viena Circle. The Origin of Neo-Positivism. N.-L, 1952.

111 Точно так же рассуждал, например, русский неокантианец А. И. Введенский в своей работе «Логика как часть теории познания», 1912.

112 См.: R. Carnap. Die physikalische Sprache als Universalspra-che der Wissenschaft. „Erkenntnis", Bd. 2, 1931—1932.

58

реблять язык, то он должен пользоваться интерсубъективным языком. Робинзон вчера и Робинзон сегодня так же относятся друг к другу, как Робинзон к Пятнице»113. Нельзя не согласиться с этим тонким замечанием. Если передать его в общей форме, то оно будет звучать так: язык есть там, где в двух различных сознаниях или даже в различных состояниях одного сознания имеется общее. Чувственные данные, относящиеся только к единичностям, не могут быть основой знания.



Не имела успеха и попытка преодолеть монологичность феноменалистического языка, описывающего чувственные данные субъекта путем замены его физикалистским языком, описывающим публично наблюдаемые физические объекты и в силу этого, якобы, естественным и интерсубъективным. Знание физических объектов не является, во-первых, исходным, непосредственным, лишенным нечувственных конструкций, и, во-вторых, к нему несводимы все другие типы знания. «Прежде всего сомнительно,— пишет Т. И. Хилл,— что языки, отличные от физикалистского языка, употреблялись так редко, как это можно предположить, исходя из утверждений физикалистов о естественности физикалистского языка. Например, существует язык, содержащий различные виды абстракций, такие, как государство, община, правительство, война, справедливость, красота и т. п. Затем существует язык того, что можно назвать промежуточными сущностями, такими, как тени, небо и радуга; язык фантазии и вымысла, язык чувственных восприятий, таких,, как ощущения цвета, звука и запаха; существует язык эмоций и язык морального, религиозного и эстетического опыта. Существует и язык микрофизики, который хотя иногда и представляется другим вариантом физикалистского языка, сильно отличается от языка наблюдаемых объектов. Тот факт, что термин некоторых из этих языков заимствован из языка физических объектов, интересен, но он никоим образом не устраняет специфики этих языков, поскольку эти термины имеют в них совсем другой объем и содержание, чем в языке физических объектов»114.

113 О. N е u r a t h. Protokollsatze. „Erkenntnis", 1932, Bd. 3.

114 Т. И. Хилл. Современные теории познания, стр. 430—431. См. также, стр. 431—433, где Хилл дает развернутую и глубокую критику физикализма.

59

Нельзя согласиться и со второй чертой базиса протокольных предложений — отсутствием внеэмпирических добавлений. Поскольку знание отношений для позитивистов не является эмпирическим, стремление вывести знание из базиса, состоящего из единичностей без отношений между ними, подобно попытке свести молекулу воды к атомам кислорода и водорода, не учитывая характер связей в образующейся молекуле. Но и сама по себе мысль о том, что существуют некие абсолютно неопосредованные никакими логическими операциями«атомы» чувственных данных, неверна. Рассел, например, полагал, что «Если атомарные факты должны быть познаваемы вообще, то, по крайней мере, некоторые из них должны быть познаваемы без обращения к выводу. Атомарные факты, которые мы познаем таким путем, являются фактами чувственного восприятия»115. Это так, если иметь в виду осознанный вывод. Но ведь любое восприятие совершается с помощью неосознанного умозаключения. Если мы даем предмету остенсивное определение (указываем на него и говорим «это стол»), то данный акт невозможен без абстракции (выделения определенных репрезентативных признаков предмета из общего фона), обобщения (выделения устойчивого общего в серии меняющихся состояний явления), узнавания (т.е. подведения вновь воспринятого под предшествующие знания, что имеет форму вывода). Следовательно, либо надо допустить знание отношений на уровне исходного базиса, либо в той или иной форме вернуться к Канту. Третьего не дано.



Третью черту базисных предложений — их неопровержимость— позитивисты также не смогли обосновать. В самом деле, почему мы должны верить, что в основе нашего знания находится какой-то привилегированный набор не подлежащих сомнению, «ясных как солнце» (Фихте) знаний? Как перейти от субъективной ясности к интерсубъективной отчетливости?116. Почему мы долж-

115 Цит . в Швырев. Неопозитивизм и проблемы эмпирического обоснования науки, стр. 18.

116 Различие ясности и отчетливости как характеристик знания. См.: Г. Лейбниц. Размышления о познании, истине и идеях. Избр. филос. соч., М., 1890. Ясное знание позволяет узнать предмет данному субъекту. Отчетливое знание предполагает перечисление признаков предмета, позволяющее сделать знание ясным не только себе, но и другим.

60

ны, например, соглашаться с Расселом, когда он считает, что видение данного письменного стола в данный момент — эмпирический факт, а утверждение, что это тот же стол, что и неделю назад, эмпирически непроверя-емо, даже если мы будем непрерывно наблюдать за ним, но основано или на допущении метафизической субстанции, либо на вере в тождество, т.е. взгляде, которого вы придерживаетесь «потому, что он нравится вам, а совсем не по какой-либо другой причине»117 (позднее в «Человеческом познании» он назовет этот вид уверенности постулатом квазипостоянства)? Любое восприятие опосредовано прошлым опытом, и подведение нового явления под одну из форм предшествующего знания может оказаться ошибочным. Нет фактов безусловных во всех отношениях. Можно ли, допустим, говорить о безусловном эмпирическом факте центрального положения Земли в солнечной системе, не относя это восприятие к системе соотношения земного наблюдателя с другими небесными телами или к системе соотношения тел солнечной системы, независимо от этого наблюдателя? Конечно, нет. Человек может быть уверен, что он наблюдает внешний объект, в то время как он испытывает спонтанное раздражение зрительного центра. Поэтому можно либо напрасно пытаться понять сложную систему человеческого знания, представляющего собой единство опосредованного и непосредственного, исходя из несуществующего абсолютно непосредственного, либо принять наличие разных уровней непосредственного и опосредованного на разных уровнях знания. И тогда как в восприятии стола в данный момент, так и в отождествлении основы сегодняшнего восприятия и восприятия недельной давности, и во всех других случаях придется найти двоякие эмпирические основы любого акта познания, позволяющие констатировать и оценивать, иметь знания одновременно как данные (data) и как «взятые», активно выбранные (capta). Допущение же неких абсолютно исходных данных представляется нам редуцированным субъективно-идеалистическим изданием абсолюта.



Неопозитивизм и неокантианство — две стороны одной медали. Одни пытались растворить опыт в априор-

117 В. R u s s e 1. Philosophy of Logical Atomism. „Logic and Knowledge". L., 1956, p. 272-273.

61

ных логических формах, другие свести все знания к примитивно понимаемому опыту, а то, что не сводится, просто объявляли незнанием. И те и другие не сумели связать воедино активные и пассивные моменты познания, его субстанциальные и релятивные элементы118.



Между тем упорядочение совокупности человеческих знаний продолжает оставаться насущной задачей. И вот, изгнав из науки все, что не поддается пониманию на уровне их научного «здравого смысла», позитивисты фактически отказались от систематизации знания во всем его реальном богатстве и разнообразии. Вместо этого они занялись конструированием искусственных языков, упорядочиванием и формализацией отдельных кусков знания без какого-либо единого плана и общей основы. Конечно, эти занятия не лишены специального значения. Но, во-первых, «приходится откровенно высказать сомнения и смешанные чувства, какие мы испытываем при виде величественных логических кранов, столь умно сконструированных для того, чтобы поднять... камешек, который проще было бы поднять просто рукой»119. Во-вторых, «...формальные системы должны приспосабливаться к тому, что мы думаем и говорим, а не наоборот»120. В-третьих, что самое главное, упорядочивание без единого плана ведет, пожалуй, лишь к увеличению беспорядка. Каждый может предложить свою логику, свои постулаты и построить непротиворечивую систему, которую всегда можно на чем-то интерпретировать (правда, как правило, «интерпретандум»121 основательно препарируется) .

118 Попытку воздать должное активной стороне познания предпринимали прагматисты, но и они понимали эту активность как сугубо субъективную, не смогли увидеть объективные основы деятельности сознания, активно выбирающего, а не просто пассивно воспринимающего исходные; «данные».

119 А. Ш а ф ф. Введение в семантику. М., 1963, стр. 66.

120 Т. И. X и л л. Современные теории познания, стр. 460. Впрочем, мы не абсолютизируем это требование. Можно было бы принять проект познавательной деятельности, дающий большую эффективность, чем эмпирически наблюдаемое познание. Но пока мы такого проекта не имеем. И глубоко убеждены, что он может появиться лишь на основе глубокого изучения реального процесса познания. Все же искусственные изобретения, навязывающие себя естественному течению, а не улучшающие, исходя из его же магистральной тенденции, разделят судьбу искусственных всеобщих языков.

121 Да будет позволено и нам изобрести модный термин.

62

В тех же случаях, когда позитивисты все же вынуждены возвращаться к общим философским вопросам, их результаты характеризуются бессистемностью или тривиальностью. Например, расселовские постулаты122 представляют собой категориальные высказывания. Однако выбор именно этих положений ничем не оправдан, возможность их вывода из других принципов не проверена, входящие в них понятия не определены. Это производит впечатление типичных упражнений в философии неглупого представителя той или иной частной науки, искренне, однако, полагающего, что занятия философией не требуют специальных навыков философского мышления. То, что позитивисты назвали «революцией XX века в мышлении», привело их к тем же философским проблемам, которые неокантианцы, например, ставили гораздо более грамотно. Так, Мак Кинни в статье «Опыт и действительность» утверждает что, если в XIX в. ход познания представлялся идущим от мира к опыту и затем к картине мира, то теперь он идет от опыта к картине мира, а от нее к миру. Из неизвестного источника устремляется поток сугубо индивидуальных опытных данных. Общая форма, придающая этим данным объективный статус, также является готовой и появившейся неизвестно откуда. Точнее, автор все же называет источник, порождающий «атомы создания» (atoms of consciousnes), которые проливают свет на физические атомы. Это наше Я123. Что же тут нового и о какой «революции» может идти речь?



Дискредитация позитивистами подлинно философских проблем носит чисто эмотивный характер: просто они не сумели их решить. (Надоевшее и трудное было объявлено немодным и бессмысленным. Но моды меняются, а нерешенные вопросы остаются и требуют решения).

а4. Тем не менее позитивистское отношение к философии вообще и к проблеме систематизации категорий в частности получило в наш век значительное распространение. Отношение к тем или иным проблемам, выбор поля деятельности во многом определяется общим мироощущением человека. Нас всегда интересовали социаль-

122 Б. Рассел. Человеческое познание, М., 1957, стр. 522—528.

123 М с. К i n п е у. Experience and Reality. „Mind", vol. LXVII, 1958, № 267.

63

но-психологические корни «антисистемосозидательских» настроений. Обнажение их позволяет лучше понять противника. Поэтому мы позволим себе небольшое «лирическое отступление», попробуем набросать социально-психологический портрет позитивиста.



В капиталистическом обществе вместо цельного опыта цельного человека имеет место ограниченный опыт человека частично — жертвы отчуждения. И этот опыт представляет ему мир в искаженном свете. Позитивизм выражает настроения определенных кругов технической интеллигенции. Эти люди весьма уверены в себе как узкие специалисты и совершенно неуверены в других областях жизни. Отсутствие идеалов, неумение решать (и даже видеть) глобальные проблемы, связанные с развитием общества, неразвитость эмоциональной культуры маскируется у них дешевым скептицизмом и показной «трезвостью» суждений. «Такой «технарь»,— пишет Г. С. Батищев,— «безопасен» при любой формации, «скромен» и безразличен по отношению к любой политической мерзости и с готовностью всегда «функционирует» в том углу, б который его посадят в качестве «узкого специалиста». Неопозитивизм — это точка зрения «профессионального кретинизма» и наплевательского отношения к философии, к социальным проблемам, ко всему действительному миру»124.

Не слишком ли это резко? Ведь члены Венского кружка были весьма далеки от «кретинизма», пусть даже профессионального, круг их интересов и знаний был достаточно широк. Б. Рассел — математик и философ — в то же время далеко не чужд проблеме общественного развития. Известно, однако, что теоретик совсем не обязательно сам должен быть лавочником, чтобы объективно выражать интересы лавочников. Дело в том, что широта интересов и знаний позитивиста — эклектическая широта. Его занятия движутся скорее интеллектуальным любопытством, чем какой-то единой целью, достижение которой диктуется развитым чувством социальной ответственности. Увлечения того же Рассела математикой, философией, его личная и общественная жизнь — положены рядом друг с другом, но не связаны в систему

124 Г. С. Батищев. Противоречие как категория диалектической логики. М., 1963, стр. 68.

64

единством цели — свойством характера, которое так ценил Маркс.



Так, борьба за мир — факт биографии Рассела, но этот факт отнюдь не вытекает из его общефилософских взглядов.

Не случайно позитивистски настроенные исследователи любят сравнивать науку с шахматной игрой, решением кроссвордов и т. д. Они изучают что-либо, потому что это «любопытно», «занятно», даже «забавно», и научная работа превращается в своеобразный вид спорта, а также в способ самоутверждения в ненадежном, непонятном, вечно меняющемся мире. Позитивист мастерски изучает через увеличительное стекло кусочек коры дерева, но он не умеет и боится окинуть одним взглядом весь лес, и потому попытки такого рода кажутся ему верхоглядством (хотя верхоглядство самих позитивистов, как только они рискнут перенести свою самоуверенность на вопросы, выходящие за рамки их узкой специализации, бывает поистине удивительным). Будучи сильным аналитиком и совершенно неспособным к синтезу (попытки синтеза немедленно превращаются у него в эклектику), позитивист с недоверием и неприязнью относится к «системосозидателям», пытаясь скептической усмешкой и «ущемлением блох» сломить их раздражающую серьезность.

Меткие психологические зарисовки позитивистов можно найти в книге А. Хюбшера «Мыслители нашего времени». Дж. Э. Мур, например, вел борьбу с тенденцией к конструкциям и системам. «Он был силен в постановке вопросов и в основательном разъяснении проблем, во всем малом и точном, и мастерски умел встречать чужие замечания с недоверчивым изумлением»125. А вот портрет Рассела: это человек «... с острым лицом, всегда шутливо напряженным — как будто в каждом слове собеседника он ожидает услышать забавное сообщение...»126. И, наконец, психологическая характеристика позитивистского критицизма: «Обличение таких «бессмыслиц» в этике и метафизике стало любимым времяпрепровождением аналитически направленных умов. Это была игра простая и все-таки довольно разнообразная, и она была как раз

125 А. Хюбшер. Мыслители нашего времени. М., 1962, стр. 257.

126 Там же, стр. 291.

65

тем, что было наиболее близко стремлениям самого Карнапа»127.



Социальное положение тех людей, чьи настроения выражает позитивизм, и позитивистская психология хорошо сочетаются друг с другом. Их опыт сводится к операциям с физическими телами. Все остальное—человеческие отношения, сохранение природы ради ее эстетического воздействия на человека, воспитание людей в соответствии с нравственными идеалами и т.д.—кажется им сентиментальными пустяками, далекими от науки. Это технократические настроения128. Такой образ жизни в духовной сфере отражается в виде ограниченного понимания опыта и замены манипуляций с деталями машин манипуляциями с символами. Отсутствие человеческого содержания в реальной жизни выражается в отсутствии содержательных теорий в деятельности интеллекта129.

Не скрывая антипозитивистской настроенности, мы не хотим, чтобы она перешла в абсолютный нигилизм. Не стоит подражать ни тем, кто нр видел у позитивистов ничего, кроме реакционных вывертов, ни тем, кто теперь не может написать предложения, чтобы не сослаться на Карнапа (это две стороны одной медали — отсутствия собственных мыслей). Мы готовы учиться точному анализу деталей, в том числе и у Рассела, и принимать рациональные результаты такого анализа. Но только анализу и только деталей. Мы резко возражаем против того, чтобы кто-либо выдавал свою неспособность к построению синтетических концепций за невозможность и бессмысленность (или «несвоевременность») такого занятия.

Какое, однако, отношение это обличение позитивизма имеет к нашей теме? Самое прямое. Мы хотим еще раз подчеркнуть, что систематизация категорий — это не узкий специальный вопрос, но проблема, отношение к ко-

127 Там же, стр. 299.

128 О социальной опасности таких настроений см., например: Ж- Д орет. До того как умрет природа. М., 1968, стр. 403—405.

129 И в результате скепцицизм бессилия по отношению к большим философским проблемам: «Желание смыть пятно субъективности, достигнуть эфира высшей объективности — это философская фантазия, пережиток юности человеческого интеллекта. А сейчас XX век, эпоха анализа и управляемых снарядов в руках заблуждающихся людей» (Мс. Kinney. Experience and Reality. „Mind", 1958, № 267, p. 388). .

66

торой образует определенный мировоззренческий водораздел. Анализ позитивизма позволяет сформулировать альтернативу: или научная систематизация категорий невозможна, или мы должны так определить предмет, который описывает система категорий, чтобы сделать возможной научную проверку истинности этого описания. Но это предполагает и отыскание аналогов категориальных знаний в опыте, что, в свою очередь, требует замены ограниченного понимания опыта целостным и системным пониманием.



в. Некоторые частнонаучные попытки систематизации знания

Отказ от систематизации знания философскими средствами не может означать полного отказа от решения этой задачи, ибо потребность в упорядочении непрерывно возрастающей информации становится все более ощутимой. Нельзя ли решить эту проблему, так сказать, мезо-средствами, т. е. с помощью методов и теорий, не являющихся специфическими ни для одной из ранее существовавших частных наук, но в то же время не относящихся к философии и не являющихся всеобщими? Чтобы ответить на этот вопрос, проанализируем две попытки такого рода: всеобщую организационную науку (текто-логию) А. Богданова и разрабатываемую в настоящее время общую теорию систем. Мы постараемся показать, что мезо-средства, в том виде, как они сейчас применяются, являются частными средствами и не могут служить единой основой для систематизации знания в целом. Их эффективность, на наш взгляд, значительно возрастает, если они будут служить приводными ремнями от системы всеобщих категорий к частным дисциплинам.

в1. Понимая под организацией упорядочение любой совокупности любых элементов в целесообразном единстве, А. Богданов показывает, что «для самых различных элементов вселенной могут быть установлены общие формы организации»130. Следовательно, тектология — новая наука, изучающая общие формы организации, возможна. Эта наука необходима, ибо она организует деятельность человека. А. Богданов приводит пример, как

130 А. Богданов. Всеобщая организационная наука (тектология). СПб, 1913, стр. 25.

67

общее слово «организовать» выражается частными словами: сшить платье, выковать оружие, нарисовать картину, приспособиться, изобрести, построить и т. д. Каждое из этих специальных значений «... обладает своим особым оттенком, но взятым всецело от объекта, к которому относится идея организации, следовательно, совершенно ненужным, раз этот объект указан. Однако такова сила тысячелетиями выработанной привычки, что для нас весьма несносно звучали бы выражения: «Организовать» здание, корабль, платье, картину, книгу — а они передавали бы идею не только вполне достаточно, но много точнее, чем обычные формулы — «сшить платье», «написать книгу»,— сводящие сложную систему организационных актов к одной ее части, и далеко не самой важной»131.



Тектология выступает как эмпирическая, индуктивная наука. Она должна обобщить все известные формы организации. «Методы тектологии не заменяют, разумеется, конкретного практического опыта и знания, но всюду, где этот опыт и это знание имеют характер случайный, индивидуально-разрозненный, бессистемный, тектология укажет путь к преодолению такого их характера, общие формы, в которых они могут и должны быть введены в сокровищницу науки — в коллективную организацию опыта и знания»132. Следуя этим установкам, А. Богданов выводит основные типы организации: ин-грессию, эгрессию и дегрессию133. Анализ этих типов представляет, как нам кажется, большой интерес и в наши дни.

Богдановская тектология — это первый набросок возможной общей теории организации, как одной из категориальных характеристик действительности134. Но это не философская теория, а лишь возможная заготовка для

131 Там же, стр. 14—15.

132 А. Богданов. Всеобщая организационная наука (тектология). СПб, 1913, стр. 89.

133 См. там же, стр. 188—195.

134 Мы отвлекаемся здесь от ошибочности взглядов Богданова на соотношение опыта и реальности. К чему бы он не относил выведенные им организационные закономерности, сами по себе, независимо от возможности их ложной субъективно-идеалистической интерпретации, они во многом верно отражают истинное положение вещей (здесь уместна аналогия с гегелевским угадыванием развития мира и знания в конструируемом им развитии).

68

нее, ибо обоснованная в какой-то мере эмпирически и, так сказать, праксеологически (начинания такого рода действительно очень нужны), тектология лишена теоретической основы. А именно, Богданов даже не ставит вопроса о соотношении организации с другими всеобщими характеристиками, не показывает роль этой категории как определенной ступеньки познания мира, характерной для определенного этапа развития, его научно-философского видения, не дает строгого определения организации135.



Этому мешает неверное понимание соотношения тектологии и философии. Философия «... думала представить мир как стройно единую систему — «объяснить» его посредством какого-нибудь универсального принципа. В действительности требовалось превратить мир опыта в организованное целое, каким он реально не был, а этого не только философия, но и вообще мышление само по себе, своими исключительно силами, сделать не может»136. Противопоставление неверное. Философия, конечно, не может превратить, но она может и должна быть центральным управляющим блоком в организации такого превращения. Ни тектология, ни какая-либо другая наука, берущая только один из аспектов этой организации (пусть даже очень важный), заменить философию не может. И только систематизация всеобщих категорий позволяет субординировать теории отдельных категориальных сторон (скажем, той же организации, систем, причинности, отражения, развития и т. д.) и избежать эмпиризма и случайности в построении этих теорий.

в2. Современной попыткой нефилософской систематизации знания является общая теория систем. «Распространение глухоты специализации,—пишет К. Болдинг,— означает, что те, кто должен знать о том, что знают другие, не в состоянии обнаружить эти необходимые знания

135 Последнее требование отнюдь не схоластично. Реальности, соответствующие всеобщим категориям, не поддаются такому ясному чувственному отличению друг от друга, как металлы или растения. Можно быть хорошим металлургом и агрономом, не зная строгих определений стали или пшеницы. Но как можно последовательно строить теорию объекта, если он не дан чувственно и не определен логически (содержательно или формально)? Интуиция может и здесь, конечно, подарить отдельные догадки, но интуиция все же не метод, а догадки — не теория.

136 Там же, стр. 26.

69

из-за отсутствия обобщенного слуха»137. По мнению Бол-динга, развить этот обобщенный слух можно посредством построения каркаса (framework) знания в общей теории систем. «Общая теория систем является скелетом науки в том смысле, что она обеспечивает каркас или структуру систем, на которые наращивается мясо и кровь частных дисциплин...»138. Трудности выполнения такого проекта можно заметить уже в той исходной характеристике способа построения общей теории систем, которую дает Л. Берталанфи. Он отмечает, что это «...гипотетическая дедуктивная система принципов, вытекающих из определения системы и обусловленных более или менее частными специальными соображениями. В этом смысле общая теория систем является априорной и не зависит от того, как она интерпретируется в терминах эмпирических явлений, однако она применима ко всем эмпирическим областям, связанным с системами. Ее положение аналогично теории вероятности»139. Однако то определение системы, которое, например, дает Берталанфи (комплекс элементов, находящихся во взаимодействии), является слишком общим и приблизительным, чтобы определять характер выводимых из него следствий. Роль направляющих принципов в построении общей теории систем сразу же берут «более или менее частные специальные соображения».



К. Болдинг в статье «Общая теория систем — скелет науки» намечает два основных подхода к развитию этой теории. Первый подход состоит в том, чтобы «бегло просмотреть эмпирическую вселенную и выбрать определенные общие явления, которые имеются во многих различных дисциплинах, и построить общие теоретические модели, относящиеся к этим явлениям...»140. Таким путем создаются теории отдельных общих характеристик — теории равновесия, развития (growth theory), информации и др. Объединяя эти теории, общая теория систем, как полагает Болдинг, может в конечном счете стать чем-то вроде общей теории динамики действия и взаимодейст-

137 К. В о и 1 d i n g. General Systems Theory — The Skeleton of Science. „Management Science", 1956, 2, p. 198.

138 Там же, стр. 202.

139 L. von Bertalanffy. General System Theory: A. New Approach to Unity of Science. „Human Biology", 1951, Dec, vol. 23, p. 304.

140 К. Б о л д и н г, цит. работа, стр. 199.

70

вия. Второй подход — это упорядочение теоретических систем в иерархию сложностей, приблизительно соответствующей сложности явлений различных эмпирических областей. Болдинг выделяет 9 уровней действительности: 1. Статические структуры («уровень каркаса», т. е. совокупности атомов, молекул, небесных тел и т. д. Этот уровень — «география и анатомия Вселенной»). 2. Простые динамические системы с детерминированным поведением («уровень часовых механизмов»). 3. Кибернетические системы («уровень термостата»). 4. Открытые системы или самосохраняющиеся структуры («уровень клетки»). 5. Растения. 6. Животные. 7. Уровень человека как индивидуального организма. 8. Уровень социальных организаций. 9. Уровень трансцендентальных систем (!) 141.



Что касается первого подхода, то совершенно неясно, по какому принципу могут быть синтезированы отдельные теории общих характеристик. Как соотносятся друг с другом развитие, равновесие, информация? Какие еще всеобщие категории характеризуют действие и взаимодействие? Как соотносится общая теория взаимодействия (предположим, что ее удалось все же построить) с моделями других всеобщих сторон? Все эти вопросы требуют специального анализа, который может быть проведен лишь в процессе построения системы категорий. При эмпирическом же и случайном подходе верх неизбежно берет тенденция к случайным частным ограничениям. Например, Л. Заде, разрабатывая понятие состояния в теории систем, сразу же ограничивает сферу его действия только детерминистскими (не подвергающимися случайным воздействиям) системами. Его интересует уже не система вообще, но введение понятия системы в теорию динамических систем и в теорию конечных автоматов142. Так, теория, претендующая вначале вроде бы на общефилософское значение, но не имеющая философской основы, не соотнесенная-с всеобщим категориальным кар-

141 По поводу этого «уровня» Болдинг замечает: «Существуют, однако, первичные сущности и абсолюты, и неизбежные непостижимости, в которых также проявляется системная структура и связь» (там же, стр. 202). Выделение такого уровня красноречиво говорит о философском уровне частного специалиста, решившего исполнять философские функции.

142 См.: Л. Заде. Понятие состояния в теории систем. Сб. «Общая теория систем». М., 1966.

71

касом, исследуемым философией, немедленно превращается в математическую мезо-теорию, как только ее начинают разрабатывать более детально. Такие теории тоже, конечно, очень нужны, но они недостаточны для решения проблемы унификации науки, и было бы гораздо рациональнее, если бы они вырастали не случайно, но заполнили бы собой клеточки единой категориальной системы.



Второй подход представляется Болдингу более системным. Нетрудно, однако, видеть, что это частная система — своеобразная классификация известных нам видов материи, но отнюдь не система всеобщих атрибутов, характеризующих материю. Мы же убеждены, что успешное решение первой проблемы (классификация форм движения материи и наук) во многом зависит от решения второй проблемы (систематизации категорий). Основная наша мысль такова: те, кто пытаются решить проблему систематизации знания без философских средств, строят систему каркасных понятий ad hoc для каждого уровня или всеобщей стороны, т. е. занимаются бессистемной систематизацией; чтобы придать системность самому процессу систематизации, необходимо иметь в качестве точки отсчета некую базовую теорию, на едином стволе которой вырастали бы почки теорий отдельных категориальных сторон.

в3. Определенный интерес представляет и тот подход к исследованию систем, который намечает Р. Акоф. «Для одних, — пишет этот автор, —объединение науки представляет собой вопрос, связанный с понятиями, символами и утверждениями относительно явлений, для других— этот вопрос о том, как проводится научное исследование»143. Акоф считает правильным только второй подход. Это метафизическое противопоставление исследования деятельности и готовых результатов имеет вполне определенное основание. «...Берталанфи в неявном виде предположил, что структура природы изоморфна структуре науки. Нет ничего более далекого от истины. Природу нельзя делить в соответствии со структурой науки... Некоторые вопросы, которые мы ставим, изучая явление и проблемы природы, можно классифицировать как физи-

143 Р. Акоф. Общая теория систем и исследование систем как противоположные концепции науки о системах. Сб. «Общая теория». М., 1966, стр. 68.

72

ческие, химические, биологические и т. д., но это отнюдь нельзя делать с явлениями как таковыми...»144.



Старые философские проблемы дают себя знать! Конечно, структура науки не отражает единственно возможную структуру всей природы (по той простой причине, что таковой не существует). Но она отражает структуру определенного уровня действительности, а не произвольно изобретается. Причем действительность дается человеку не как таковая, но через определенный тип и уровень деятельности — дается в деятельности, но не творится ею из ничего. Деятельность (как и любое взаимодействие) с чем-либо только потому и возможна, что субъект и предмет деятельности имеют нечто объективно общее, подчиняются общим законам, обладают общностью структур. Системная деятельность возможна лишь потому, что и человек и предметы его деятельности в определенных отношениях выступают как системы. Так зачем же противопоставлять описание системной деятельности описанию систем? Весь секрет в том, что происхождение продуктов деятельности требует анализа деятель-ности, а последний, в свою очередь, требует анализа условий этой деятельности, которые явились продуктами другой деятельности и т. д. Но, чтобы понять систему порождающих процессов, сначала надо знать систему результатов. Чисто операционалистический подход породит лишь новую серию теорий ad hoc, относящихся теперь уже не к случайно выхваченным результатам, но к случайно выхваченным формами деятельности.

§ 2. СИСТЕМАТИЗАЦИЯ КАТЕГОРИЙ В МАРКСИСТСКОЙ ФИЛОСОФИИ

А. Диалектико-материалистические предпосылки построения системы категорий

А1. Маркс и Энгельс не ставили перед собой специальной задачи построения системы всеобщих категорий. Но для решения этой задачи имеют большое значение как выработанные ими общефилософские принципы, так и результаты исследования природы отдельных категорий и их соотношения друг с другом. Эти результаты исполь-

144 Там же, стр. 70.

73

зуются нами на протяжении всей работы. Сейчас же остановимся на общих принципах, имеющих непосредственное значение для успешной систематизации категорий. К их числу следует отнести раскрытие активной природы познания и общественной природы человеческого опыта. «Главный недостаток всего предшествующего материализма (включая и фейербаховский),—пишет Маркс,— заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берутся только в форме объекта или созерцания, а не как чувственно-человеческая деятельность, практика, не субъективно. Поэтому деятельная сторона, в противоположность материализму, развита идеализмом, но развита абстрактно, так как последний, конечно, не знает действительной чувственной деятельности как таковой...»145. «Как естествознание, так и философия до сих пор совершенно пренебрегали исследованием влияния деятельности человека на его мышление. Они знают, с одной стороны, только природу, а с другой — только мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научился изменять природу»146. Из этих положений следует, что, во-первых, непосредственно сознанию дан не объект как таковой, но взаимодействие субъекта с объектом, которое также объективно (не является произвольной деятельностью субъекта) и из которого в дальнейшем ходе познания с участием вывода выделяется понятие об объекте; во-вторых, с самого начала в познании не существует пассивных данных, но имеется единство пассивного и активного начал (данного объектом и взятого субъектом), в опыте всегда даны не только вещи (тем более не только тела), но и действия с ними; в-третьих, структура знания отражает не раз навсегда данную и единственную структуру объекта, но разные структуры знания суть функции разных уровней деятельности, открывающих разные уровни объекта (высекающих из объекта различные предметы; см. III, В., h).



Деятельность человека, его опыт, формирующий знание, всегда носит общественный характер. Маркс преодо-

145 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. IV, 1933, стр. 589.

146 Ф. Энгельс. Диалектика природы, 1964, стр. 198.

74

левает и представление о субъекте познания, как биологическом индивиде, характерное для метафизического материализма, и представление о субъекте, как некой абстрактной, абсолютно внеиндивидуальной и внеопытной силе, присущее идеализму. «Особенно следует избегать того, чтобы снова противопоставлять общество, как абстракцию, индивиду. Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни — даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими проявлениями жизни — является проявлением и утверждением общественной жизни» 147. Субъектом познания не является ни индивид вне общества, ни общество вне индивидов. Он есть общественный индивид, и объективная основа, отражением которой являются основные компоненты сознания, также должна быть понята как единство общего и отдельного.



Не удивительно, что эта азбука марксизма прошла мимо буржуазной философии. Даже, например, Т. И. Хилл, для которого в целом характерен глубокий и объективный анализ, считает, что первыми философами, указавшими на деятельностный и общественный характер познания, были ...Дьюи и его последователи — инструменталисты 148.

Удивляет другое — то, что, как мы покажем ниже, некоторые философы-марксисты, хотят они этого или не хотят, остаются порой во взглядах на природу объекта познания и опыта на позициях созерцательного материализма.

А2. В. И. Ленин в «Философских тетрадях» уделил проблеме систематизации категорий самое непосредственное внимание. Взятые нами оттуда в качестве эпиграфов ленинские положения являются той основой, без которой невозможно рациональное решение задачи. Ленин очень определенно характеризует природу категорий, способ их систематизации и материал, на основе которого должны вестись исследования и систематизация категорий. Категории, согласно Ленину, одновременно относятся и к логике и к объективной диалектике. Это шаги, ступени, мо-

147 К. Марк с. Экономическо-философские рукописи. К. Маркс, Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М., 1956, стр. 590.

148 См.: Т. И. X и л л. Современные теории познания, стр. 330—333.

75

менты познания149. Но фигуры логики — результат отражения в практике обычных отношений вещей 150. Логические формы и законы — «не пустая оболочка», а отражение объективного мира»151, «категории мышления не пособия человека, а выражения закономерности и природы, и человека»152. Логика—это «знание во ВСЕМ объеме его развития»153, и тем самым, категории оказываются узловыми пунктами этой общей структуры знания в его движении от субъекта к объекту.



Способ систематизации категорий, который предлагает Ленин, — это последовательное выведение их из исходного минимума простейших понятий. Ленин подчеркивает, что категории должны быть именно доказательно выведены, а не произвольно или механически взяты, он требует доказательства, а не иллюстраций и уверений154. Материалом, на котором могут быть проверены философские положения, является история познания155, В качестве областей знания, из которых должна сложиться теория познания155, В качестве областей знания, из которых должна сложиться теория познания и диалектика, Ленин перечисляет историю философии, отдельных наук, умственного развития ребенка и животных, историю языка, а также психологию и физиологию органов чувств156. Таким образом, Ленин говорит о единстве дедуктивного и индуктивного обоснования системы категорий или об определенной логической реконструкции категориальной структуры исторического процесса познания как в фило-, так и в онтогенезе) .

В. Современное состояние проблемы

Сначала мы рассмотрим те концепции, имеющие место в современной марксистской литературе, которые так или иначе направлены против систематизации категорий, а затем проанализируем основные подходы к решению этой проблемы.

149 См.: В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 85, 180.

150 См. там же, стр. 84—85, 159, 165, 172, 198.

151 Там же, стр. 159.

152 Т а м же, стр. 83.

153 Т а м же, стр. 92.

154 Т а м же, стр., 86.

155 В. И. Лени н. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 131, 316.

156 Та м же, стр. 314.

76

Подходы к построению системы категорий, представленные в нашей литературе, можно классифицировать в виде следующей схемы.



Диалектический материализм

Идеализм логический единство онтологии онтологический Метафизический

подход гносеологии (онто- подход материализм

гносеологический

подход)

Диалектический материализм в целом выступает по отношению к пропастям идеализма и метафизического материализма как «лезвие бритвы», по которому проходит истина. Но если рассмотреть диалектический материализм с точки зрения его внутренней сложности, то уже внутри него выделяются разные подходы, среди которых надо найти новое «лезвие бритвы», обеспечивающее наиболее эффективное решение проблемы. Это «лезвие», на наш взгляд, следует искать в области онто-гносеологического подхода, прямо отвечающего ленинским принципам построения системы категорий. Чисто онтологический подход, с одной стороны, и чисто логический, с другой — при переходе определенных граней могут привести соответственно к метафизическому материализму и идеализму.



а. Антисистематизаторские точки зрения

Эти точки зрения можно разделить на два вида. К первому относятся взгляды тех исследователей, которые откровенно и последовательно выступают против систематизации категорий. Таких очень немного. Гораздо больше тех, кто в принципе не выступает против построения системы категорий или даже допускает ее, но высказывает такие взгляды, которые объективно закрывают путь к решению проблемы.

Наиболее резко против возможности и необходимости систематизации категорий выступил Р. О. Гропп157.

157 Р. О. Гропп. К вопросу о марксистской диалектической логике как системе категорий. «Вопросы философии», 1959, № 1. Убедительную критику некоторых аргументов Р. Гроппа дает А. П. Шептулин в «Системе категорий диалектики», (стр. 7—14).

77

Мы не будем повторять хорошо выполненное А. П. Шептулиным опровержение таких явно несостоятельных положений Гроппа, как смешение гегелевского и диалек-тико-материалистического подходов к систематизации категорий, отказ от самостоятельного рассмотрения категорий на том «основании», что их содержание тесно связано с конкретно-научным знанием и т. д. Обратим внимание на те аргументы Гроппа, которые, на наш взгляд, заслуживают дополнительного обсуждения. К их числу относятся следующие: в объективной реальности всеобщие стороны и связи существуют всегда и все вместе, они не появляются друг за другом, а потому не существует объективной онтологической основы для субординации категорий. История познания тоже не может служить основой систематизации, поскольку «с точки зрения материализма развитие мышления не идет параллельно развитию объективного мира. Успехи познания, путь познания не являются масштабом для отношений объективности»158.



Первый аргумент является неопровержимым и убийственным для всех чисто онтологических систем, претендующих на абсолютно абсолютное значение всеобщих характеристик. Все категории одинаково всеобщи и если они отражают свойства, абсолютно присущие любой возможной ситуации, то совершенно непонятно, на каком основании их можно субординировать. Опровержение обоих аргументов требует детального анализа соотношения онтологии и гносеологии, что будет уместно сделать в главе II. Пока же подчеркнем, что не опровергнув их, не ответив четко, как соотносятся связь всеобщих характеристик в реальности, последовательность категориальных ступенек в познании и вывод категорий в системе, нельзя уйти от произвольности в построении системы, нельзя получить критерий для сравнения систем, а эта трудность, как мы видели, была одной из главных и в истории проблемы.

Успешному построению системы категорий мешает также неправильное понимание природы всеобщего, метафизическое противопоставление систематизации развитию знания и ограниченное понимание объекта и опыта.

158 Р. Гропп, указ. работа, стр. 153.

78

Всеобщие категории представляются некоторым исследователям настолько тривиальными и бедными, что всякое их уточнение, а тем более систематизация и какие-либо категориальные выводы начинают казаться бездоказательной схоластикой. М. Б. Туровский удивляется, почему сторонников понимания предмета философии как всеобщего «...не смущает, что неизбежным логическим результатом этой позиции является трактовка «законов и категорий диалектики, как самых тощих, самых предельных абстракций, всеобщность «применения» которых только тем и обусловлена, что они такие пустые и абстрактные»159. «Тощим абстракциям» противопоставляется либо понимание категорий только как ступенек освоения объекта субъектом, что ведет к отрыву гносеологии от онтологии, либо физическое конкретное, такое, которое «можно потрогать». Например, Г. И. Наан, выявляя разные смыслы слова «бесконечность», разные подходы к ее изучению и излагая историю этого изучения, резюмирует: «Пусть этот небольшой экскурс в прошлое нaуки послужит некоторым предостережени-ем для тех из наших современников, которые отважно берутся дать «окончательное» решение проблеме бесконечности и мимоходом доказать бесконечность Вселенной с помощью философских категорий»160. На первый взгляд, подход Г. И. Наана кажется убедительным: «Суть, живая душа диалектики,— подчеркивал Ленин,— это конкретный анализ конкретной ситуации. На наш взгляд, философское решение проблемы бесконечности не может быть найдено на путях вымучивания дефиниций с абсолютами; оно может быть найдено только путем конкретного анализа конкретной физической ситуации...»161. А почему, собственно, физической? Матема-



159 М. Б. Т у р о в с к и й. Диалектика как логика научного мышления. Сб. «Философия — логика — медицина». М., 1965, стр. 7.

160 Г. И. Н а а н. К проблеме бесконечности. «Вопросы философии», 1965, № 12, стр. 61.

161 Там же, стр. 68. Тот же Наан объявил «тривиальным» положение «из ничего ничего не бывает». (См. его критику: В. С. Готт, А. Ф. П е р е т у р и н. Абсолютное и относительное в законе сохранения и превращения энергии. «Вопросы философии», 1967, № 3, стр. 85). Очень похоже рассуждает Н. Нуцубидзе: «Цель философского анализа — в раскрытии движения человеческого познания, его реального процесса, а не изменения дефиниций на уровне обобщения обыденного опыта и раскрытия значений слов (как будто последнее не есть анализ одного из аспектов познания – В.С.)… фактически у нас нет какого-то окончательно установленного понятия бесконечности, и мы лишь приближаемся к нему на основе философского обобщения достижений математики и естественных наук. Любые наши понятия отражают действительность приблизительно, относительно (т.е. не существует абсолютной истины? – В.С.). Проблема бесконечности не входит в компетенцию какой-либо одной науки, с ней имеют дело и математика, и физика, и астрономия. Философия должна на каждом этапе синтезировать полученные ими данные (на какой основе? – В.С., но она не может создать учение о бесконечности собственными средствами». (Н. Нуцубидзе. Философия и проблемы бесконечнсти. «Вопросы философии», 1967, № 7, С. 160).

79

тик, например, анализирует возможную ситуацию, строит математическую гипотезу, а затем уже производится ее физическая интерпретация. Лобачевский, создав свою геометрию, не анализировал никакой конкретной физической ситуации, а первая ее физическая интерпретация была получена несколько десятков лет спустя. Это одна ступень абстракции. Философия идет еще дальше.



Неуважение, проявляемое к такому «предельному» уровню абстракции, отсутствие, если хотите, философского самосознания приводит к философскому бессилию. Действительно, что такое философ рядом с физиком, если он не имеет своего предмета, если его занятия сводятся к натурфилософскому дублированию, эрудированным рассуждениям «по поводу» или анализу и конструированию пустых форм (языка ли, деятельности ли...) ?! К счастью, отрицание значимости всеобщего носит чисто эмоциональный характер.

В самом деле, «здравый смысл» оказывается загипнотизированным обычностью всеобщих представлений, неясность которых до поры до времени просто не заметна162. Кто не знает, что такое «похожесть»: образ похож на объект, все понятно. И «схоластам»-философам нуж-

162 Анализируя этот вопрос, Е. П. Ситковский пишет, что если девушка, опоздавшая на свидание, говорит молодому человеку, что она опоздала случайно, то он понимает ее, и дискуссии о соотношении случайности и необходимости между ними не возникает. Но в более сложной научной ситуации, например, в период господства механического естествознания, выяснить соотношение необходимости и случайности, и, следовательно, точный смысл этих понятий было не так-то просто и требовало специального философского анализа. (Е. П. Ситковский. Задачи научной разработки категорий марксистской диалектической логики. Сб. «Проблемы диалектической логики». Алма-Ата, 1968).

80

но было большое интеллектуальное мужество, чтобы сказать, что здесь ничего непонятно, и «копаться» в этом «тривиальном» понятии до тех пор, пока нам не стал ясен (а многим и сейчас неясен) сложный структурный характер похожести.



Абстрактность или «конкретность» понятия сами по себе еще ничего не говорят о его достоинстве, если не указана та задача, для решения которой это понятие создается. Всеобщие абстракции нужны для того, чтобы мы представили себе общий каркас мира и познания, без чего любые, пусть даже детально разработанные частные смыслы останутся просто рядом друг с другом, их нельзя будет объединить в целостную систему знаний. Разумеется, философские абстракции определяются уровнем развития науки в целом, но они не являются простым повторением или суммированием частно-научных абстракций. Ленинское определение материи не могло, например, появиться до тех пор, пока люди не узнали, что вещество не является единственной ее формой. В настоящее время такой же подход все более пробивает себе дорогу по отношению к другим философским понятиям, в которых всеобщее содержание отдифференцировывается от частного. Это обусловливается все возрастающей степенью абстракции в математике (например, переход от рассмотрения пространства тел к пониманию его как определенной всеобщей структуры, развитие теории множеств и т. д.), появлением кибернетики (которая показала, что в любом явлении наряду с массово-энергетическим есть и информационный аспект), открытием все более «странных», непривычных физических свойств в микромире. В этих условиях оказывается, что Вселенные физика, математика, кибернетика — это совсем не одно и то же. И основой взаимопонимания будет всеобщий каркас Вселенной — Вселенная философа.

Непонимание роли всеобщего плохо отражается не только на самосознании философов, но и на решении проблемы создания единого языка науки, с которой, как мы уже отмечали, проблема систематизации категорий тесно связана. «Если особенностью лингвистического моделирования докибернетического и доэлектронного периода было стремление к универсальности, то особенностью лингвистического моделирования на машинном этапе его развития является решительный отказ от единого

81

международного, единого классификационного или единого философского языка в пользу языков определенного типа для конкретной более или менее обособленной области»163. Старая история: деревья заслонили лес. Посмотрим, к чему это приводит. Строится, допустим, информационный язык Л. Кларка для гуманитарных наук, в котором 710 семантических множителей, язык Кента для металлургии, насчитывающий 214 исходных единиц смысла и т. д. Но в каждом из подобных языков «Среди более общих категорий много таких, которые вообще характерны для грамматик естественных языков, и их введение не связано со спецификой текстов по данной отрасли техники. Это такие категории, как свойство, состояние, часть, посредством чего и т. д.»164. Казалось бы, надо выделить эти термины в единую общую систему. Но нет, оказывается, что «...единицу смысла можно брать лишь в каком-то определенном и всякий раз строго оговариваемом аспекте. Единица смысла определена лишь относительно фиксированной «теории мира» и. меняет свой смысл при смене теории»165. Допущение же какой-то относительно инвариантной «теории мира», видимо, представляется слишком «абстрактным» и не соответствующим духу моды. И в результате предлагается «...все сложное, непонятное, требующее крайне изощренного формального анализа, помещать в машинный словарь в качестве отдельных единиц смысла»166. При таком «объективном» подходе построение единого языка — действительно, «философская фантазия».



Не преодолен до сих пор и предрассудок, будто бы построение системы категорий претендует на остановку развития человеческого познания167. Стремление к систематизации знания объявляется иногда даже позитивистской тенденцией. «Карнап считает,— пишет Л. Румл,— что родословное дерево понятий может быть выведено из небольшого числа понятий. Научная философия, напро-

163 П. Н. Денисов. Принципы моделирования языка. М., 1965, стр. 45—46.

164 Там же, стр. 153.

165 Т а м ж е, стр. 141.

166 Там же, стр. 140.

167 То, что научная систематизация философских знаний не тождественна с умозрительными системами, претендовавшими на окончательное решение всех проблем, было хорошо показано П. В. Копниным («Диалектика как логика», Киев, 1961, стр. 37—102).

82

тив, на основе развивающихся наук и общественной практики исходит из того, что мир является многообразным. Бесконечное многообразие внешнего мира не может быть выражено через раз и навсегда заданную неизменную систему, адекватную конечному числу определений»168. Как было показано выше, ошибка позитивистов заключается в другом и вряд ли стоит приписывать им еще и такое элементарное непонимание. Разумеется, все течет, необъятное нельзя объять. Отсюда следует только то, что исходный базис всегда будет подвержен изменениям, может быть, коренной перестройке. Но в каждый данный момент число наших знаний конечно, и всю их совокупность (знаний, а не эмоций, ассоциаций и подразумеваний)169 можно и нужно выразить с помощью конечного числа знаков и операций, исходя из конечного минимума. Надо хорошо понимать, что система категорий преследует прежде всего упорядочивающие, а не эвристические цели. Конечно, для открытия нового часто бывает более полезным оперирование еще неопределенными знаниями170, и философия, как эвристика, обеспечивающая научную «разведку боем», выступает не как строгая система, жесткий каркас готового знания, но как колеблющиеся и гибкие очертания каркаса общей культуры мышления и отношения к миру. Но зачем же это противопоставлять упорядочиванию накопленной информации, укреплению стартовой площадки для будущего поиска?



Тот же П. Н. Денисов заявляет: «Науки, опирающиеся на эксперимент, накапливающие факты, необъяснимые пока ни в какой теории, не могут ограничиться для своего развития универсальным кодом, хотя бы потому, что всего не предусмотрено в этом коде» 171. Это верно, но отсюда никак не следует, что «...философский язык

168 L. Ruml. Der Logische Positivismus. Berlin, 1965, s. 157.

169 О различии логического и психологического статуса знания см.: В. Сагатовский. Понятие как элемент и форма логического мышления. «Философские науки», 1961, № 4.

170 «На низшем уровне,— говорил Н. Винер,— машины более надежны и более быстры, чем человеческие существа. Но на более высоком уровне у людей появляются преимущества. Люди более гибки, обладают способностью оперировать плохо определенными идеями, «смутными» идеями. И где-то, на каком-то перекрестке, это преимущество начинает играть решающую роль». («Вопросы философии», 1960, №9, стр. 168).

171 П. Н. Д е н и с о в, цит. работа, стр. 12.

83

принципиально недостижим»172. Недостижима только такая система категорий, которая хочет быть универсальной отмычкой в любых познавательных ситуациях. Но это уже не нуждается в доказательстве.



Любая система категорий оказывается беспочвенным построением, если не решен вопрос о ее отношении к опыту, и о том, какой объект она отражает. Однако в нашей литературе еще встречается такое понимание этих вопросов, которое делает фактически невозможным преодоление трудностей, с которыми встретилась здесь буржуазная философия, и которые особенно резко были зафиксированы неопозитивизмом. До сих пор объект познания сводится некоторыми исследованиями к физическому телу, а практика и непосредственный опыт — к физическим действиям173. Но в таких объектах, практике и опыте действительно нет аналога для системы категорий, и с таких позиций трудно опровергнуть позитивизм. Мы постараемся показать это на наиболее репрезентативном примере — на примере позиции В. С. Швы-рева, которому принадлежит одна из лучших работ по критике неопозитивизма, но позитивные соображения которого не позволяют, на наш взгляд, решить отлично показанные им затруднения. В самом деле, показав несостоятельность неопозитивистской программы сведения зна-

172 Т а м же, стр. 17.

173 «Каждый материалист,— пишет, например, Е. К. В о й ш в и л л о,— согласится с тем, что свойства, отношения, классы не существуют в объективной действительности как самостоятельные предметы. Утверждение противоположного свойственно идеалистам (представителям, так называемого «реализма»)». («Понятие», М., 1967, стр. 23). И это пишется без малейшей попытки проанализировать концепцию А. И. У е м о в а, блестяще показавшего взаимопереход категорий «вещь», «свойство» и «отношение». Точность в анализе частных логических вопросов сочетается с такой вот общефилософской беззаботностью. Наиболее резко эта метафизическая тенденция выражена в концепции реизма (пансоматизма) Т. Котарбиньского. Вся наука ориентируется здесь на физику и только на физику, а потом удивляются,- что целое не сводится к частному фундаменту. Все «несводящееся» начинают, вполне логично, считать оторванным от практики и. презрительно именовать «философией». Например, физик Н. Белов, выступая против оторванности теории от очень узко понимаемой им практики, замечает: «Значение некоторых сегодняшних отделов математики я, признаюсь, также не понимаю: мне кажется, что это уже не математика, а философия». («Литературная газета», 1968, № 33, стр. 11). Где уж при таком отношении претендовать на внимание чисто философской системе категорий!

84

ния к эмпирическому базису, В. С. Швырев в то же время продолжает утверждать, что положения логики и математики «...явно нельзя считать высказываниями о чувственно данном...»174, что «В действительности не может быть найдено какого-то чувственного прообраза связи элементов высказывания, выражающейся в структуре его знаковой формы»175. Иными словами, если знание уподобить молекуле, то чувственные прообразы имеют только атомы, но не связи между ними176. Как же предполагает Швырев разрешить проблему генезиса связей? Ссылкой на общественно-производственную практику «во всей ее совокупности»177. Но в такой форме — это уход от решения вопроса. Спрашивается, в каких иных формах, кроме чувственных, может непосредственно отразиться практика в сознании общественного индивида (ибо сознание вне индивидов —такая же фикция, как сознание, рассматриваемое в качестве свойства только индивида)? Как может миновать этап чувственности историческое образование логических связей из практической деятельности? Видимо, никак. Значит надо пересмотреть традиционный взгляд на «чувственные данные» и поискать там прообразы не только физических тел, но и отношений, действий и т. д.



Однако очень трудно прийти к такой постановке вопроса, если над тобой довлеет другая традиция: убеждение в абсолютной неограниченности общности теоретического знания178. Для такой их особенности искать чувственный прообраз представляется совсем уж неразумным. А может быть и в таком понимании всеобщности (и необходимости также) будет позволено усомниться? Мы будем иметь возможность предложить иное решение этих вопросов в главе П. А сейчас пока отметим, что простая ссылка на практику не уводит нас от ранее сформулированной альтернативы: или строить систему категорий произвольно, или объявить это занятие ненаучным и отказаться от него, если (указание выхода из альтернативы) не пересмотреть некоторые традиционные представ-

174 В. С. Швырев. Неопозитивизм и проблемы эмпирического обоснования науки. М.,, 1966, стр. 19.

175 Там ж е, стр. 26.

176 Т а м же, стр. 130.

177 С м. т а м же, стр. 48, 52.

178 См.: В. С. Швырев, цит. работа, стр. 71—72, 97, 99.

85

ления об объекте познания, чувственных данных и характеристиках теоретического знания.



Косвенным свидетельством трудности построения системы категорий, возвышающейся над чисто дидактическим упорядочиванием и стремящейся иметь научный статус, является уход в более частную проблематику многих способных исследователей, так или иначе имевших отношение к «системосозданию»: в математическую логику, социологию, эвристику, общую теорию систем, логико-трансляционную теорию и т. д. Все это очень интересные и нужные занятия, но надо же ведь кому-то и дойти от самого абстрактного раздела философии — системы категорий до более конкретных проблем, а не уйти в них, не выдержав разреженного воздуха абстракции, пребывание в котором к тому же совсем не модно в наше время.

в. Онтологический подход

Общей чертой сторонников чисто онтологического подхода179 к систематизации категорий является их убежденность в том, что категории непосредственно описывают бытие как таковое. Но поскольку ни один из них не дает удовлетворительных указаний, как найти в бытии непосредственную основу субординации категорий, постольку все варианты онтологического подхода страдают одним общим недостатком: отсутствием принципа выведения и определения категорий. То, что среди этих вариантов мы находим и совершенно произвольную конструкцию Е. Кузьмина180 и интересные результаты, полученные В. И. Свидерским, зависит уже от различия других методологических установок авторов, от их общенаучной эрудиции и т. д., но не от особенностей онтологического подхода. Так как нас интересуют прежде всего

179 Онтологический подход к систематизации категорий представлен в марксистской литературе в работах В. П. Тугаринова «Соотношение категорий диалектического материализма». Л., 1956; П. Д. С е и т о в а «Об объективной основе систематизации категорий», «Вестник МГУ», 1963, № 6, серия VIII. В духе онтологического подхода выполнена в основном система категорий А. П о л и к а р о в а. (А. Р о 1 i k а г о w. Zum Problem der Systematisierung der Philo-sophischen Kategorien Wissenschaftliche der Humboldt Universitat zu Berlin, 1959—1960,4). В онтологическом плане исследует всеобщие. категории В. И. С в и д е р с к и й.

180 Е. С. Кузьмин. Система онтологических категорий. Иркутск, 1958.

86

принципы исследования и систематизации категорий, та есть смысл остановиться на более ярком проявлении онтологического подхода — концепции В. И. Свидерского.



Бесспорным достижением этой концепции является попытка осознать собственный предмет философии в окружающей действительности, четко разделить всеобщий и частный аспекты материи и ее характеристик: движения, пространства, времени и т. д. Это находит свое выражение в принципе относительности конкретных форм движения материи181. Мы полностью согласны с В. И. Свидерским там, где он выступает против абсолютизации конкретных состояний и отношений движущейся материн и противопоставляет всеобщее как абсолютное, частному как относительному. Но мы не можем согласиться с тем, когда всеобщее начинает выступать у него как абсолютное во всех отношениях, как абсолютно абсолютное: философия считает «абсолютным лишь то, что непреложно, неуничтожимо, независимо ни от каких условий, всеобще и т. п. для мира «в целом», для материи «вообще»182; философские положения «действуют независимо ни от каких условий, являясь... абсолютным «вообще»183. При этом, правда, делается оговорка, что среди положений, которые сейчас считаются абсолютно абсолютными, могут оказаться относительно абсолютные. Но это не меняет сути дела: принцип конкретности истины не распространяется на подлинно философские знания.

Далее, при таком подходе частно-научные понятия начинают трактоваться как «только абстракции», которые отражают действительность приблизительно или могут вообще не иметь в ней непосредственных прообразов, в то время как только философская онтология отражает мир в целом таким, как он есть. Рассмотрим в связи с этим следующие утверждения: «В природе нет ни актуальной, ни потенциальной бесконечности. О бесконечности реального мира нельзя спрашивать: актуальна или потенциальна она? Актуальная и потенциальная бесконечность— это абстракции, отражающие лишь отдель-

181 В. И. С в и д е р с к и й. Некоторые вопросы диалектики изменения и развития. М., 1965, стр. 12—30.

182 В. И. С в и д е р с к и й, А. С. Кармин. Конечное и бесконечное. М., 1966, стр. 214.

183 Т а м ж е, стр. 216.

87

ные стороны реальной бесконечности...»184. Необходимо «проводить различие между физической бесконечностью как абстракцией, имеющей значение лишь в строго определенной области, и реальной бесконечностью, относящейся к объективно существующим характеристикам материального мира, Вселенной»185. «Смешивать реальную бесконечность действительного пространства с абстракцией бесконечности, относящейся к абстрактному математическому пространству — значит совершать грубую ошибку»186.



Здесь игнорируются трудности, не раз обсуждавшиеся в истории философии. Если частные абстракции отражают отдельные стороны реальности, то ,как понять, что их прообразов нет в природе? Не понимается ли здесь под природой некий Абсолют? А если это так, то какие средства есть у нас для познания этого Абсолюта? Если на безусловное знание мира в целом претендует философия, то как проверить ее высказывания, по определению верные безусловно? Конечно, философские абстракции отличаются от частно-научных абстракций тем, что они относятся к любому объекту, данному в нашем опыте. Но вот к любому ли предмету всегда и вообще и во всех отношениях? Если ответить «да», то повторяем, мы не сможем проверить высказывания такого рода, в них остается лишь верить (с таких позиций нам трудно было бы бороться с Расселом, Айером и т. д.). Философские знания — также абстракции как и любые знания, но любая истинная абстракция в каком-то отношении конкретна, т. е. адекватно отражает определенный срез реальности. Вместо претензии на единственно возможное описание единственного Абсолюта философские теории должны осознавать, какой именно срез, уровень реальности они описывают и для решения каких познавательных задач это нужно.

Именно этого и не хватает онтологам. Они полагают, что описывают материю вообще, причем единственно верным способом. Почему же в таком случае В. И. Свидерский исходит в этом описании из понятий движение, элемент, структура, а В. П. Тугаринов из понятий вещь,

184 В. И. С в и д е р с к и й, А. С. Кармин. Конечное и бесконечное. М., 1966, стр. 134.

185 Там ж е, стр. 223.

186 Там же, стр. 267.

88

свойство, отношение? Обоснование В. И. Свидерским своего подхода к классификации категорий совершенно-неубедительно187: та последовательность категорий, которую он предлагает, представляется ему более «естественной» и «целесообразной». Очевидно, что те же чувства испытывает любой «системосозидатель» по отношению к избранной им последовательности. С нашей точки зрения, и в классификации категорий В. И. Свидерского и В. П. Тугаринова и в любой другой, если она не является полностью произвольной (что бывает крайне редко) имеются рациональные моменты, описывающие категориальные каркасы уровней реальности, отражаемых системами знания, строящимися для решения определенных познавательных задач. Число таких рациональных моментов прямо пропорционально осознанию философами нужд и проблем современной науки. Задача заключается в том, чтобы сами онтологи осознали, что именно они описывают, и сформулировали бы гносеологическое основание выбора исходных категорий и последовательности их выведения.



Попытки найти чисто онтологическую основу субординации категорий не увенчались успехом. П. Д. Сеитов, например, предлагает такую основу вывода категорий: «Когда говорится о последовательности в возникновении общих сторон отдельных вещей и явлений, имеется в виду не возникновение пространства вообще, качества вообще. Эти всеобщие стороны объективной реальности существовали до возникновения отдельно взятого предмета или явления и будут существовать после его исчезновения. Здесь речь идет о возникновении новых качественных определенностей, новых пространственных отношений и т. д., как выражающих различные стороны развития отдельных предметов и явлений. Последовательность в возникновении общих сторон в материальных связях заключается в том, что в процессе развития отдельных вещей и явлений вначале возникают новые качественные и количественные изменения, затем присущие этим предметам пространственно-временные отношения»'88. Это не выход из положения, ибо новое во вновь возникающих качественных определенностях, простран-

187 В. И. Свидерский. Некоторые вопросы диалектики изменения и развития. М., 1965, стр. 254—257.

188 П. Д. С е и т о в, упомянутая работа, стр. 75.

89

ственных отношениях и прочих категориальных характеристиках выражается в частных (физических, биологических и т. п.) понятиях, а не всеобщих категориях (речь идет о ситуации, описанной П. Д. Сеитовым).



«Но,— могут возразить нам,— ведь вы же сами утверждаете, что предмет в разных отношениях может обладать разными «категориальными физиономиями». Да, предмет обязательно обладает и качественными и количественными характеристиками, но в определенном отношении данное его отличие может выступать только как качественное, или только как количественное. Следовательно, в данном отношении различие, сформировавшееся как количественное, еще не сформировалось как качественное. И в этом смысле можно проследить последовательность формирования категориальных отношений между предметами.

Возможно, что П. Д. Сеитов стремился выразить именно эту мысль. Но для ее четкого и обоснованного выражения необходимо, во-первых, отказаться от тавтологического понимания всеобщего как абсолютно всеобщего во всех отношениях. Во-вторых, наличие или отсутствие всеобщей характеристики в определенном отношении обнаруживается лишь при условии осознания той познавательной задачи, для решения которой необходимо видение объекта в определенном срезе, обладающем соответствующим категориальным каркасом. Говоря проще, вы никогда не решите, является ли, допустим, реформа качественным или количественным изменением, если не осознаете цель, ради которой эта реформа проведена: по отношению к какой-либо частной цели она может иметь качественное значение, по отношению к изменению общественного строя она останется изменением количественным.

Если же вы будете просто наблюдать реформу как становление чего-то нового, то сможете описать лишь частные аспекты этого становления, но никак не соотношение всеобщих категорий. В-третьих, как будет показано в главе II, онтологическая структура определенных уровней материи (соотношение категорий как отражений всеобщих характеристик объекта) и структура познания (соотношение категорий как ступенек познания) бывают разных типов, и изучение их соотношений друг с другом требует специального изучения.

90

с. Логический подход



Противоположностью чисто онтологического подхода должен был бы выступать подход чисто гносеологический. Но в марксистской литературе все сторонники гносеологического подхода признают принцип единства гносеологии и онтологии и, таким образом, более или менее последовательно проводят онто-гносеологический подход. «Чистые онтологи» у нас есть, но назвать «чистых гносеологов», т. е. исследователей, принципиально не желающих видеть опосредованной онтологической основы последовательности категорий, которая непосредственно обосновывается гносеологически, было бызатруднительно189. Есть лишь исследователи, которые не проводят онто-гносеологический подход только потому, что работают в чисто логическом аспекте изучения познания и стремятся к получению специальных логических результатов. Однако, когда в сферу их интересов попадают категориальные проблемы, то имеет место специфический логический подход к изучению категорий. Мы не можем не остановиться на некоторых объективных тенденциях этого подхода, поскольку несмотря на специальные устремления наших логиков, некоторые их результаты продолжают иметь общефилософское значение190.

Исследования в области логики и методологии науки с необходимостью приводят к анализу роли системы категорий в познании. В. Ш. Рубашкин, например, рассматривает ОПК (общий понятийный каркас) как основу интерпретации частных научных теорий191 и исследует логическую процедуру категориальной интерпретации192.

189 Хотя, как было отмечено выше, пренебрежение к «бедности» всеобщего объективно ставит альтернативу: либо «чистый» гносеологизм, либо — натурфилософия.

190 Речь идет только о представителях современной формальной логики. Представители логики «содержательно-генетической» или общей теории деятельности (Г. П. Щедровицкий и др.), видимо, вообще не считают нужным изучать категориальный каркас готового знания, полагая, что система категорий не является необходимым условием системной разработки отдельных мезо-теорий. Относительно такого подхода мы можем лишь повторить то, что было сказано о направлении в разработке общей теории систем, представленной Р. Акофом. (I, I, В. в).

191 В. Ш. Рубашкин. Проблема интерпретации в физической теории. Сб. «Логика и методология науки». М., 1967.

192 В. Ш. Рубашкин. Интерпретация физической теории как методологическая проблема. «Вопросы философии», 1967, № 1.

91

Таким образом, он осознает одну из общенаучных функций системы категорий. «Система категорий — и в этом состояла гениальная догадка Канта, — отмечает В. Ру-башкин,— выступает по отношению ко всякому новому знанию как некоторый фиксированный категориальный каркас, который имеется до познания данного конкретного класса явлений и определяет формы этого познания, так что всякое новое содержание, доставляемое конкретным исследованием, подводится под одну из категорий и упорядочивается по правилам категориального каркаса»193.



Как логик В. Рубашкин вправе предположить этот категориальный каркас (или каркасы?) уже готовым и говорить только о его функционировании в системе знания. Но ведь мы знаем, что большая часть информации, касающейся категорий, находится пока на уровне интуиции и «здравого смысла». Следовательно, сначала требуется осознать этот каркас, а потом уже использовать его как одно из орудий науки. Здесь В. Рубашкин ограничивается замечанием, что система категорий есть знание об общей структуре действительности194. Недостаточность такого подхода для построения системы категорий мы уже выяснили, и В. Рубашкин сам справедливо замечает, что необходимым условием применения категориальной интерпретации «является дальнейшее упорядочение и систематизация категориального (философского) знания: логическая реконструкция интуитивно подразумеваемых связей и содержания отдельных категорий, четкое формулирование принимаемых исходных принципов и т. д.»195.

Не удовлетворяясь расплывчатыми представлениями о категориях, которые предлагают философы, логики пытаются иногда уточнить их собственными средствами. Например, А. А. Зиновьев в связи с различными логическими проблемами научного познания анализирует понятия структуры, части и целого, пространства и времени, условия, причины и др.196. Смыслы соответствующих

193 «Вопросы философии», 1967, № 1, стр. 74.

194 «Вопросы философии», 1967, стр. 75; «Логика и методология науки», М., 1967, стр. 278.

195 «Логика и методология науки», М., 1967, стр. 282.

196 А. А. Зиновьев. Основы логической теории научных знаний. М., 1967.

92

терминов при этом, конечно, уточняются, но получается так, что либо различные смыслы просто записываются рядом друг с другом в виде формул, но без выяснения их соотношения в процессе познания, либо анализируемые категории вообще без остатка заменяются новыми понятиями, которые также не субординируются. Имеют место и очень удачные экспликации отдельных категорий, но именно отдельных, вне связи с другими. Рассмотрим эти случаи.



Показывая многозначность термина «причина» и подчеркивая только отрицательную сторону этой многозначности (то, что она «порождает многочисленные и совершенно бесперспективные дискуссии»), А. Зиновьев приходит к выводу, что «различные употребления слова «причина» свидетельствуют не о том, что кто-то прав, а кто-то не прав, но о том, что употребляются различные логические формы, в силу неопределенности логической терминологии называемые одним и тем же именем»197. Это верно, но это лишь одна — и не главная — сторона дела. Если все эти смыслы правомерны (а это так), то следует определить те познавательные ситуации, в которых правомерен каждый из смыслов, субординировать их и, тем самым, показать эти смыслы как категориальные ступеньки познания обусловленности предмета. Мы попытаемся выполнить это в V главе. Формальная логика не имеет средств для решения такой задачи. Она лишь поставляет средства точной записи смыслов, которые А. Зиновьев выделил, выступая уже как методолог. Но поскольку эта его методологическая деятельность протекала, так сказать, на втором плане, а фиксированной оказалась лишь логическая деятельность, то методологическая задача экспликации категорий не была поставлена им в полном объеме, как экспликация в системе. Более того, сформулированный им в другом месте принцип последовательного выведения категорий из неопределяемого минимума198 не нашел применения в его работе по уточнению категорий в контексте логических исследований.

В другом месте А. Зиновьев очень четко определил виды логических условий (активные, пассивные, полные,

197 Там же, стр. 231.

198 А. А. Зиновьев. Два уровня в научном исследовании. Сб. «Проблемы научного метода», М., 1964, стр. 243—244.

3

необходимые, достаточные) и отличил их от эмпирических условий199, но выделенные виды условий остались рядоположенными, не соотнесенными друг с другом и с видами причины. Чрезвычайно интересным и близким к нашему по своей направленности является его подход к определению пространства и времени200 (ср. III, В, в), но опять-таки эта проблема рассмотрена им в отрыве от других категориальных проблем. В отношении категорий «часть» и «целое» А. Зиновьев ограничивается констатацией их многосмысленности и делает такой вывод: «Понятия части и целого являются не единственными общими понятиями, уточнение которых заставляет вводить комплексы других понятий и превращает исходные (уточняемые) понятия в чисто литературные или обиходные выражения с весьма аморфным смыслом»201. Такой выпад эффектно ранит философа, не взявшего еще на вооружение логическую точность, но вряд ли помогает ему. Помощь имела бы место в том случае, если бы автор выделил объективно главный (для философской проблематики) смысл терминов «целое» и «часть» (система и составляющие системы, см. V, В, а).



Нам могут возразить, что А. Зиновьев и не ставил себе цели строить систему категорий. Верно. Но мы рассматриваем не работу А. Зиновьева как таковую, а возможности логического подхода в исследовании категорий. В этом отношении можно сделать следующие выводы. Систему категорий нельзя построить средствами современной формальной логики, которые могут выполнять лишь вспомогательную роль. Логическая экспликация категорий вне системы может дать отдельные положительные результаты, но q таким же успехом может привести к застройке «категориального города» отдельными времянками вместо строительства по единому плану202.

199 А. А. Зиновьев. Основы логической теории научных знаний. М., 1967, стр. 224.

200 Там же, стр. 212—214.

201 А. А. 3 и н о в ь е в. Основы логической теории научных знаний. М., 1967, стр. 224.

202 «Так, выделение причинной импликации оказывается совершенно бессмысленным «волосорасщеплением», если не учитывать, что категориальное (подлинно логическое) содержание причинной связи может быть понято только в единстве... с категориями: условие, сущность, возможность, необходимость, т. е. в системе категорий» (В. С. Библер. Анализ развивающегося понятия. М., 1967, стр.58).

94

Единый план категориального каркаса, лежащего в основе разветвленной структуры современной логики, может и должен быть осознан вне рамок этой науки — это философская проблематика, которая решается средствами философии. Если эти средства не точны, то их надо уточнить, но не заменять средствами другой науки. Осознание принципов построения системы категорий (в рамках которой может быть успешно применена логическая экспликация) требует выхода в онтологическую и гносеологическую проблематику.



d. Онто-гносеологический подход

В отличие от онтологов представители онто-гносеологического подхода203 осознают, что непосредственным материалом, изучение которого дает систему категорий, является деятельность познания, в то же время все они так или иначе обсуждают проблему соотношения онтологического и гносеологического. Так же как у онтологов ни в одной из этих систем формулировка принципа вывода категорий не доводится до уровня работающего предписания, позволяющего последовательно выводить категории друг из друга и давать такие определения категорий, которые исключали бы их многосмысленность (точнее, указывали бы место каждого из смыслов на «категориальной лестнице» познания). Разная последовательность категорий, имеющая место в каждой из этих систем, не обосновывается и не соотносится с определенным предметом (а не бесконечным объектом вообще), который описывает та или- иная система. В этих системах мы не найдем таких строгих определений категорий, как у А. А. Зиновьева. Основной интерес в их анализе представляет обсуждение вопросов о природе категорий и соотношения гносеологического и онтологического в системе категорий.

В. П. Бранский строит свою систему категорий как атрибутивную модель материи. Он берет те категории,

203 Системы, построенные на основе единства онтологии и гносеологии, представлены в работах В. С. Библера «О системе категорий диалектической логики», 1958 и П. А. Шептулина «Система категорий диалектики», М., 1967. С более выраженным онтологическим акцентом построена система В. П. Бранского («Философское значение «проблемы наглядности» в современной физике». Л., 1962).

95

которые поставляет в распоряжение исследователя современная практика и пытается провести категориальный анализ объекта путем последовательного расщепления категорий, начиная с пары исходных противоположностей «сущность — явление» и вплоть до предельных абстракций, дальше которых не пошла современная практика. Затем производится синтез объекта, т. е. соединение проанализированных категорий сущности, которая оказывается субстанцией, и явления, выступающего в качестве меры (количественно определенного явления). Этот синтез дает понятие взаимодействия.



Недостатком системы Бранского является то, что связь последовательности категорий с процессом познания декларируется в общей форме, а конкретно осуществляется на уровне примеров из истории науки, которые, будучи взятыми вне системы, могут подтвердить самые различные (а иногда и противоположные) философские гипотезы. Желание представить систему категорий как атрибутивную модель объекта правомерно, но для этого надо сначала определить их на соответствующей гносеологической модели. Л для этого надо сформулировать принципы построения такой модели, отказаться от претензии на изучение познания вообще и мира вообще, осознать критерии сопоставления различных категориальных каркасов и субординации их, которая позволит выделить ту систему, которая дает наиболее общую характеристику любого объекта на современном уровне познания.

Для В. П. Бранского характерно глубокое осознание связей всеобщих понятий с основными тенденциями современного познания. Одна из таких ведущих тенденций — это выход науки за пределы ограниченного земного опыта, что порождает философский отклик в виде концепции, удачно названной Бранским «онтологическим негеоцентризмом». Придерживаясь того же взгляда на различие всеобщих и частно-научных знаний, что и В. И. Свидерский, Бранский показывает, что в процессе выхода земнойнауки в «негеоцентрический океан» категориальные знания помогут осуществить включение новой «странной» информации в систему нашего опыта. Признавая неоднородность тех знаний, которые представляются нам сейчас всеобщими (среди них могут оказаться и такие, которые «имеют всеобщее значение лишь

96

в границах того круга объектов, который представляет в наше распоряжение практика»204, он в то же время подчеркивает: «Но если существует нечто общее между прошлым, настоящим и будущим опытом, то из настоящего опыта должны следовать также аксиомы, применимые к любому будущему опыту»205. Во II главе мы постараемся показать, почему из такого понимания всеобщего (с которым мы согласны) не следует признание абсолютно абсолютной всеобщности.



Наибольшей фундаментальностью, глубиной и тщательностью анализа подхода к построению системы категорий отличается работа В. С. Библера. С тем большей наглядностью выступают на этом фоне причины того, что и этот подход не увенчался удовлетворительным результатом.

В. С. Библер справедливо полагает, что «осуществить сведение категорий в единую сеть возможно лишь путем последовательного выведения категорий»206. Непосредственным аналогом системы категорий является процесс познания, «последовательные ступени познания и преобразования мира (а тем самым — все более глубокие связи самой материальной действительности)»207. В непосредственном аналоге в снятом виде содержится объективный аналог — исходное противоречие действительности: мир — отдельный предмет. Материал, на основе которого строится система,— это история науки и техники, «обобщенная с наибольшей полнотой в истории философии»208. Гносеологическим принципом субординации категорий является движение от абстрактного к конкретному.

Большое внимание Библер уделяет проблеме начала системы категорий и в связи с этим дает критику беспредпосылочного начала у Гегеля: «Бытие предметов — это качественная специфика предметов, оно всегда является наличным, конкретным бытием, понятие «чистого бытия» противоречит, по сути дела, самому понятию бытия, является бессодержательной абстракцией»209. В свя-

204 В. П. Брянский, упомянутая работа, стр. 128.

205 Т а м же, стр. 147.

206 В. С. Б и б л е р, упомянутая работа, стр. 9.

207 Т а м же, стр. 13.

208 Т а м же, стр. 34.

209 Та м же, стр. 38.

97

зи с этим показывается иллюзорность гегелевского выведения категорий. Сам Библер предлагает такое решение вопроса: «Именно соотношение, взаимодействие материального мира в целом и отдельного предмета, во всей его специфичности и неповторяемости, и составляет диалектическое содержание любой философской категории»210.



Система Библера проходит 4 основных «больших круга категорий», которые с его точки зрения,, отражают историю познания: 1) общая картина мира (категории— мир, движение, пространство, время, отражение); 2) изучение отдельных предметов как законченных вещей, определенностей (сюда вперемежку входят и категории определенности и категории обусловленности: качество, свойство, причина, условие и др.); 3) исследование предметов как процессов (сущность, случайность, необходимость и др.); 4) круг категорий действительности (возможность, действительность, средство, свобода и др.). «Отталкиваясь от познания бытия материального мира как единого целого, наше познание трижды возвращается к этой категории (материальный мир)—как взаимодействию, как субстанции, как действительности. Трижды синтезируется в познании и каждый отдельный предмет — как определенность, как процесс, как деятельность»211.

Мы согласны со всеми принципами построения этой системы категорий в их общей форме. Неверные решения определяются в ней недостаточной конкретизацией этих исходных общих принципов. Как уже отмечалось, история науки и техники «вообще» не спасает от произвольных конструкций. И «круги» Библера столь же подтверждаются, сколь и не подтверждаются этой историей вообще, как переходы Бранского, и другие построения (рациональные моменты их соответствуют определенным типам движения познания — но каким?). Тем более неверным представляется некритически заимствованное у Гегеля убеждение в том, что последовательность категорий может быть непосредственно прослежена в истории философии. «Выудить» эту последовательность из истории философии, науки, оперировавшей весьма неопределен-

210 В. С. Б и б л е р, упомянутая работа, стр. 49.

211 Там же, стр. 61.

98

ными и многосмысленными понятиями и отражавшей современное ей движение научного познания очень опосредованно, пожалуй, еще труднее, чем из истории науки вообще. Поскольку не задана та конкретная модель, на которой категории должны выводиться по принципу восхождения от абстрактного к конкретному, то этот (верный в общем плане) принцип у Библера не работает, и категории в его системе остаются столь же неопределенными, как и вне этой системы. В результате, если последовательность кругов еще может быть принята как правдоподобная догадка о движении мысли от общей картины мира (ср. категории III гл. этой работы) к изучению данного предмета с точки зрения его устойчивости и изменения, а затем с точки зрения целевого подхода, сопоставлена с гегелевской догадкой (бытие -> сущность -> понятие) и подвергнута критической переработке при сопоставлении с конкретной моделью, на которой должна строиться система, то переходы внутри кругов столь же искусственны и произвольны, как многие переходы у Гегеля; на догадках, пусть даже гениальных, нельзя до конца построить научную систему.



И еще одно, более частное замечание. В. С. Библер не до конца преодолел беспредпосылочность гегелевского начала. «Мир», из которого выделяется, с которым взаимодействует данный предмет, также оконечен предшествующим взаимодействием, как и этот предмет. Это не мир вообще, но мир, среда данного предмета, то множество, в котором данный предмет существует как элемент. «Мир вообще» должен быть удален из философии как пустая абстракция типа вещи в себе, якобы существующей вообще, вне конкретного взаимодействия.

Остановимся теперь на системе категорий А. П. Шептулина. Им приняты верные общие принципы (единство онтологического и гносеологического подходов, рассмотрение категорий как ступенек познания); как и в других системах, у него есть рациональные моменты. Так, например, он показывает, что переход к познанию качества совершается после познания общего и отдельного или что процесс познания идет от причины (которая понимается в широком смысле как взаимообусловленность) к необходимости и затем к закону. Но в целом системы не получилось, категории не удалось субординировать как ступеньки познания. После характеристики материи и созна-

99

ния первыми категориальными ступеньками у Шептулина оказываются понятия отдельного и связи. Но почему? Прежде чем выделить отдельное, мы в любом акте познания констатируем элементы определенного множества, их сходства и различия. Связь А. П. Шептулин называет видом отношения. Но от констатации наличия какого-либо отношения познание проходит немалый путь, прежде чем с достоверностью утверждать наличие связи. Возьмем пример, приводимый Шептулиным: «С взаимосвязи началось и познание гальванического тока. Толчком к исследованию этого явления, как известно, послужило то, что Луиджи Гальвани в 1786 году заметил, что в момент прикосновения концом скальпеля к внутреннему бедренному нерву препарированной лягушки мускулы этого сочленения сокращаются»212. Но ведь говорить о связи в подобных случаях можно лишь при соблюдении строжайших условий эксперимента, позволяющих установить именно соответствие изменений, наблюдаемых на входе и выходе изучаемого «черного ящика». А это очень сложная процедура, и связь никак не может быть исходной категорией. Непонятно, далее, почему элемент и структура рассматриваются после анализа качества и причины: ведь качество нельзя познать, не выделяя элемента, а внутреннюю обусловленность — не исследуя структуру; почему возможность есть вид условия и в то же время рассматривается после сущности и т. д. (здесь, на наш взгляд, смешаны «категориальные физиономии», возникающие при решении познавательных задач разного типа).



А. П. Шептулин правильно декларирует необходимость строгих определений категорий. Но вот примеры его определений: «Более правильно, на наш взгляд, определить качество как совокупность свойств, указывающих на то, что собой данная вещь представляет, чем она является, а количество как совокупность свойств, указывающих на размеры вещи, на ее величину (характеризующих ее объем, длину, ширину, темп развития, степень проявления тех или иных свойств)»213. Качество определяется здесь через понятия, которые сами не определены в системе категорий и кажутся ясными лишь на уровне

212 А. П. Ш е п т у л и н, цит. работа, стр. 176.

213 А. П. Шептулин, цит. работа, стр. 210.

100


обыденного опыта («то, что собой данная вещь представляет и чем она является»); понятие же количества вообще не определяется, а лишь поясняется на примерах.

Что касается эмпирического материала, на котором строится анализируемая система, то он, к сожалению, используется больше в качестве примеров, поясняющих, но не доказывающих положения автора.

Следует остановиться еще на одном моменте. В качестве исходных основных категорий А. П. Шептулин рассматривает категории материи, сознания и практики. Действительно, это узловые категории философии в целом. Но можно ли из них вывести все другие философские понятия? Было бы очень любопытно, если бы кому-нибудь удалось вывести, например, из понятия «сознание» понятие «отражение», а из категории «практика» категорию «действие». Иными словами, являются ли все философские понятия системой одного уровня, или же это совокупность систем разных уровней, таких, что понятия одного уровня будут метапонятиями по отношению к другому? Мы придерживаемся последнего взгляда. И если считать категории ступеньками познания, то понятия «материя» и «сознание» являются мета-категориями, необходимыми предпосылками системы, но сами они — не ступеньки и, следовательно, в систему не входят214. Не случайно поэтому в работе А. П. Шептулина отсутствует логический переход от категорий второй главы («Материя и сознание») к третьей («Отдельное, взаимосвязь и движение»), в которой только и начинается рассмотрение категорий как ступенек. Получается так, что некий X — материя просто наделяется атрибутами: связь, движение и т. д. На самом же деле мы имеем с одной стороны понятие материи как предпосылку, о которой без предварительного рассмотрения категорий ничего нельзя сказать кроме того, что она противостоит сознанию, а с другой стороны — развернутую философ-

214 Во избежание недоразумений специально подчеркиваем, что осознание разносистемности понятий не "означает, «пренебрежения» к понятиям той или иной системы, тем более их «ликвидации», «забвения» и т. п. нехороших вещей. Основной вопрос философии необходимо рассматривать до системы всеобщих категорий, и относящиеся к нему понятия выводятся и систематизируются на иной основе, уже не как последовательные ступеньки, но как необходимые предварительные условия отношения человека к миру.

101

скую теорию материи как результат синтеза категорий, который появляется как продукт системы и отражает всеобщий категориальный «каркас» любого предмета на определенном уровне видения мира человеческим обществом. Не случайно поэтому, что глава о материи и сознании построена в основном на обсуждении цитат, а не новых данных науки. Так, говоря о сознании, автор не анализирует достижений кибернетики. А как бы он мог это сделать, не затронув категорий «отражение», «информация», «целесообразность», вопроса о соотношении причинности и обратной связи и т. д.? Но для этого уже надо вывести и уточнить соответствующие категории в рамках системы, которую еще предстоит построить...



В работе А. П. Шептулина — последней по времени попытке построения системы категорий — хорошо осознается необходимость онто-гносеологического подхода, и, видимо, дальнейшие попытки будут предприняты в том же русле, наиболее соответствующем ленинским заветам. Но в то же время эта работа наглядно демонстрирует то, что этот подход еще недостаточно конкретизирован и освоен нашими исследователями. Необходимо более четко осознать общенаучные функции системы категорий, ее конкретный предмет и отношение к эмпирическому материалу, принципы вывода и определения категорий, критерии сопоставления различных систем.

В заключение надо отметить, что представители того подхода, который мы назвали онто-гносеологическим, как правило, говорят не просто о единстве гносеологии и онтологии, но вспоминают известное ленинское положение о том, «...логика, диалектика и теория познания... это одно и то же»215, т. е. говорят уже о триединстве. Однако, на наш взгляд, в предложенных системах положение «не надо 3-х слов» реализуется пока еще больше на словах. В самом деле, кто сумел органически увязать «логические» категории с «онтологическими»? Конечно, верно то, что любая категория выполняет логические функции. Но все же различие между понятиями типа, скажем, «часть» и «целое» с одной стороны и «анализ» и «синтез», с другой, не снимается этой оговоркой. Поэтому, даже если исследователь стремится избежать слишком прямолинейного деления категорий на категории бытия и

215 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 301.

102


познания (как, например, у А. Поликарова), то он все же или выделяет такие понятия, как анализ, синтез, абстрактное, конкретное и т. д. в особый раздел (П. В. Копнин), или в значительной степени искусственно привязывает их к «онтологическим» категориям в качестве характеристик их как ступеней познания (А. П. Шептулин).

Между тем в нашей литературе в общей форме уже высказывалась верная мысль о том, что существует соотношение категорий и соответствующих им логических приемов: синтез и анализ, например, соотносятся с познанием целого и его частей и т. д. Кроме того, у этих и других логических приемов существуют прообразы в виде определенных отношений в действительности216. М. А. Розов успешно реализовал это общее положение, показав связь абстрагирования и конкретизации с их категориальными основами — отношениями независимости и зависимости217. Использование этой идеи при построении системы категорий должно способствовать достижению действительного единства ее онтологического, гносеологического и логического аспектов.

Итак, присоединяясь к исходным установкам представителей онто-гносеологического подхода, мы попытаемся конкретизировать этот подход и соединить его с подходом логическим.

216 Б. М. К е д р о в. Единство диалектики, логики и теории познания. М., 1963, стр. 217—236. К сожалению, Б. М. Кедров не показывает категориальной природы отношений, являющихся прообразами логических приемов, сводя их к частным проявлениям (химические реакции разложения и соединения по отношению к анализу и синтезу и т. п.).

217 М. А. Розов. Научная абстракция и ее виды. Новосибирск, 1965.

ГЛАВА II


ПРИНЦИПЫ ПОСТРОЕНИЯ СИСТЕМЫ КАТЕГОРИЙ

В ходе анализа истории проблемы (I гл.) было поставлено много вопросов, фиксированы различные противоречия и альтернативы. Не претендуя, разумеется, на их полное разрешение, мы попытаемся, тем не менее, обосновать тот путь поисков ответов и решений, который представляется нам наиболее перспективным. Во введении были сформулированы принципы, непосредственно регулирующие построение системы категорий. Эти принципы, в свою очередь, обосновываются другими положениями, систему которых мы и намерены рассмотреть в этой главе.

А. Природа категорий

а. Эмпирический базис

a1. Убеждение о внеопытном происхождении категориальных знаний обусловливается узким пониманием опыта. Один частный вид опыта (физического опыта, в котором даются ощущения телесных индивидов, физических тел), как наиболее распространенный и непосредственно значимый, объявляют единственным опытом; что не дано в нем — то внеопытно. Забывают, что на самом деле имеются, во-первых, различные уровни опыта, и, во-вторых, эти уровни образуют определенную систему.

Такой взгляд вполне объясним, если его высказывает, например, инженер или ученый-естественник. «Электродинамическая теория Ампера далеко не выведена всецело из опыта,— писал П. Дюгем,— а этот последний играл весьма слабую роль в ее образовании. Он сослужил только роль толчка, пробудившего интуицию (под-

104

черкнуто нами — В. С.) гениального физика»218. Но откуда же интуиция (включающая в себя и философские принципы, категориальные знания), из какого она опыта? Физик знает только то, что эта сомнительная реальность не измеряется его приборами и не дана в его профессиональном опыте. У естественника есть средства для анализа телесных вещей, а не умственных действий: «Физиолог редко пускался в объяснение тонкостей человеческого ума, ибо там он принужден был бы оставить свойственные ему приемы исследования и думания»219.



Представители гуманитарных наук, имеющие дело с целостным опытом личности, чувствуют, что здесь что-то не так, что упускается какой-то существенный компонент опыта. Но догадки и сомнения гуманитариев и философов, так сказать, гуманитарного толка отступают перед строгими и авторитетными высказываниями естественников и логиков, принимающих всерьез только естественные науки. Ограниченное понимание опыта неизбежно, если учитывать только опыт изучения природы как таковой (вне ее соотношения с человеком) и практику только как производство физических вещей (производство холодильников—практика, а производство человеческих отношений— так, нечто эмоционально-лирическое). При таком подходе и самый строгий анализ не обнаружит опытных оснований категориальных высказываний. Поясним это простым примером. Выделим формальное основание вывода в силлогизме: Все люди смертны

N — человек

N — смертен.

Соответствующее знание— (АÎВ). (СÎА) —> (СÎВ) — действительно не выводимо ни из фактов опыта, касающегося смертности N и всех известных до сих пор людей, ни из каких-либо других фактов опыта того же уровня.

Что же получается, если мы не будем искать другие уровни, а объявим «физикалистский» уровень единственно возможным опытом? Получаются философские злоключения. С одной стороны, все то, что не выводится из

218 П. Д ю г е м. Физическая теория, ее цель и строение. СПб, 1910, стр. 236.

219 П. К. Анохин. От Декарта до Павлова. М., 1945, стр. 75.

105


такого опыта, объявляется произвольной абстракцией220, а с другой — данные этого опыта оказываются абсолютно точкой отсчета (непогрешимо отражающими реальность— с точки зрения материалистов-метафизиков и просто не подвергающимися сомнению протокольными предложениями — с точки зрения субъективных идеалистов) . В действительности же чувственные данные могут быть как истинными, так и ошибочными, но даже если они достоверны, то знать это, оставаясь на уровне чувственных данных, мы не можем. Произвольная абстракция также не может придать достоверность этим данным, а ссылка на практику вообще, как было показано выше, не спасает положения.

Поясним сказанное на примере известного парадокса близнецов. Один из близнецов отправляется на космическом корабле со скоростью, близкой к скорости света, скажем, к Сириусу. Как только он прибудет туда, его сразу же с той же скоростью отправляют назад на Землю. Его брат все это время оставался в покое и состарился на 16 лет, а космический путешественник почти не изменился. Между тем их восприятия этого эксперимента окажутся почти одинаковыми. Тот, кто оставался на месте, скажет: «Я видел, что мой брат удалялся влево от меня со скоростью, близкой к световой. Затем он остановился и вернулся ко мне снова с такой же скоростью». Путешественник опишет этот опыт так: «Я видел, как мой брат удалялся вправо от меня со скоростью, близкой к световой. Затем он остановился и вернулся ко мне снова с такой же скоростью». Анализируя причины расхождения между одинаковостью протокольных предложений и" различием действительных результатов эксперимента, К. Ланцош справедливо замечает: «Противоречие возникает из того факта, что непосредственное описание наблюдаемых фактов вовсе не обязательно представляет истинную оценку конкретной физической ситуации»221 (подчеркнуто нами —В. С).

220 Органическую связь узкого понимания эмпирического базиса как совокупности индивидов с идеей произвольности абстракции, отсутствия объективных оснований ее хорошо показал Э. В. Ильенков. Понятие «абстрактного» («идеального») объекта. Сб. «Проблемы диалектической логики», Алма-Ата, 1968.

221 К. Ланцош. А. Эйнштейн и строение космоса. М., 1967, стр. 68.

106

Таким образом, сопоставление «непосредственных описаний» должно иметь место на любом уровне опыта и разумнее вывести эту операцию (и другие категориальные знания) из более широко понимаемого опыта, а не считать ее априорной. Тем более, что сама физика уже, не удовлетворяется чисто физикалистским пониманием опыта: «...из современной физики вытекает более радикальный вывод: представление об «элементарных» процессах, существующих независимо от «неэлементарных», должно быть в общем случае оставлено, природа не состоит из «кирпичей», адекватное описание природы должно с самого начала оперировать локальными и интегральными характеристиками, которые теряют физический смысл, взятые изолированно»222.



а2. Предлагаемое более широкое понимание эмпирического базиса можно выразить с помощью следующих положений: 1. В любой полной или целостной эмпирической ситуации даны знания не только о вещах и свойствах, но и об отношениях и действиях. Субстанционально-атрибутивные и релятивные знания — два необходимых компонента исходных чувственных данных. 2. Полная эмпирическая ситуация предполагает не только отражение внешнего объекта действия, но и отражение взаимодействия субъекта и объекта, что выражается в знании (разумеется, не обязательно осознанно) плана действия субъекта. 3. Данные, касающиеся плана действий в определенной эмпирической ситуации, не выводимы из этой ситуации, но это не значит, что они вообще не выводимы из опыта: они выводятся из ситуации другого уровня и играют активную роль в организации данной ситуации, благодаря чему получаемые в ней данные (data) являются одновременной «взятыми» субъектом (capta). 4. Не следует сводить философское понятие объекта к представлению о теле (массово-энергетической вещи), данному в наиболее бросающейся в глаза части современного земного опыта. Не следует сводить философское понятие эмпирического базиса к психологическому понятию чувственных данных. Мир физики предстает все более «странным», а информационный (кибернетический) подход с необходимостью дополняет массово-энергетический. Возможности получения исходных данных отражаю-

222 Б. Г. Кузнецов. Этюды об Эйнштейне. М., 1965, стр. 329.

107

щей системой не сводится ни к 5, ни к 11 человеческим чувствам. 5. Не существует такого эмпирического уровня, на котором знание было бы только конкретным и не содержало элементов абстракции, и не существует такой .абстракции, которая не имела бы эмпирического (в фи-лософско-логическом, а не психологическом смысле) коррелята.



Сделаем некоторые пояснения и выведем следствия, непосредственно касающиеся категориальных структур. Даже оставаясь в рамках физического опыта, мы будем теперь искать корреляты физических абстракций не среди тел (их там действительно нет), но в определенных типах эмпирических ситуаций. Так, ситуация, где поведение объекта зависит и от его массы, и от размеров, и от формы и т. д. будет отражена в понятии тела, а ситуация (ничуть не менее объективная, чем первая), где это поведение (допустим, период колебаний груза, подвешенного на пружине) будет зависеть от массы и окажется независимым от размеров и формы, отразится в понятии материальной точки.

Для нефизических абстракций мы будем искать объективные ситуации, которые даны на соответствующих (нефизических) уровнях опыта. Уже животное должно не только действовать, но и иметь план действия. Тем более практика человека — это не просто рубка дров, но и организация своего отношения к людям и природе. Эта двойственная природа любого опыта (знание элементов состава, к которому сводит эмпирический базис традиционная точка зрения, и знание отношений и действий) исследуется в работах Ж. Пиаже. Он ставит по существу старый философский вопрос: «...порождены ли математические соотношения деятельностью ума или эта деятельность только открывает их, как некую внешнюю реальность, действительно существующую»223. Выбирая второе решение, Пиаже, как ученый, не может представлять себе искомую реальность в виде реалий. Прежде всего он фиксирует двойственную природу отражения на любом этапе: «Ум выявляется, по существу, как координация действий. Эти последние суть вначале просто материальные или чувственно двигательные процессы,., но уже то-

223 Ж. Пиаже. Структуры математические и операторные структуры мышления. В книге «Препонауки в «негеоцентрический океан» категориальные знания помогут осуществить включение новой «странной» информации в систему нашего опыта. Признавая неоднородность тех знаний, которые представляются нам сейчас всеобщими (среди них могут оказаться и такие, которые «имеют всеобщее значение лишь

96

в границах того круга объектов, который представляет в наше распоряжение практика»204, он в то же время подчеркивает: «Но если существует нечто общее между прошлым, настоящим и будущим опытом, то из настоящего опыта должны следовать также аксиомы, применимые к любому будущему опыту»205. Во II главе мы постараемся показать, почему из такого понимания всеобщего (с которым мы согласны) не следует признание абсолютно абсолютной всеобщности.



Наибольшей фундаментальностью, глубиной и тщательностью анализа подхода к построению системы категорий отличается работа В. С. Библера. С тем большей наглядностью выступают на этом фоне причины того, что и этот подход не увенчался удовлетворительным результатом.

В. С. Библер справедливо полагает, что «осуществить сведение категорий в единую сеть возможно лишь путем последовательного выведения категорий»206. Непосредственным аналогом системы категорий является процесс познания, «последовательные ступени познания и преобразования мира (а тем самым — все более глубокие связи самой материальной действительности)»207. В непосредственном аналоге в снятом виде содержится объективный аналог — исходное противоречие действительности: мир — отдельный предмет. Материал, на основе которого строится система,— это история науки и техники, «обобщенная с наибольшей полнотой в истории философии»208. Гносеологическим принципом субординации категорий является движение от абстрактного к конкретному.

Большое внимание Библер уделяет проблеме начала системы категорий и в связи с этим дает критику беспредпосылочного начала у Гегеля: «Бытие предметов — это качественная специфика предметов, оно всегда является наличным, конкретным бытием, понятие «чистого бытия» противоречит, по сути дела, самому понятию бытия, является бессодержательной абстракцией»209. В свя-

204 В. П. Брянский, упомянутая работа, стр. 128.

205 Т а м же, стр. 147.

206 В. С. Б и б л е р, упомянутая работа, стр. 9.

207 Т а м же, стр. 13.

208 Т а м же, стр. 34.

209 Та м же, стр. 38.

97

зи с этим показывается иллюзорность гегелевского выведения категорий. Сам Библер предлагает такое решение вопроса: «Именно соотношение, взаимодействие материального мира в целом и отдельного предмета, во всей его специфичности и неповторяемости, и составляет диалектическое содержание любой философской категории»210.



Система Библера проходит 4 основных «больших круга категорий», которые с его точки зрения,, отражают историю познания: 1) общая картина мира (категории— мир, движение, пространство, время, отражение); 2) изучение отдельных предметов как законченных вещей, определенностей (сюда вперемежку входят и категории определенности и категории обусловленности: качество, свойство, причина, условие и др.); 3) исследование предметов как процессов (сущность, случайность, необходимость и др.); 4) круг категорий действительности (возможность, действительность, средство, свобода и др.). «Отталкиваясь от познания бытия материального мира как единого целого, наше познание трижды возвращается к этой категории (материальный мир)—как взаимодействию, как субстанции, как действительности. Трижды синтезируется в познании и каждый отдельный предмет — как определенность, как процесс, как деятельность»211.

Мы согласны со всеми принципами построения этой системы категорий в их общей форме. Неверные решения определяются в ней недостаточной конкретизацией этих исходных общих принципов. Как уже отмечалось, история науки и техники «вообще» не спасает от произвольных конструкций. И «круги» Библера столь же подтверждаются, сколь и не подтверждаются этой историей вообще, как переходы Бранского, и другие построения (рациональные моменты их соответствуют определенным типам движения познания — но каким?). Тем более неверным представляется некритически заимствованное у Гегеля убеждение в том, что последовательность категорий может быть непосредственно прослежена в истории философии. «Выудить» эту последовательность из истории философии, науки, оперировавшей весьма неопределен-

210 В. С. Б и б л е р, упомянутая работа, стр. 49.

211 Там же, стр. 61.

98

ными и многосмысленными понятиями и отражавшей современное ей движение научного познания очень опосредованно, пожалуй, еще труднее, чем из истории науки вообще. Поскольку не задана та конкретная модель, на которой категории должны выводиться по принципу восхождения от абстрактного к конкретному, то этот (верный в общем плане) принцип у Библера не работает, и категории в его системе остаются столь же неопределенными, как и вне этой системы. В результате, если последовательность кругов еще может быть принята как правдоподобная догадка о движении мысли от общей картины мира (ср. категории III гл. этой работы) к изучению данного предмета с точки зрения его устойчивости и изменения, а затем с точки зрения целевого подхода, сопоставлена с гегелевской догадкой (бытие -> сущность -> понятие) и подвергнута критической переработке при сопоставлении с конкретной моделью, на которой должна строиться система, то переходы внутри кругов столь же искусственны и произвольны, как многие переходы у Гегеля; на догадках, пусть даже гениальных, нельзя до конца построить научную систему.



И еще одно, более частное замечание. В. С. Библер не до конца преодолел беспредпосылочность гегелевского начала. «Мир», из которого выделяется, с которым взаимодействует данный предмет, также оконечен предшествующим взаимодействием, как и этот предмет. Это не мир вообще, но мир, среда данного предмета, то множество, в котором данный предмет существует как элемент. «Мир вообще» должен быть удален из философии как пустая абстракция типа вещи в себе, якобы существующей вообще, вне конкретного взаимодействия.

Остановимся теперь на системе категорий А. П. Шептулина. Им приняты верные общие принципы (единство онтологического и гносеологического подходов, рассмотрение категорий как ступенек познания); как и в других системах, у него есть рациональные моменты. Так, например, он показывает, что переход к познанию качества совершается после познания общего и отдельного или что процесс познания идет от причины (которая понимается в широком смысле как взаимообусловленность) к необходимости и затем к закону. Но в целом системы не получилось, категории не удалось субординировать как ступеньки познания. После характеристики материи и созна-

99

ния первыми категориальными ступеньками у Шептулина оказываются понятия отдельного и связи. Но почему? Прежде чем выделить отдельное, мы в любом акте познания констатируем элементы определенного множества, их сходства и различия. Связь А. П. Шептулин называет видом отношения. Но от констатации наличия какого-либо отношения познание проходит немалый путь, прежде чем с достоверностью утверждать наличие связи. Возьмем пример, приводимый Шептулиным: «С взаимосвязи началось и познание гальванического тока. Толчком к исследованию этого явления, как известно, послужило то, что Луиджи Гальвани в 1786 году заметил, что в момент прикосновения концом скальпеля к внутреннему бедренному нерву препарированной лягушки мускулы этого сочленения сокращаются»212. Но ведь говорить о связи в подобных случаях можно лишь при соблюдении строжайших условий эксперимента, позволяющих установить именно соответствие изменений, наблюдаемых на входе и выходе изучаемого «черного ящика». А это очень сложная процедура, и связь никак не может быть исходной категорией. Непонятно, далее, почему элемент и структура рассматриваются после анализа качества и причины: ведь качество нельзя познать, не выделяя элемента, а внутреннюю обусловленность — не исследуя структуру; почему возможность есть вид условия и в то же время рассматривается после сущности и т. д. (здесь, на наш взгляд, смешаны «категориальные физиономии», возникающие при решении познавательных задач разного типа).



А. П. Шептулин правильно декларирует необходимость строгих определений категорий. Но вот примеры его определений: «Более правильно, на наш взгляд, определить качество как совокупность свойств, указывающих на то, что собой данная вещь представляет, чем она является, а количество как совокупность свойств, указывающих на размеры вещи, на ее величину (характеризующих ее объем, длину, ширину, темп развития, степень проявления тех или иных свойств)»213. Качество определяется здесь через понятия, которые сами не определены в системе категорий и кажутся ясными лишь на уровне

212 А. П. Ш е п т у л и н, цит. работа, стр. 176.

213 А. П. Шептулин, цит. работа, стр. 210.

100


обыденного опыта («то, что собой данная вещь представляет и чем она является»); понятие же количества вообще не определяется, а лишь поясняется на примерах.

Что касается эмпирического материала, на котором строится анализируемая система, то он, к сожалению, используется больше в качестве примеров, поясняющих, но не доказывающих положения автора.

Следует остановиться еще на одном моменте. В качестве исходных основных категорий А. П. Шептулин рассматривает категории материи, сознания и практики. Действительно, это узловые категории философии в целом. Но можно ли из них вывести все другие философские понятия? Было бы очень любопытно, если бы кому-нибудь удалось вывести, например, из понятия «сознание» понятие «отражение», а из категории «практика» категорию «действие». Иными словами, являются ли все философские понятия системой одного уровня, или же это совокупность систем разных уровней, таких, что понятия одного уровня будут метапонятиями по отношению к другому? Мы придерживаемся последнего взгляда. И если считать категории ступеньками познания, то понятия «материя» и «сознание» являются мета-категориями, необходимыми предпосылками системы, но сами они — не ступеньки и, следовательно, в систему не входят214. Не случайно поэтому в работе А. П. Шептулина отсутствует логический переход от категорий второй главы («Материя и сознание») к третьей («Отдельное, взаимосвязь и движение»), в которой только и начинается рассмотрение категорий как ступенек. Получается так, что некий X — материя просто наделяется атрибутами: связь, движение и т. д. На самом же деле мы имеем с одной стороны понятие материи как предпосылку, о которой без предварительного рассмотрения категорий ничего нельзя сказать кроме того, что она противостоит сознанию, а с другой стороны — развернутую философ-

214 Во избежание недоразумений специально подчеркиваем, что осознание разносистемности понятий не "означает, «пренебрежения» к понятиям той или иной системы, тем более их «ликвидации», «забвения» и т. п. нехороших вещей. Основной вопрос философии необходимо рассматривать до системы всеобщих категорий, и относящиеся к нему понятия выводятся и систематизируются на иной основе, уже не как последовательные ступеньки, но как необходимые предварительные условия отношения человека к миру.

101

скую теорию материи как результат синтеза категорий, который появляется как продукт системы и отражает всеобщий категориальный «каркас» любого предмета на определенном уровне видения мира человеческим обществом. Не случайно поэтому, что глава о материи и сознании построена в основном на обсуждении цитат, а не новых данных науки. Так, говоря о сознании, автор не анализирует достижений кибернетики. А как бы он мог это сделать, не затронув категорий «отражение», «информация», «целесообразность», вопроса о соотношении причинности и обратной связи и т. д.? Но для этого уже надо вывести и уточнить соответствующие категории в рамках системы, которую еще предстоит построить...



В работе А. П. Шептулина — последней по времени попытке построения системы категорий — хорошо осознается необходимость онто-гносеологического подхода, и, видимо, дальнейшие попытки будут предприняты в том же русле, наиболее соответствующем ленинским заветам. Но в то же время эта работа наглядно демонстрирует то, что этот подход еще недостаточно конкретизирован и освоен нашими исследователями. Необходимо более четко осознать общенаучные функции системы категорий, ее конкретный предмет и отношение к эмпирическому материалу, принципы вывода и определения категорий, критерии сопоставления различных систем.

В заключение надо отметить, что представители того подхода, который мы назвали онто-гносеологическим, как правило, говорят не просто о единстве гносеологии и онтологии, но вспоминают известное ленинское положение о том, «...логика, диалектика и теория познания... это одно и то же»215, т. е. говорят уже о триединстве. Однако, на наш взгляд, в предложенных системах положение «не надо 3-х слов» реализуется пока еще больше на словах. В самом деле, кто сумел органически увязать «логические» категории с «онтологическими»? Конечно, верно то, что любая категория выполняет логические функции. Но все же различие между понятиями типа, скажем, «часть» и «целое» с одной стороны и «анализ» и «синтез», с другой, не снимается этой оговоркой. Поэтому, даже если исследователь стремится избежать слишком прямолинейного деления категорий на категории бытия и

215 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 301.

102


познания (как, например, у А. Поликарова), то он все же или выделяет такие понятия, как анализ, синтез, абстрактное, конкретное и т. д. в особый раздел (П. В. Копнин), или в значительной степени искусственно привязывает их к «онтологическим» категориям в качестве характеристик их как ступеней познания (А. П. Шептулин).

Между тем в нашей литературе в общей форме уже высказывалась верная мысль о том, что существует соотношение категорий и соответствующих им логических приемов: синтез и анализ, например, соотносятся с познанием целого и его частей и т. д. Кроме того, у этих и других логических приемов существуют прообразы в виде определенных отношений в действительности216. М. А. Розов успешно реализовал это общее положение, показав связь абстрагирования и конкретизации с их категориальными основами — отношениями независимости и зависимости217. Использование этой идеи при построении системы категорий должно способствовать достижению действительного единства ее онтологического, гносеологического и логического аспектов.

Итак, присоединяясь к исходным установкам представителей онто-гносеологического подхода, мы попытаемся конкретизировать этот подход и соединить его с подходом логическим.

216 Б. М. К е д р о в. Единство диалектики, логики и теории познания. М., 1963, стр. 217—236. К сожалению, Б. М. Кедров не показывает категориальной природы отношений, являющихся прообразами логических приемов, сводя их к частным проявлениям (химические реакции разложения и соединения по отношению к анализу и синтезу и т. п.).

217 М. А. Розов. Научная абстракция и ее виды. Новосибирск, 1965.

ГЛАВА II


ПРИНЦИПЫ ПОСТРОЕНИЯ СИСТЕМЫ КАТЕГОРИЙ

В ходе анализа истории проблемы (I гл.) было поставлено много вопросов, фиксированы различные противоречия и альтернативы. Не претендуя, разумеется, на их полное разрешение, мы попытаемся, тем не менее, обосновать тот путь поисков ответов и решений, который представляется нам наиболее перспективным. Во введении были сформулированы принципы, непосредственно регулирующие построение системы категорий. Эти принципы, в свою очередь, обосновываются другими положениями, систему которых мы и намерены рассмотреть в этой главе.

А. Природа категорий

а. Эмпирический базис

a1. Убеждение о внеопытном происхождении категориальных знаний обусловливается узким пониманием опыта. Один частный вид опыта (физического опыта, в котором даются ощущения телесных индивидов, физических тел), как наиболее распространенный и непосредственно значимый, объявляют единственным опытом; что не дано в нем — то внеопытно. Забывают, что на самом деле имеются, во-первых, различные уровни опыта, и, во-вторых, эти уровни образуют определенную систему.

Такой взгляд вполне объясним, если его высказывает, например, инженер или ученый-естественник. «Электродинамическая теория Ампера далеко не выведена всецело из опыта,— писал П. Дюгем,— а этот последний играл весьма слабую роль в ее образовании. Он сослужил только роль толчка, пробудившего интуицию (под-

104

черкнуто нами — В. С.) гениального физика»218. Но откуда же интуиция (включающая в себя и философские принципы, категориальные знания), из какого она опыта? Физик знает только то, что эта сомнительная реальность не измеряется его приборами и не дана в его профессиональном опыте. У естественника есть средства для анализа телесных вещей, а не умственных действий: «Физиолог редко пускался в объяснение тонкостей человеческого ума, ибо там он принужден был бы оставить свойственные ему приемы исследования и думания»219.



Представители гуманитарных наук, имеющие дело с целостным опытом личности, чувствуют, что здесь что-то не так, что упускается какой-то существенный компонент опыта. Но догадки и сомнения гуманитариев и философов, так сказать, гуманитарного толка отступают перед строгими и авторитетными высказываниями естественников и логиков, принимающих всерьез только естественные науки. Ограниченное понимание опыта неизбежно, если учитывать только опыт изучения природы как таковой (вне ее соотношения с человеком) и практику только как производство физических вещей (производство холодильников—практика, а производство человеческих отношений— так, нечто эмоционально-лирическое). При таком подходе и самый строгий анализ не обнаружит опытных оснований категориальных высказываний. Поясним это простым примером. Выделим формальное основание вывода в силлогизме: Все люди смертны

N — человек

N — смертен.

Соответствующее знание— (АÎВ). (СÎА) —> (СÎВ) — действительно не выводимо ни из фактов опыта, касающегося смертности N и всех известных до сих пор людей, ни из каких-либо других фактов опыта того же уровня.

Что же получается, если мы не будем искать другие уровни, а объявим «физикалистский» уровень единственно возможным опытом? Получаются философские злоключения. С одной стороны, все то, что не выводится из

218 П. Д ю г е м. Физическая теория, ее цель и строение. СПб, 1910, стр. 236.

219 П. К. Анохин. От Декарта до Павлова. М., 1945, стр. 75.

105


такого опыта, объявляется произвольной абстракцией220, а с другой — данные этого опыта оказываются абсолютно точкой отсчета (непогрешимо отражающими реальность— с точки зрения материалистов-метафизиков и просто не подвергающимися сомнению протокольными предложениями — с точки зрения субъективных идеалистов) . В действительности же чувственные данные могут быть как истинными, так и ошибочными, но даже если они достоверны, то знать это, оставаясь на уровне чувственных данных, мы не можем. Произвольная абстракция также не может придать достоверность этим данным, а ссылка на практику вообще, как было показано выше, не спасает положения.

Поясним сказанное на примере известного парадокса близнецов. Один из близнецов отправляется на космическом корабле со скоростью, близкой к скорости света, скажем, к Сириусу. Как только он прибудет туда, его сразу же с той же скоростью отправляют назад на Землю. Его брат все это время оставался в покое и состарился на 16 лет, а космический путешественник почти не изменился. Между тем их восприятия этого эксперимента окажутся почти одинаковыми. Тот, кто оставался на месте, скажет: «Я видел, что мой брат удалялся влево от меня со скоростью, близкой к световой. Затем он остановился и вернулся ко мне снова с такой же скоростью». Путешественник опишет этот опыт так: «Я видел, как мой брат удалялся вправо от меня со скоростью, близкой к световой. Затем он остановился и вернулся ко мне снова с такой же скоростью». Анализируя причины расхождения между одинаковостью протокольных предложений и" различием действительных результатов эксперимента, К. Ланцош справедливо замечает: «Противоречие возникает из того факта, что непосредственное описание наблюдаемых фактов вовсе не обязательно представляет истинную оценку конкретной физической ситуации»221 (подчеркнуто нами —В. С).

220 Органическую связь узкого понимания эмпирического базиса как совокупности индивидов с идеей произвольности абстракции, отсутствия объективных оснований ее хорошо показал Э. В. Ильенков. Понятие «абстрактного» («идеального») объекта. Сб. «Проблемы диалектической логики», Алма-Ата, 1968.

221 К. Ланцош. А. Эйнштейн и строение космоса. М., 1967, стр. 68.

106

Таким образом, сопоставление «непосредственных описаний» должно иметь место на любом уровне опыта и разумнее вывести эту операцию (и другие категориальные знания) из более широко понимаемого опыта, а не считать ее априорной. Тем более, что сама физика уже, не удовлетворяется чисто физикалистским пониманием опыта: «...из современной физики вытекает более радикальный вывод: представление об «элементарных» процессах, существующих независимо от «неэлементарных», должно быть в общем случае оставлено, природа не состоит из «кирпичей», адекватное описание природы должно с самого начала оперировать локальными и интегральными характеристиками, которые теряют физический смысл, взятые изолированно»222.



а2. Предлагаемое более широкое понимание эмпирического базиса можно выразить с помощью следующих положений: 1. В любой полной или целостной эмпирической ситуации даны знания не только о вещах и свойствах, но и об отношениях и действиях. Субстанционально-атрибутивные и релятивные знания — два необходимых компонента исходных чувственных данных. 2. Полная эмпирическая ситуация предполагает не только отражение внешнего объекта действия, но и отражение взаимодействия субъекта и объекта, что выражается в знании (разумеется, не обязательно осознанно) плана действия субъекта. 3. Данные, касающиеся плана действий в определенной эмпирической ситуации, не выводимы из этой ситуации, но это не значит, что они вообще не выводимы из опыта: они выводятся из ситуации другого уровня и играют активную роль в организации данной ситуации, благодаря чему получаемые в ней данные (data) являются одновременной «взятыми» субъектом (capta). 4. Не следует сводить философское понятие объекта к представлению о теле (массово-энергетической вещи), данному в наиболее бросающейся в глаза части современного земного опыта. Не следует сводить философское понятие эмпирического базиса к психологическому понятию чувственных данных. Мир физики предстает все более «странным», а информационный (кибернетический) подход с необходимостью дополняет массово-энергетический. Возможности получения исходных данных отражаю-

222 Б. Г. Кузнецов. Этюды об Эйнштейне. М., 1965, стр. 329.

107

щей системой не сводится ни к 5, ни к 11 человеческим чувствам. 5. Не существует такого эмпирического уровня, на котором знание было бы только конкретным и не содержало элементов абстракции, и не существует такой .абстракции, которая не имела бы эмпирического (в философско-логическом, а не психологическом смысле) коррелята.



Сделаем некоторые пояснения и выведем следствия, непосредственно касающиеся категориальных структур. Даже оставаясь в рамках физического опыта, мы будем теперь искать корреляты физических абстракций не среди тел (их там действительно нет), но в определенных типах эмпирических ситуаций. Так, ситуация, где поведение объекта зависит и от его массы, и от размеров, и от формы и т. д. будет отражена в понятии тела, а ситуация (ничуть не менее объективная, чем первая), где это поведение (допустим, период колебаний груза, подвешенного на пружине) будет зависеть от массы и окажется независимым от размеров и формы, отразится в понятии материальной точки.

Для нефизических абстракций мы будем искать объективные ситуации, которые даны на соответствующих (нефизических) уровнях опыта. Уже животное должно не только действовать, но и иметь план действия. Тем более практика человека — это не просто рубка дров, но и организация своего отношения к людям и природе. Эта двойственная природа любого опыта (знание элементов состава, к которому сводит эмпирический базис традиционная точка зрения, и знание отношений и действий) исследуется в работах Ж. Пиаже. Он ставит по существу старый философский вопрос: «...порождены ли математические соотношения деятельностью ума или эта деятельность только открывает их, как некую внешнюю реальность, действительно существующую»223. Выбирая второе решение, Пиаже, как ученый, не может представлять себе искомую реальность в виде реалий. Прежде всего он фиксирует двойственную природу отражения на любом этапе: «Ум выявляется, по существу, как координация действий. Эти последние суть вначале просто материальные или чувственно двигательные процессы,., но уже то-

223 Ж. Пиаже. Структуры математические и операторные структуры мышления. В книге «Преподавание математики». М., 1960, стр. 10.

108


гда они несут в себе схемы, которые допускают структуры обобщения»224. «Нельзя, по-видимому, рассматривать познание предметов как «вначале» перцептивное, а «затем» сверхперцептивное: это познание, видимо, с самого начала связано со схемами действия, с которыми ассимилирован предмет (от схем — рефлексов до схем, являющихся результатом различных видов научения), а перцептивные структуры с самого начала следует, вероятно, рассматривать как структуры, связанные с более обширными структурами»225.

Далее, Пиаже показывает эмпирические основы двойственной природы знания. «Если все знание предполагает эксперимент для своего осуществления, то это психологическое утверждение не оправдывает эмпиризма, потому что существуют две формы эксперимента: эксперимент физический, ведущий к абстракции свойств, взятых от самих предметов, и эксперимент логико-математический с абстракцией по отношению к действиям и операциям, осуществляемым над предметами, а не по отношению к самому предмету, как он есть»226. Это поясняется примером: «...в экспериментах порядка (порядок прямой, порядок обратный, образуемый противоположным движением или вращением и т. д.) ребенок абстрагирует порядок не предметов, как таковых, но действия и операции, благодаря которым они возникли»227.

Следовательно, если рассматривать исходный базис знания онтогенетически (в познании современного исследователя мы не найдем в качестве исходной «чистой чувственности»), то надо говорить не о совокупности чувственных данных, но о системе «взятых» с помощью выборки, осуществляемой перцептивными схемами деятельности. Эмпирический базис, взятый даже в его чувственной форме, складывается из сложного взаимодействия чувств, отражающих внешний мир, чувств, отражающих внутреннее состояние субъекта, наследственных (инстинкты) и приобретенных регулирующих структур.

Если мы представим себе как наиболее общую полную эмпирическую ситуацию схему практической дея-

224 Там же, стр. 14.

225 Ж. Пиаже, Б. Инельдер. Генезис элементарных логических структур. М., 1963 , стр. 17.

226 «Преподавание математики», стр. 29—30.

227 Т а м ж е.

109

тельности субъекта в целом, то в отражающей ее системе знаний можно будет выделить два «полюса»: полюс предельно специфических исходных значений и полюс предельно общих операций, объединяющих эти значения в действующую систему. У начинающего говорить ребенка, например, это будут, с одной стороны, значения слов вроде «мама», «есть», «гулять» и т. д., а с другой — операции типа различения и отождествления присутствующих и отсутствующих известных ему предметов. Нетрудно видеть, что даже здесь эти предельно общие операции носят категориальный характер. По такой же схеме можно представить себе минимальный словарь будущего единого языка науки: минимум исходных спецификаций + минимум исходных всеобщих понятий, образующих «клеточку» категориального каркаса.



Ясно, что при таком понимании эмпирического базиса категории уходят, по крайней мере своими корнями, в перцептивные схемы, регулирующие деятельность на самом исходном ее уровне, т. е. отражают собой наиболее общие схемы деятельности, оформляющие опыт в целом. Если категории, не имеющие непосредственно чувственных прообразов (например, сущность, хотя и эта ступенька познания имеет соответствующий эмпирический коррелят в деятельности общественного индивида, недоступный непосредственному чувственному выражению), в конечном счете будут определены через категории, имеющие такие прообразы (например, тождество, различие и др.), то генетическая связь категорий с чувственной деятельностью в принципе перестает быть тайной. Только искать эти прообразы исходных категорий надо не в опыте по производству физических вещей, но в более широком опыте становления действий, упорядочивающих опыт производства вещей и отношений человека к обществу и природе.

а3. Таким образом, мы допускаем неосознанное функционирование категориальных структур в человеческом мышлении как чувственных знаний (обобщенных схем, а не данных— индивидов). Люди совершали умозаключения по правилам логики, не осознавая этих правил, но существующие структуры, отражающие данные в деятельности «обычные отношения вещей» (Ленин), были запечатлены в сознании в виде определенных регулирующих схем. Однако с усложнением общественной деятельности

110

неосознанная регуляция социально значимых действий становится явно недостаточной, и категории, ясные в пределах «домашнего обихода», начинают вносить путаницу, если с их помощью пытаются разрешать более сложные ситуации228. В этом случае субъективную ясность требуется превратить в интерсубъективную отчетливость.



Поэтому и получается, что категориальные операции, извечно применявшиеся человеком, осознаются тысячелетия спустя: «Подумайте, например,— пишет Пиаже,— о запоздалом введении Кантором операции приведения элементов во взаимно однозначное соответствие, которая является одной из главных операций при формировании целого числа у ребенка и у дикаря»229.

Роль осознания категорий проявляется двояко: как осознание уже действовавших категориальных структур и, тем самым, качественное повышение эффективности их действия, и как выведение категориальных знаний, которые вообще могут действовать только будучи выраженными в общезначимой форме. Например, можно неосознанно использовать знания о причине как внешнем факторе и как взаимодействии внешнего и внутреннего, но только осознание этих смыслов позволяет установить соотношение между ними и адекватную область применения для каждого из них; но нельзя неосознанно применять системный подход в полиструктурных системах (живой природе и обществе) или обладать знанием о материи на современном уровне, не осознав ленинского определения ее230. Категориальные знания, даже будучи неосознанными, фактически являются необходимыми и всеобщими, но то, что это действительно так, мы можем узнать, лишь поднявшись на более высокий уровень отчетливого осознания. «Чувственное знание «бормочет», т. е. неясно говорит, но все же говорит; большего от ощущения и не нужно требовать. Если бы оно заговори-

228 «Нечеткость терминологии, увы, причина многих недоразумений в науке и в жизни, и иногда становится страшно при мысли о том, сколько неопределенных общих понятий до сих пор незаметно для нас самих вносят путаницу в наши головы». (В. Леви. Охота за мыслью. М., 1967, стр. 116).

229 «Преподавание, математики», М., 1960, стр. 13.

230 Мы констатируем эти различные случаи как факт, не анализируя специальные гносеологические и психологические причины их появления.

111


ло полным и ясным голосом, тогда и мысль была бы лишней»231.

Для наших целей достаточно осознать характер эмпирического генезиса категорий в общем плане, конкретные исследования их происхождения и становления не входят в задачи этой работы. Выяснив их непосредственный аналог (такие действия субъекта, которые он может применить по отношению к любому объекту своего опыта), займемся теперь выяснением гносеологической и логической природы категорий, т. е. их отношений к объекту и друг к другу.

в. Гносеологическая и логическая природа

Здесь мы рассмотрим следующие вопросы: 1) отношение категорий к человеческой деятельности и объективной действительности; 2) гарантии всеобщности и необходимости категориальных знаний; 3) содержательность (нетавтологичность) категорий.

в1. Категории обычно определяют как понятия, отражающие всеобщие свойства явлений объективной действительности. Это верно, но для характеристики логической природы категорий недостаточно. Мы не можем согласиться с теми, кто от чисто онтологического понимания категорий бросается в другую крайность — к полному отрицанию их онтологической всеобщности. Расхождение между онтологическим содержанием категорий и гносеологической формой их систематизации должно быть устранено путем верного понимания соотношения субъективной деятельности и объективного взаимодействия, а не за счет элиминации одной из сторон. Констатируя это расхождение, Л. К. Науменко правильно, на наш взгляд, формулирует вытекающую из него задачу: «Главная задача учения о категориях состоит в выяснении таких универсальных определений действительности, которые одновременно были бы определениями физического (лучше бы сказать «объективного» — В. С.) мира и человека, таких обобщений, которые не формально включали бы в себя и действительность природы — объекта знания, и действительность человека — субъекта

231 К. С. Б а к р а д з е. Очерки по истории новейшей и современной буржуазной философии. Тбилиси, 1960, стр. 274.

112

знания и действия, т. е. таких определений действительности, которые были бы одновременно и логическими определениями познания ее, внешними и одновременно внутренними для субъекта, имеющими характер объективной и одновременно субъективной, т. е. логической необходимости»232.



Строго говоря, непосредственным объектом познания всегда является не природа как таковая, но природа, данная в деятельности общества, т. е. взаимодействие природы и человека. Возрастание объективности человеческих знаний означает не переход к познанию «чистого объекта» вне взаимодействия, что невозможно (такой объект есть кантовская вещь в себе, т. е. пустая абстракция). Это возрастание объективности обеспечивается универсализацией субъективных программ исследования. Одной из основных тенденций в истории человеческого познания является движение мысли от субъективной антропоморфной картины мира к взгляду на мир, как на «чистый» объект и от него — к пониманию объективного единства субъекта и объекта.

Первоначально люди объясняли мир по аналогии с собственной деятельностью. Осознав ненаучность такого подхода, ученые стали стремиться к изучению природы как таковой, как объекта, независимого от человека. Например, в древнем мире под механикой понимали некое искусство, изобретательство. «Лишь Ньютон в период формирования и торжества механической картины мира возвысил свой мощный голос в защиту нового понимания механики как всеобщей науки о движении, науки о движениях вообще,— не только тех, которые мастер должен осуществить для достижения той или иной цели, но и тех (и прежде всего тех), которые протекают в природе»233. Эта переориентация, несмотря на ее общую прогрессивность, породила свои трудности. Наиболее устойчивые и хорошо изученные свойства объектов, данных в ограниченном опыте жителей нашей планеты, стали считать абсолютными свойствами любых объектов (механика Ньютона считалась пригодной для описания объектов любой сложности, геометрия Эвклида — для

232 Л. К. Н а у м е н к о. Категории — форма мысли. Сб. «Проблемы диалектической логики». Алма-Ата, 1968, стр. 117—118.

233 А. Г. Г р и г о р ь я н, В. П. 3 у б о в. Очерки развития основных понятий механики. М., 1962, стр. 19.

113

описания любых пространств и т. д.). С другой стороны, неприложимость соответствующих знаний к сущностным характеристикам человека порождала дуализм, вырывала пропасть между субъектом — человеком и объектом— природой.



Преодоление этих трудностей, совершающееся в современной науке, идет в основном по пути «негеоцентризма» (В. П. Бранский), т. е. понимания закономерностей и форм, данных в специфическом земном опыте, как частных случаев более общих закономерностей и форм (разные типы пространственно-временных взаимодействий, разные формы жизни как частные проявления антиэнтропийной тенденции и т. д.). Человек идет от антропоцентризма (который в онтогенезе выражается в форме описанного Ж. Пиаже «эгоцентризма») к децентрации, в результате которой человек оказывается одной из форм материи, субъективное — одной из форм проявления объективного.

Но может ли быть эта децентрация абсолютной? Означает ли она достижение абсолютно «лишенной центра науки» (Энгельс) ? Все ли мы скажем о субъекте, показав его объективную природу? Нет. Не надо забывать, что любые онтологические построения являются не чисто зеркальными отражениями, но рождены в определенном типе деятельности; что наука не самодовлеющее целое, но средство, обслуживающее нужды человеческой деятельности; что осознание места позиции субъекта среди других объективных структур не означает ликвидации этой субъективной позиции. Только осознание этой позиции субъекта (не произвольной, но отражающей объективное соотношение субъекта и объекта) позволяет систематизировать все наши знания с точки зрения их места в освоении человеком объективного мира. Осознав, что человечество не является абсолютным центром и целью развития мира, мы не должны забывать, что в деятельности человечества его потребности и цели, адекватно отражающие соотношение общества и природы, остаются центральными.

Категории отражают общие действия человека, действия, приложимые к любому элементу его опыта. Система категорий — остов, каркас человеческой деятельности, и, тем самым, самая общая программа деятельности. Нетрудно показать, что какое-либо понятие, возникшее в

114


специфическом роде деятельности и воспринимаемое первоначально как характеристика предметов определенного вида, переходит в ранг всеобщей категории, если осознается как общий способ видения любых объектов, как представитель определенного языка, на котором может быть описан любой объект. Например, информация — частно-научное понятие, если считать, что она является определенной характеристикой только таких систем, деятельность которых направлена на получение полезного эффекта, но она будет всеобщей категорией, если она фиксирует такой способ рассмотрения любого предмета, когда его действия рассматриваются с точки зрения управления их внутренними структурами, отражающими внешние структуры (подробнее см. V, С, с); вещь — физическое понятие, если этим словом обозначается пространственно ограниченный массово-энергетический объект, и философская категория, если она фиксирует способ рассмотрения любого объекта как самостоятельного и отличающегося от других объектов (III, А, е).

Этой особенностью всеобщих понятий объясняется, с нашей точки зрения, тот факт, что материалисты — метафизики, стремившиеся рассматривать природу как таковую, наделяли материю в основном частными, физическими атрибутами, а идеалисты, видевшие активность субъекта, но не понимавшие объективной основы этой активности (общественно-производственной деятельности), угадывали ее (активности) характеристики в субъективистских или псевдо-объективных (в виде надчеловеческого духа) формах.

Категории являются элементами такой программы деятельности субъекта, которая оказывается всеобщей и универсальной, описывающей одновременно и общую схему взаимодействия любых объектов известного нам мира. Отношение субъект <-> объект становится в ней равным отношению объект <-> объект234. Но как обосновывается этот перенос схемы, полученный из анализа де-

234 Сравните следующее рассуждение: «Тезис о реальности воздействия часто упрекают в антропоморфизме, основываясь на предпосылке, что люди создали понятие воздействия сначала на основе опыта, относящегося к их собственным воздействиям на вещи и к связанной с ними затрате сил. Это утверждение, по-видимому, истинно. Однако следует иметь в виду, что существует два основных взгляда на то, в чем должна состоять борьба с антропоморфизмом в науке. Один из них, характерный для картезианского дуализма, состоит в

115

ятельности субъекта, на отношение между объектами? Без этого обоснования понимание категорий как ступенек деятельности рискует стать субъективизмом.



в2. Гарантии всеобщности и необходимости категориальных знаний рассмотрим в двух аспектах: с точки зрения их переноса с деятельности на мир и с позиций их переноса с известной нам части мира на неизвестную.

Философ, анализируя и осознавая то отношение человека к миру, которое неосознанно проявляется на практике (убеждение в независимости внешнего мира от сознания, убеждение в принадлежности категориальных определений самой действительности и т. п.), находит, что вначале человек просто верит (разумеется не в религиозном, а в гносеологическом смысле этого слова)235 в истинность своих убеждений (эмпирических знаний), которые не опровергаются практикой. О подтверждении их практикой на этом этапе говорить пока еще рано, поскольку выполнение последней процедуры требует четкого осознания того предмета, той экспериментальной ситуации (где учтены или находятся под контролем основные действующие факторы), в которой проверяется истинность соответствующего знания. Однако признание элементов беспредпосылочной веры в базисе знания не исключает возможности поэтапной проверки всех эле-

попытках одностороннего противопоставления человека природе (например, картезианское отрицание психической жизни животных). Второй состоит в нахождении специфического места человека в природе; черты человека пытаются здесь понять как частный случай черт, свойственных материи не только в ее человеческом виде, в равной мере пытаются показать как то, что отличает человека, так и найти для его черт аналог во внечеловеческой природе, подвести их под более общие категории. С этой точки зрения, т. е. с точки зрения научного, а не идеалистического антиантропоморфизма, критика антропоморфизма в теории причинности могла бы состоять не в попытках исключения понятия воздействия как скомпрометированного своим происхождением, но в указании на то, что человеческое воздействие на природу, человеческая сознательная деятельность является лишь весьма своеобразным (в некоторых отношениях) типом воздействия» (Е. Э й л ьш т е й н. Лаплас, Энгельс и наши современники. Сб. «Закон, необходимость, вероятность». М., 1967, стр. 231). 236 О гносеологическом содержании понятия веры см.: П. В. К о п-н и н. Введение в марксистскую гносеологию. Киев, 1966, стр. 246— 250. Но он рассматривает только веру как убежденность, основанную на научном доказательстве. Мы здесь имеем в виду веру, возникающую на основе чувственно-практической деятельности.

116


ментов этой веры в различных системах проверки по мере осознания структуры наших знаний. Это значит, что, во-первых, беспредпосылочный элемент одной системы знаний может быть получен путем вывода в другой системе. Во-вторых, на каждом этапе развития знания в целом всегда есть беспредпосылочный элемент, не опровергаемый в данной сфере опыта, но и не выводимый в рамках этой системы знаний: сфера истинности такого элемента может быть определена лишь с позиций более широкой сферы опыта, где граничные условия более узкой области оказываются спецификациями ее как частного случая.

Так вот, если мы примем за доказанное, что солипси-стское представление о мире не может быть эффективным руководством нашей практической деятельности, то получение солипсистских следствий из определенного взгляда на природу категорий будет служить опровержением этого взгляда. Ставя вопрос об основаниях, которые дают нам право полагать, что категориальная структура деятельности есть проявление категориальной структуры объективного взаимодействия, а не наоборот, т. е. что представление о последней не является проекцией чисто субъективных структур, необходимо учесть, что противопоставление творения мира субъектом объективному взаимодействию с ним ведет к солипсизму. И от этого не спасет подстановка общества вместо индивида. Допустим, что наша картина мира — только продукт общественной деятельности, а не результат объективного взаимодействия. Тогда мы лишаемся объективного критерия для сравнения результатов этой деятельности (например разных систем категорий). Чтобы иметь такой критерий, необходимо допустить, что получаемое в деятельности знание законов объективного мира есть не перенос на мир законов нашей деятельности, но, напротив, в характере нашей деятельности проявляются законы, общие с другими взаимодействиями, независимыми от нас.

Предположим, наше общество встречается в космосе с другими «социумами». Что же, каждый из них творит свой мир и мы безнадежно разъединены в этих солипсистских мирах? Очевидно, что если мы найдем общий язык, то в той и только в той мере, которая отразит нашу объективную общность. Другой пример. Только человек

117


умеет считать, и эта способность появляется на определенном этапе человеческой деятельности. Но это не значит, что только в силу этого мы наделяем мир количественной определенностью. Напротив, только потому мы и можем совершать операцию счета, что мир, данный в нашем опыте, обладает категориальной характеристикой (атрибутом) количества236.

Если мы принимаем, что деятельность не творит мир, но включает в свой круг объекты, существовавшие независимо от нее, то это включение предполагает наличие общих законов деятельности и недеятельности субъекта и объекта. Опыт же наш учит, что законы более узкой области обосновываются законами более широкой, а не наоборот.

Поскольку нас интересует систематизация категорий, а не анализ их происхождения из условий деятельности, то в дальнейшем мы будем без всяких оговорок относить категории прямо к объективной действительности, ибо в онтологическом плане человек и его деятельность — частные случаи объективных взаимодействий. Поскольку же систематизация категорий отражает отношение человека к миру и человек в этом смысле остается «центром», то здесь, естественно, применяется гносеологический принцип рассмотрения категорий как ступенек освоения объекта субъектом, фиксированного в истории познания. Так снимается расхождение между содержанием категорий и формой их систематизации, отмеченное Л. К. Науменко.

вз. Остановимся на втором аспекте всеобщности категорий, уже отнесенных к миру,— сфере их всеобщности и необходимости по мере познания действительности. В рамках деятельности применимость способа видения объекта, фиксированного той или иной категорией, к любому объекту деятельности (т . е. всеобщность этой категории) и необходимость такого применения проверяются практикой. Но как быть с миром, еще не включенным в деятельность? Являются ли категории необходимыми и всеобщими знаниями о любом объекте вообще и о мире в целом?

236 Нас могут спросись, чем отличается такая «инверсия» от гегелевского «обоснования» логики субъекта развитием абсолютного духа? Тем, что приложимость категориальных определений деятельности к взаимодействию объектов можно проверить, в то время как принадлежность атрибутов несуществующему Абсолюту непроверяема. 118

Конечно, систему категорий нельзя представлять себе как раз навсегда данный и неизменный набор абсолютно всеобщих понятий, независимых от развития человеческих знаний. «...Если все развивается,— спрашивал Ленин,— то относится ли сие к самым общим понятиям и категориям мышления? Если нет, значит мышление не связано с бытием»237. Но в другом отношении все также и покоится, сохраняется (см. III, А, в). Эта диалектика изменения и устойчивости целиком приложима и к всеобщим понятиям.

Мы присоединяемся к развитому В. И. Свидерским и В. П. Бранским положению о том, что среди понятий, которые мы в определенный момент времени считаем всеобщими, всегда содержатся относительно-всеобщие и абсолютно-всеобщие, т. е. всеобщее по отношению к миру, известному завтра. Но и абсолютно всеобщее не является абсолютно абсолютным: любое абсолютное абсолютно лишь в определенном отношении, а не вообще. Мы знаем, что среди всеобщих понятий сегодняшнего дня есть такие, которые останутся абсолютно всеобщими и завтра, но, во-первых, только завтра мы сможем узнать, какие именно, и, во-вторых, завтра у нас не будет гарантии, что все они останутся абсолютно всеобщими и послезавтра.

Рассмотрим проблему изменения категорий на примере возможного изменения понятий в связи с развитием современной физики. Изменение представлений о пространственно-временной структуре мира показало, что такие свойства пространства и времени, как, например,. протяженность и длительность не являются абсолютно-всеобщими238. В то же время В. И. Свидерский полагает, что «абсолютный характер пространства и времени в том и заключается, что они суть непременные условия бытия движущейся материи и их существование не зависит от смены конкретных форм ее движения»239. К более радикальным выводам приходит Б. Г. Кузнецов. Чтобы избежать вывода о бесконечном значении энергии электрона, предлагается гипотеза, допускающая дис-

237 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29. стр. 229.

238 В. И. Свидерский. Философское значение пространственно-временных представлений в физике. Л., 1956, стр. 299—301.

239 В. И. Свидерский. Некоторые вопросы диалектики изменения и развития.. М., 1965, стр. 54.

119


кретность пространства и времени, наличие элементарных пространственно-временных ячеек, внутри которых нет мировых линий частиц и не происходит движения. «Элементарными событиями (событиями, которые нельзя представить состоящими из других «более элементарных») служат трансмутации в областях порядка 10-13 см, происходящие в течение времени порядка 10-24 сек»240. С открытием трансмутации элементарных частиц «...в картину мира вошло понятие, в котором качественное превращение сводится не к перегруппировке составных частей, не к перемещению более мелких частей вещества, а к уничтожению (аристотелевскому «фтора») одной частицы и возникновению (аристотелевскому «генезис») другой»241. Следовательно, «исторически преходящим, может быть, окажется представление о непрерывном движении тождественных себе частиц как о последнем, наиболее простом и общем понятии науки»242.

Принятие такой картины мира означало бы пересмотр статуса всеобщности целого ряда фундаментальных категорий. Фактически вопрос остается открытым, по как бы он ни был решен, в принципе мы не видим ничего страшного, если, скажем, пространство и время вдруг окажутся проявлениями более фундаментальных всеобщих атрибутов.

В то же время сохранение каких-то абсолютных элементов категориального каркаса является необходимым условием расширения нашего опыта. Абсолютно негеоцентрическая Вселенная не могла бы быть объектом человеческого опыта: «Самый факт, что мы видим звезду, означает, что ее термодинамика подобна нашей термодинамике»243. О мире, который не имеет ничего общего с известным нам миром и не вступает во взаимодействие, нельзя даже сказать, что он существует: любое высказывание о нем будет бессмысленным, ибо предполагает сравнение, а последнее невозможно без наличия тождества. Следовательно, мы должны либо предположить, что наша картина мира является также в какой-то степени картиной еще не известных нам миров, либо считать процесс познания законченным, что нелепо. Самая фун-

240 Б. Г. Кузнецов. Эволюция картины мира. М., 1961, стр. 342.

241 Там же, стр. 333

242 Там же, стр. 345.

243 Н. В и н е р. Кибернетика, М., 1958, стр. 52.

120


даментальная общность двух любых миров носит категориальный характер, точнее наряду с общностью некоторых специфических свойств (средств связи) обязательна обладает и определенной общностью категориальной структуры. Например, линкос — язык для космических, сообщений основан на радиоволнах различной длины и. частоты, причем предполагается, что космические существа умеют отождествлять и различать, способны усвоить понятия «больше», «меньше», «равно» и т. д., т. е. имеют похожий категориальный строй мышления244.

Таким образом, в содержании категорий существуют абсолютные элементы постольку, поскольку наш опыт обогащается знанием новых областей, неизбежно имеющих «мостик общности» с областями предшествующего опыта. Однако абсолютность всеобщности и необходимости категорий имеет и другое ограничение, данное в условиях самой деятельности и обеспечивающее содержательность и нетавтологичность категорий, к рассмотрению которого мы сейчас перейдем.

в4. Характеристика, которая может быть приписана любому объекту хотя бы в одном отношении, являете» всеобщей. Напротив, характеристика, которой ни в каком отношении не обладает хотя бы один из известных, нам объектов, является частной. Иными словами, всеобщие категории относятся к любому объекту, но не к любому выделенному из объекта предмету (соотношение-этих понятий см. III, В, d). Следовательно, будучи одинаково всеобщими по отношению к частным понятиям, они обладают разным содержанием и разным объемом (в рамках определенного заданного отношения) по отношению друг к другу.

Непонимание этого приводит к двум крайностям: либо к отрицанию смысла категорий, в силу их якобы во всех отношениях одинаковой всеобщности, либо к такому противоречию, когда сфера действия тех или иных всеобщих категорий ограничивается частными областями.

Вот характерный пример того, как отсутствие смысла на данном уровне трансформируется в отсутствие смысла вообще: «...предположим, что какой-нибудь народ в

244 См.: Н. Freudenthal. Lincos. Desing of a language for Cosmic Intercourse. Part I, Amsterdam, 1960.

121

силу какого-либо физиологического недостатка способен воспринимать только синий цвет. В таком случае вряд ли его люди смогут сформулировать мысль, что они видят только синий цвет. Термин «синий» будет лишен для них всякого значения, в их языке мы не найдем названия цветов, а их слова, обозначающие оттенки синего цвета, будут соответствовать нашим словам светлый, темный, белый, черный и т. д., но не нашему слову синий. Для того, чтобы осознать, что они видят только синий цвет, они должны в какие-то отдельные моменты воспринимать и другие цвета»245. А не вернее ли будет сделать другой вывод: слово «синий» является в этом языке синонимом слова «цвет» и приобретает смысл при сопоставлении с понятиями своего уровня, скажем, «запах», «вкус» и т. д.?



Проводя аналогичное с Б. Уорфом рассуждение в общей форме, Б. Рассел приходит к отрицанию всеобщности законов логики, дабы избежать их бессмысленности: «...фундаментальные законы логики могут включать в себя утверждения, касающиеся некоторых значений из определенного класса предложений, хотя мы не можем сказать, что они справедливы для всех предложений. Эти законы, так сказать, имеют ограниченную область применения, а не всеобщую. Не имеется такого одного предложения, которое является законом противоречия, имеются только различные случаи его»246. Это, на наш взгляд,— несовершенное отражение того факта, что всеобщее является таковым лишь в определенном отношении, благодаря чему оно не теряет ни своей всеобщности по отношению к частному (как это получается у Рассела), ни своей осмысленности и содержательности.

В нашей литературе часто можно встретить утверждения другого рода. В. Г. Афанасьев считает, например, что «категория качества шире категории целостности, поскольку качественная определенность присуща буквально всем предметам и явлениям, а свойством целостности обладает далеко не все существующее»247. С точки зре-

245 Б. У о р ф. Наука и языкознание. «Новое в лингвистике». М., 1960, стр. 171.

246 В. R u s s е 1. Mathematical Logic as Based on the Theory of Types. „Logic and Knowledge". L., 1956, p. 67—68.

247 В. Г. Афанасьев. Проблема целостности в философии и биологии. М., 1964, стр. 15.

122


ния О. В. Лапшина, напротив, «...лишь применительно к целостным системным единствам можно говорить о качестве, если иметь в виду его диалектико-материалистическое понимание»248. Согласно С. Т. Мелюхину «Движение... охватывает все возможные изменения и типы взаимодействий. Развитие — понятие менее общее»249. Все это, конечно, неверно, ибо лишает всеобщности соответствующие категории, а философов — права видеть в них собственный предмет исследования. Но, пусть в искаженном виде, здесь опять-таки отражается разнопорядковость всеобщего250.

Действительно, мы чаще познаем качественную определенность и изменение предметов, чем их целостность и: развитие. Онтологически все эти характеристики присущи любому объекту, что отражается в гносеологической возможности познавать любой объект в любом из этих всеобщих аспектов. Но в практике познания исследователь может находиться на различных категориальных ступеньках, причем нахождение на одних из них может исключать одновременное нахождение в том же отношении на других, и выделение некоторых категориальных аспектов оказывается более распространенным на определенном этапе познания. Таким образом, допустим, высказывания, «все есть система» или «все изменяется» будут всеобщими и истинными в таких формулировках: «все есть система в определенном отношении» и «все изменяется в определенном отношении», но сфера их истинности ограничена исключающими их всеобщими положениями «все есть совокупность, следовательно, не система, в определенном отношении» и «все устойчиво (следовательно, не изменяется) в определенном отношении».

248 О. В. Лапшин. О диалектике количества и качества. «Философские науки», 1961, № 4, стр. 153.

249 С. Т. Мелюхин. Материя в ее единстве, бесконечности И' развитии. М., 1966, стр. 256.

250 Интересно отметить, что предубеждение против «абстрактности» всеобщего мешает реализовать верные догадки относительно природы его «разнопорядковое™». Так В. И. Чернов, правильно заметив, что «любая отдельная категория, охватывает весь мир, но в, определенном отношении» (В. И. Чернов. Анализ философских понятий. М., 1966, стр. 37), не реализует эту мысль, но основной упор делает на показ недостаточности признака всеобщности для характеристики категорий и продолжает настаивать на различной-степени общности философских понятий.

123.


Поскольку познавательное значение различных категориальных ступенек в определенной системе неодинаково, то этим различием и задается неодинаковость их содержания, они несут различную информацию об отношении субъекта к объекту и о возможных типах взаимодействия объектов.

Что касается объема категорий, то по отношению к объекту их объем всегда одинаков, независимо от количества элементов, входящих в объект: будет ли это «весь мир» или мельчайшая элементарная частица. Но даже здесь о «неограниченной общности» можно говорить лишь в смысле воспроизведения всеобщих законов при наличии условий, идентичных условиям известного нам мира, но не о независимости от любых условий251. По отношению к определенному предмету объем разных категорий может оказаться различным. Например, сферы применимости категорий количества и качества будут явно неодинаковыми в категориальных каркасах тех срезов реальности, которые выделены современными физико-математическими науками, науками о жизни и науками об обществе (в гл. IV и V мы покажем это конкретно). Следствия, вытекающие отсюда для систематизации категорий будут проанализированы в II, В, в.

с. Необходимость систематизации

Не занимаясь повторением того, что было сказано при обосновании необходимости построения системы категорий во введении, мы хотим здесь, после рассмотрения природы категорий, более детально сопоставить за-

251 Тем более нельзя согласиться с толкованием общности частных законов, как общности, независимой от места и времени. Так, согласно В. С. Швыреву, законы науки «являются универсальными высказываниями, высказываниями неограниченной общности, они распространяются на бесконечный класс предметов, утверждают нечто о любом предмете данного класса, независимо от его пространственно-временной локализации. Например, высказывание «все металлы расширяются при нагревании» утверждает признак всех возможных металлов независимо от места и времени их обнаружения» («Неопозитивизм и проблемы эмпирического обоснования науки». М., 1966, стр. 71—72). Видимо, такое априорное утверждение было бы абсолютной истиной, если смотреть на пространство и время как пустые и всегда одинаковые вместилища материи. Любой, самый достоверный закон не абсолютно безусловен, он может оказаться «вдруг» недействующим в неизвестных еще условиях.

124


дачу систематизации категории с изучением их эвристических функций и показать важность этой работы для роста философского самосознания, четкого осознания своей роли в системе наук.

Сопоставляя систематизацию с эвристическим подходом (изучением роли категорий в научном творчестве) необходимо в общей форме сопоставить значимость задач по получению нового знания и упорядочению уже добытого, а затем посмотреть, для решения какой задачи более непосредственно и эффективно могут служить категориальные знания.

Принято считать, что получение нового знания, бесспорно, более важное дело, чем упорядочение уже добытого. Однако не исключено, что темпы развития современного общества приведут к необходимости переоценки. Противоречие между валом информации и ограниченностью возможностей ее усвоения, усугубляемой отсутствием научной организации рационального хранения и передачи имеющегося знания, делает задачу, упорядочения добытого не менее важной, чем бессистемное приобретение любого нового252.

В творчестве новых знаний очень большую роль играет интуиция, чутье, мудрость исследователя; здесь «нужно обладать не просто способностью мыслить, а способностью мыслить мудро»253. Но «чтобы усовершенствовать процесс мышления, ум можно тренировать при выработке способности переносить навык из одной ситуации в другую. Можно также выработать способность избегать обычных ошибок при переходе в процессе мышления от одной ступени к другой. Но никому до сих пор еще не удалось открыть способ, как путем обучения вырабатывать мудрость»254. Неуточненные и несистематизированные философские знания (рациональное уточнение категорий возможно лишь в процессе систематизации их) на уровне философской культуры способствуют совершенствованию интуиции исследователя. Но философия на таком уровне — как «кладезь мудрости», воплощенный в

252 И здесь очень злободневно звучат слова Лапласа «Человеческий разум испытывает меньше трудностей, когда он продвигается вперед, чем тогда, когда он углубляется в самого себя».

253 Ф. Бартлетт. Психика человека в труде и игре. М, 1959, стр. 141.

254 Там же, стр. 142.

125


публицистических афоризмах,— это скорее искусство, очень полезная разведка на передовых позициях науки, весьма опосредованно обогащающая орган разума. Однако не менее важно уметь отлить достижения органона в четкие формы канонов рассудка255. И это тоже дело философии, но уже как науки.

Очень неубедительным представляется мнение, будто бы прямо применяя тот или иной всеобщий закон, исследователь делает открытие256. Философия как наука непосредственно служит прежде всего систематизации уже добытого знания и опосредованно — улучшая стартовую площадку для дальнейшего движения — поискам нового. Система категорий — это программа постановки вопросов, но не программа получения ответов на них. Строгие дефиниции и точные правила мало помогают «схватить» новую мысль, но они необходимы для обоснования этой мысли, для того, чтобы сделать ее всеобщим достоянием. «Интуивное чувство и логическое доказательство — это два различных способа познания истины, которые можно сравнить с двумя способами восприятия материального предмета — зрением и осязанием»257. Очевидно, это «ощупывание» предмета шаг за шагом более уместно в целях его детального описания для других, а не в практической ситуации, требующей понятия быстрого интуивного решения.

«Наши интуитивные знания,— отмечает Ю. Д. Апресян,—об окружающей нас действительности и особенно о нас самих практически безграничны, но на языке точной науки к настоящему времени могла быть записана лишь ничтожная их часть»258. Надо хорошо понять, что не для омертвления живой мысли в угоду «формалистам» и «схоластам» нужна такая запись. Интуивные

255 Вчерашний разум обязательно становится сегодняшним рассудком, как вчерашнее новшество сегодняшним «здравым смыслом». Эти компоненты есть в любом знании, но различие их не только абсолютно, но и относительно.

256 В утрированной форме такое «спрямление» сложного пути от всеобщего к частному выражается в мнении китайских догматиков, что «идеи Мао Цзе-дуна» прямо могут руководить и продажей арбузов и «перевоспитанием» на ассенизаторской работе (см.: Э. В. Ильенков. Диалектика или эклектика? «Вопросы философии». 1968, №7).

257 Д. Пой а. Как решать задачу? М., 1961, стр. 131.

258 Ю. Д. Апресян. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966, стр. 4.

126


знания, хорошо управляющие решением отдельных ограниченных задач, исчерпывают свои возможности, когда речь заходит о решении задач, требующих согласованных усилий представителей самых различных профилей и уровней знания и деятельности,— а это типичная для нашего времени ситуация. И здесь, чтобы найти общий язык и выработать общий план, нужно осознание, производимое шаг за шагом, строгое обоснование и систематизация. Именно для такой ситуации как нельзя лучше подходят слова Эйнштейна: «Исследователь должен скорее выведать у природы четко формулируемые общие принципы, отражающие определенные общие черты совокупности множества экспериментально установленных фактов... Но до тех пор, пока принципы могущие служить основой для дедукции не найдены, отдельные опытные факты теоретику бесполезны»259. В системе категорий формируются предельно общие принципы, которые должны лечь в основу систематизации знания в целом. В известном смысле систематизация, как подведение частного под общее, противоположна развитию знания, где выделяются все новые специфические смыслы. Но эти разные тенденции следует объединить в высшем синтезе, а не метафизически противопоставлять друг другу260.

259 А. Эйнштейн. Принципы теоретической физики. «Физика и реальность» М., 1965, стр. 5—6.

260 Именно такое противопоставление лежит в основе пренебрежения к систематизации знаний. Соответствующая ситуация хорошо проанализирована в следующем рассуждении: «Особое внимание следует обратить на систематизацию знаний фармакологии и лекарственной терапии. Знаменитый физиолог середины прошлого века Клод Бернар считал, что «как экспериментальная наука медицина есть наука антисистематическая. Она представляет собой, как я сказал, здание, находящееся всегда в периоде построения, которое никогда не будет закончено... Экспериментальная физиология не такова, чтобы ее можно было приложить к какой бы то ни было системе. Системы в своих обобщениях ничего не оставляют за своими пределами потому, что они создаются целиком из одной точки зрения». Это говорилось в то время, когда зарождалась экспериментальная медицина и когда еще весьма была жива память о медицинских системах Броуна, Разори, Бруссе и др., создававшихся целиком из одной точки зрения. Этим и объясняется протест Клода Бернара против «систем»: под ними он разумел подобные только что названным. В наше время считать медицину (или какую-либо другую науку) антисисте-матической было бы весьма ошибочным. Бесконечность научного прогресса не только не противоречит систематизации вновь и вновь приобретаемых знаний, но настоятельно ее требует: Клод Бернар, сделавший ряд крупнейших открытий в области физиологии, весьма систе-

127


Развитие знания приводит, например, к тому; что выделяются разные смыслы термина «вероятность»: как частота события и как промежуточное значение между ложностью и абсолютной истинностью научной гипотезы. Но разве это противоречит тому, чтобы наряду с дифференциацией мы сохранили бы знание общего рода дифференцируемых элементов? В общем виде это выглядит так. То, что считалось одним предметом а, теперь поняли как два разные предмета а и в (a = c + d; в = e + f). Но чтобы эта дифференциация не привела к утрате возможности обзора различий с единой точки зрения, надо параллельно проделать и другой путь: понять айв как элементы A (a = A + d; в = А+f). Например, Гуссерль абсолютно противопоставил значение существованию. Гораздо разумнее, на наш взгляд, говорить о двух видах или аспектах существования: физическом (массово-энергетическом) и информационном.

При таком подходе общие понятия выводятся друг из друга, получают определения в системе. Это необходимо к для собственно философской работы с ними. Какую бы позу презрения к «дефинициям» ни принимали иные товарищи, им не уйти от ответа на такой вопрос. Чтобы работать с предметами (идеями в том числе) не на уровне интуиции, а на уровне общезначимого обоснования, эти предметы надо уметь отчетливо отличать друг от друга. Это можно сделать либо с помощью органов чувств (что в философии невозможно), либо путем измерения (можно не иметь дефиниции электрического заряда, но зато уметь измерять его; в философии нет и этого), либо... с помощью дефиниции. Мы не видим другого пути, если работать в области науки, а не публицистики. В самом деле, в чем общезначимые результаты даже интересных и захватывающих рассуждений вокруг, скажем, структуры и системы, если ни исследователь, ни читатель толком не знают, что это такое?! Это или иллюзия причастности «к тайнам науки», или «художественная подготовка» к науке (последнее нужно, но ведь не-

матично излагал свои лекционные курсы. Наука именно тем и характеризуется, что она систематизирует добываемые ею знания; только с систематизации последних и начинается наука (то, чему можно научить и чему можно научиться). (В. М. К а р а с и к. Прошлое и настоящее фармакологии и лекарственной терапии. М., 1965, стр. 174—175).

128


достаточно!) Нельзя не согласиться с тем, что «В философии вопрос «Для чего мы, собственно, употребляем данное слово, данное предложение?» всегда приводил к ценным результатам»261. Но ответить на вопросы такого рода можно лишь в системе, описывающей вполне определенный предмет.

Ю. А. Гастев очень остроумно сравнивает различные подходы к научному исследованию с тремя способами разбивки парков: «догматическим», «немецким» и «английским»262. Для нас представляет интерес сравнение двух последних. Для «немецкого» способа характерны тщательно поставленные исследования, «целью которых является максимально полное выяснение сущности интуитивной системы понятий, известной под расплывчатым именем «парк», и составление оптимальных рекомендаций к разбивке конкретных «парков». Английский способ позволяет людям свободно протаптывать тропинки, а в невытоптанных местах подсеивается и подстригается трава, так образуется парк. Этот способ «в силу своей явной беспринципности и прагматизма не может, конечно, удовлетворить настоящего ученого — натурфилософа (не говоря уже о том, что тут мы так и не узнаем, что же такое «парк»...)», но сам Гастев явно за «английский» подход.

Мы же откровенно за «немецкий». Но без догматизма, понимая что все хорошо на своем месте. При разбивке собственного садика, при поиске наугад места для парка — пожалуйста, применяйте «английский» способ. Но при организации общественного парка больше подойдет «немецкий». Впрочем, «что такое парк в себе», может быть и не стоит определять, ибо его и так отличишь от пустыря. Иначе обстоит дело с определением категорий, содержание которых в сложных ситуациях не схватишь наугад. Эмпирики не хотят понять, что способ, годный при оперировании с чувственно постигаемыми предметами и кажущийся естественным, приводит к величайшей путанице и искусственности в мире идей:

Система категорий должна быть научной теорией, следовательно, предстоит выделить предмет этой теории.

261 Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат. 6, 211.

262 Ю. А. Гастев. О гносеологических аспектах моделирования. «Логика и методология науки». М., 1967, стр. 213—214.

129

В. Система категорий и ее объективные аналоги



а. Единство онтологии253, гносеологии и логики

а1. Для того, чтобы изложить нашу позицию по этому вопросу, надо определить некоторые основные понятия. Это будет сделано без детального обоснования, ибо последнее увело бы нас слишком далеко.

Понятия, которые мы собираемся определить, характеризуют субъект, объект и их отношения. Под субъектом будем понимать нечто действующее и познающее (более широко—воздействующую и отражающую систему любого уровня, специфика социального субъекта пока не имеет значения). Объект — отражаемая и подвергающаяся воздействию система; нечто познаваемое и изменяемое субъектом. В различных ситуациях субъект может становиться объектом и наоборот.

Онтология — это учение о всеобщих свойствах и отношениях объективного мира, теория всеобщего, которая рассматривает объект вне его отношения к субъекту. Логика (общая логика) есть учение о всеобщих структурах познания субъекта, рассматриваемых как таковые, вне их отношения к объекту.

Учение, рассматривающее отражательное отношение субъекта к объекту, называется теорией отражения. Теория отражения изучает общие черты любой отражающей системы и процесса отражения на любом уровне. Познание— частный случай и высшая форма отражения, а потому теория познания — есть результат спецификации общей теории отражения. Спецификация эта носит социологический и психологический характер.

Поясним различие между логикой, теорией отражения и теорией познания на примере. Пусть они изучают один и тот же объект — теорию. Логик рассмотрит структуру теории независимо от того, что она отражает, каковы объективные основы этой структуры. С позиций общей теории отражения потребуется охарактеризовать то общее отношение между субъектом и объектом, ко-

263 Термин «онтология» редко употребляется в нашей литературе. В данном контексте он означает то же, что и «объективная диалектика». Но, поскольку диалектика — это прежде всего учение о связи и развитии, то для характеристики учения о любых всеобщих чертах мы употребляем более широкий термин «онтология».

130


торое выражается в наличии теории (переход к познанию систем). Гносеолог должен будет указать те условия в развитии науки, которые позволяют переходить от эмпирии к теории (социологическая спецификация), и психологические условия этого перехода (соотношение чувственного и рационального и т. д.). Конечно, и логик и представитель общей теории отражения исторически исходят из человеческого познания, именно в нем находят объект, именуемый теорией. Но они изучают его так, выделяют в нем такие предметы, как будто соответствующие структуры могут иметь место не только в познании (логика) и не только в человеческом отражении (теория отражения). Если в отношении теории такое условное предположение остается пока возможностью, то, допустим, в отношении конъюнкции или анализа— это действительно так, все три подхода оказываются эмпирически оправданными.

Синтез данных теории отражения и логики для целей теории познания дает общую методологию. Методолог знает и объективную направленность, и логическую структуру познавательных операций, но абстрагируется от социальных и психологических условий их генезиса и функционирования.

Представим соотношение указанных дисциплин в виде схемы,

онт. т.о. г. м. л.

↓ ↓ ↓ ↓ ↓

О ↔ S


где онт.— онтолог, т. о.—представитель теории отражения, Г.—гносеолог, М.— методолог, Л.— логик, О—объект, S—субъект, с. у.— социальные условия, п. у.— психологические условия; сплошные стрелки показывают

131


направленность интересов соответствующих специалистов; пунктирная стрелка между О и S — отношение познания, остальные пунктирные стрелки — потоки информации.

Таким образом, в едином объекте (познавательное отношение между S и О) разные специалисты, занимающие разные позиции, изучают различные предметы. Наиболее синтетическими оказываются подходы гносеолога и методолога. В теории познания представлены интересы всех сторон, и, видимо, она должна задавать исходные принципы расчленения объекта, результаты действия которых мы здесь констатировали. Методолог же синтезирует данные, полученные на выходах других дисциплин, для того, чтобы непосредственно задавать общую программу познавательной деятельности.

Мы сознаем неполноту этой схемы, поскольку в ней не отражены, по крайней мере, два существенных момента, относительно которых мы вынуждены будем ограничиться краткими замечаниями.

Во-первых, мы ориентировали внимание, на науках, изучающих получение субъектом информации от объекта, ничего не говоря о процессе воздействия субъекта на объект. Видимо, в теории отражения должна быть рассмотрена связь информационного отражения и массово-энергетического воздействия, а теория человеческого познания должна быть тесно связана с теорией человеческой деятельности. Но, к сожалению, и соотношение информации и действия, и предмет общей теории деятельности—слишком еще не разработанные проблемы, чтобы мы могли почерпнуть там какие-либо конкретные результаты для нашей темы. Поэтому мы пока вынуждены рассматривать соотношение деятельности, познания и бытия в общем плане.

Во-вторых, не принято сейчас говорить о логике, не уточняя, о какой из трех идет речь: диалектической, математической или традиционной формальной. Нашему пониманию общей логики наиболее близко такое понимание логики диалектической, когда ее рассматривают не как отражение какой-то ступени познания и не как часть теории познания (хотя с точки зрения гносеолога последнее и оправдано, но не эта ее функция определяет специфику логики), а как нечто изоморфное целостному учению о всеобщих структурах бытия и познания.

132


Математическая логика возникает в результате применения математических методов к логическим проблемам. Применение математических методов (не обязательно в рамках современной математической логики) в методологии порождает новую дисциплину: технологию познания, где методология переходит от общей программы к детальному программированию. Традиционная формальная логика исторически представляла собой конгломерат логических, психологических и гносеологических сведений. Ее логическая часть в настоящее время ассимилируется с разных позиций общей (диалектической) и математической логиками.

Применение математических методов в принципе возможно и к проблемам диалектической логики, но пока еще последняя не готова к этому, предстоит еще немало поработать над превращением ее в систему отчетливых знаний на качественном уровне. Подчеркнем еще раз, что мы не отрицаем роли диалектической логики как интуитивного искусства разума, но это скорее предчувствие логики, а не логика как наука, и мы не можем согласиться с тем, что из преувеличенной боязни формализации и «омашинивания» ей всегда следует остаться на уровне общей культуры мышления.

а2. Непосредственным аналогом системы категорий является последовательность их как ступенек познания. Этот аналог вполне объективен, поскольку законы познания непроизвольны, и объективен не только внешний субъекту объект, но и отношение между субъектом и объектом. Ступеньки познания, фиксированные в языке науки, в свою очередь отражают последовательность общих действий субъекта, осваивающего объект. Категории выступают как ступеньки деятельности, и эта их последовательность — уже более опосредованный аналог системы категорий. Далее, как было показано выше, категориальные отношения субъекта к объекту являются проявлением категориальных отношений между любыми объектами. Если субъект движется от познания следствия к познанию причины, то это возможно только потому, что между объектами существуют отношения причины и следствия.

Но в какой форме эти категориальные отношения между любыми объектами могут быть даны сознанию? И как относятся друг с другом категориальные зависи-

133

мости в познании и деятельности, с одной стороны, и в отношениях между любыми объектами, с другой? На эти вопросы мы сможем ответить после рассмотрения проблемы множественности систем категорий.



Пока же отметим, что единство онтологии и гносеологии проявляется двояко: только начиная с гносеологии мы можем выйти к онтологии, но онтология затем обосновывает гносеологию; категории определяются как ступеньки познания, а познавательные операции — по их направленности на познание соответствующих категориальных сторон264. Что касается логики, то она совпадает с онтологией в том смысле, что каждая логическая структура не только отражает тип деятельности субъекта с объектом, но реализуется или в принципе может быть реализована в структурах взаимодействия объектов.

в. Множественность систем и понятие базовой системы

в1. Предыдущие рассуждения о единстве онтологии, гносеологии и логики в системе категорий носили достаточно общий характер, и это не случайно. Дело в том, что мы пока еще не определили предмет нашей системы, говоря о познании вообще и объекте вообще. Следует отказаться от претензии на построение единственно возможной системы, которая автоматически объявляет все другие системы ложными. Если система категорий строится на материале познания вообще, то практически это означает, что в целом она является плодом авторского конструирования, а ее рациональные моменты (число которых зависит от уровня интуиции и эрудиции ав-

264 Нам могут предложить другой путь исследования категорий: прямо начать с изучения их генезиса в процессе деятельности. Принятый нами подход состоит в том, что генезис (прошлое) изучается с позиций знания результата (настоящего), а данный результат среди бесконечности настоящих событий выбирается с позиций цели (будущего). Имея достаточно ясное, хотя и не абсолютно отчетливое представление о цели систематизации категорий, т. е. значимости системы категорий в оптимально организованной человеческой деятельности, мы стремимся сначала получить отчетливую систему результатов (категорий), а потом уже доводить до отчетливости знание об условиях, порождающих эти результаты. Если же начать прямо с условий, то у нас не будет ни отчетливого исходного языка для работы, ни критерия выбора интересующих нас условий из бесконечности «условий» вообще.

134

тора) все равно отражают движение мысли во вполне определенных научных предметах (в биологии, математике, политэкономии и т. д. или даже в исследованиях отдельных научных проблем). Если система категорий прямо строится на исследовании научного предмета определенного типа (допустим «Капитала»), то она не может претендовать на отражение категориального каркаса познания в целом. В различных типах знания, при решении различных познавательных задач, одни категориальные ступени выходят на первый план, а другие практически опускаются, что обусловливает различие категориальных структур, «категориальных физиономий» разных научных текстов.



Следовательно, можно строить разные системы категорий, которые будут отражать категориальные каркасы структур знания, образующихся при решении различных познавательных задач. В одной из них определяющими будут, скажем, категории развития, в другой-категории отражения, в третьей — детерминации, в четвертой — целевого подхода и т. д. и т. п. Важно только, во-первых, ясно осознать, что именно описывает та или иная система, и, во-вторых, сформулировать принцип вывода категорий, отражающих их действительную субординацию в познании соответствующего предмета. Как правило, вместо выполнения второго требования, в том случае, когда берется для исследования определенная группа категорий, то начинают просто излагать все подряд об этих категориях без всякой последовательности (все о развитии, все о причинности, все о непрерывности и т. д.).

Но не приведет ли признание множественности систем к плюрализму, к «бессистемной систематизации» (все, мол, хорошо в каком-то отношении)? Нет, если мы укажем принцип субординации этих различных подходов. Различные системы категорий могут быть субординированы только в том случае, если их исходные понятия будут субординированы, определены друг через друга и, в конечном счете, через какой-то,единый для них минимум неопределяемых понятий в какой-то единой системе. Эта исходная или базовая система должна дать общий язык для построения других систем, без чего построение многих отдельных систем действительно приведет к еще худшей бессистемности. Задача этой работы

135

состоит в предложении возможного варианта такой базовой системы.



в2. Но откуда же эту систему взять? В истории познания конкретных явлений она не дана, поскольку никто еще на практике не ставил себе задачи последовательно рассмотреть один и тот же предмет с точки зрения всех известных современной науке всеобщих категорий. В истории философии, как уже было показано, такая последовательность также не зафиксирована. Чтобы не обрекать себя на угадывание и «подкрепление» своих догадок отдельными примерами из различных областей науки, остается построить модель, идеальный предмет, отражающий следующую возможную ситуацию: пусть дан любой новый предмет, требуется проследить последовательность его познания с точки зрения всех всеобщих категорий, известных в настоящее время (от утверждения о существовании предмета, от «мелькающих впечатлений» о нем до знания его как направлено развивающейся системы). В истории познания существуют ситуации, более близкие к этой модели (история исследования гена, рефлекса) и более далекие от нее (изучение электромагнитного взаимодействия), но абсолютно идентичной ситуации не дано. Поэтому базовая система является скорее проектом возможного полного и системного категориального пути» познания любого нового предмета, чем точной копией имеющихся фактов истории познания265.

в3. Разумеется, исходное знание о различных смыслах категориальных терминов берется в результате изучения различных областей науки, в которых эти смыслы функционируют. Но экспликация их и указание места каждому, как ступеньки познания, совершается только в рамках описанной выше модели.

Все категории, активно функционирующие в современной науке, делятся на две группы: исходный минимум неопределяемых категорий266, который может быть

265 В оправдание такого подхода вспомним известные слова Гегеля: «...философия должна быть не рассказом о том, что совершается, а познанием того, что в нем истинно» (Гегель. Соч., т. 6, стр. 19).

266 «В этом мире, чтобы перейти от логической схемы к делу, всегда приходится какое-то звено объявлять далее неанализируемым». (Б. Г. Кузнецов. Этюды об Эйнштейне. М., 1965, стр. 330).

136


представлен как описание начала познания любого нового предмета, и все остальные категории. Все категории второй группы должны быть расположены друг за другом так, чтобы каждая последующая, определяясь через комбинацию предыдущих, отражала бы такой шаг познания, который невозможен без предыдущих шагов и без которого невозможны шаги последующие. (Информативность определения и заключается в том, что новый термин говорит о новом различии и в то же время о принадлежности этого нового элемента к определенному классу, множеству). Определения категорий в базовой системе носят функциональный характер, т. е. они отличаются друг от друга по специфической функции в процессе познания. Общий характер движения мысли в процессе выведения категорий может быть определен как восхождение от абстрактного к конкретному; каждая последующая категория более конкретно описывает предмет, а их система в целом суть самое конкретное описание самого абстрактного уровня знаний о любом объекте нашего опыта.

Выводимые категории в свою очередь оказались разбитыми на две группы. Основанием деления явилось то, что последовательность одной группы (рассмотренной в IV—V главах) имеет более или менее приблизительные аналоги в современном познании (изучение предмета от знания его определенности к знанию обусловленности), а последовательность категорий другой группы (рассмотренной в III главе) таковых не имеет. В последнюю группу вошли категории, отражающие такие стороны объекта, совокупность которых известна современному исследователю до начала изучения любого нового предмета (то, что предмет существует в пространстве и времени, изменяется и обладает устойчивостью и т. д.). Конечно, в отношении отдельных сочетаний категорий этой группы можно проследить аналоги в современном познании: показать, как мысль идет от изучения устойчивости предметов к познанию их изменения, как производится исследование предметов с «выключенным» и «включенным» временем и т. д. Как иллюстрации мы соответствующие данные использовали. Но полностью аналог последовательности категорий этой группы дан, видимо, в филогенезе и онтогенезе становления категориального аппарата человеческого по-

137

знания. Хотя исследования такого рода в отношении онтогенеза ведутся в школе Ж. Пиаже, а некоторые данные относительно филогенеза дает история становления языка и мышления, но сколько-нибудь целостная картина становления категорий «уровня данности» современной наукой еще не получена.



Предлагаемая базовая система заведомо не является полной: ни формально, ни по содержанию. Мы не исследовали возможные ответвления и порождаемые ими комбинации категорий, отходящие от избранной нами основной «магистрали» (но, как правило, отмечали их возможность), сознательно стремясь избежать излишней громоздкости и усложненности этого первого варианта. Основная задача на этом этапе состоит в том, чтобы получить четкие определения основных категорий, обеспечивающие дальнейшую работу с ними на уровне современных научных требований. Выработка исходного языка в науке, может быть, и скромная, но достаточно необходимая и трудная задача (легкой она кажется лишь тем, кто привык с легкостью владеть эмоциональным языком публицистической прозы).

Наличие базовой системы дает возможность соотнести друг с другом различные категориальные комплексы. Множественность, таким образом, не переходит в плюрализм, ибо монизм—это единство, а не единственность. К каждой отдельной категории можно приложить все другие категориальные знания, каждая последующая категория конкретизирует предыдущие и дает возможность построения более богатых теорий предыдущих категорий. Возможны не только теории развития, отражения, систем, но и всех других категорий. Синтез этих более богатых теорий в единую систему превратит очень бедную и абстрактную базовую систему, призванную пока выполнять роль минимального словаря категориальных исследований, в разветвленный каркас системы человеческих знаний в целом. Такова, на наш взгляд, более отдаленная перспектива.

в4. Каков же онтологический аналог базовой системы? Каждая система категорий имеет свой онтологический аналог. Им является общая структура того среза объекта, того предмета, который изучается при решении познавательной задачи данного типа. Например, онтологическим аналогом системы категорий, отражающей

138


изучение развития предмета, будет процесс реализации его сущностных возможностей во взаимодействии со средой и становления новой сущности в этом взаимодействии. Последовательность категорий здесь будет замкнута понятиями сущности—явления. Эта последовательность может быть найдена как путем изучения истории познания (гносеологически), так и путем изучения истории самих объектов (онтологически).

Но, во-первых, биолог, изучающий сущность развития жизни, или социолог, изучающий сущность развития общества, не ставят себе задачи выделить всеобщий каркас этих конкретных процессов развития. Такую задачу ставит себе методолог, который все же непосредственно изучает не сами эти процессы, а их отражение в трудах представителей соответствующих наук.

Во-вторых, в системах такого рода можно указать последовательность фигурирующих в них категорий, но не определить друг через друга все всеобщие понятия. Это очевидно, так как, с одной стороны, в системах, отражающих отдельные стороны всеобщей структуры объекта (развитие или что-либо другое) не даны все категории (этим отчасти объясняется бедность набора категорий в наших учебниках), а с другой — попытки выведения категорий из понятий, взятых, так сказать, из любого пункта познавательного процесса, неизбежно приводят к весьма усложненным построениям. Говорят, что можно построить систему категорий, исходя из любого минимума. В принципе, да. Но, если, например, брать в качестве исходных такие сложные и синтетические категории, как сущность, то осознание понятий, подразумеваемых при этом, сразу же покажет, насколько громоздким будет этот кажущийся исходным минимум.

В-третьих, не во всех системах имеет место такое же отношение гносеологического и онтологического аналогов как в примере, рассмотренном выше. В базовой системе удается охватить все категории (во всяком случае это достижимо в принципе) и вывести более сложные из более простых, четко указав при этом принцип вывода. Эта система категорий непосредственно отражает последовательность познания всеобщих сторон любого объекта в той возможной ситуации, когда исследователь ставит себе задачу изучить данный предмет с точки зрения всех известных всеобщих характеристик,

139.

начиная с констатации его существования. Такая ситуация вполне представима для познающего человека. Но что является ее онтологическим аналогом в отношениях между любыми объектами?



Можно было бы сказать, что таким аналогом является информационная сторона взаимодействия любых объектов. И до определенного пункта это справедливо. Действительно, в основе любого взаимодействия лежит такое, например, поведение взаимодействующих предметов, которое возможно лишь на основе их взаимного отождествления и различения (которое у человека может стать сознательным). Но отнюдь не любой объект ведет себя так, как если бы он был способен отражать причину действий или сущность другого, взаимодействующего с ним объекта. Следовательно, для перехода к познанию причины, сущности и многих других категорий, имеющих место в человеческом познании, мы не можем найти актуально реализуемого аналога в отношениях между любыми объектами. Остается, на наш взгляд, один выход: признать таким аналогом возможную последовательность информационных отношений между взаимодействующими объектами, которая, во-первых, может быть реализована не только человеком (но и другой информационной системой естественного или искусственного происхождения, достигшей соответствующего уровня развития) и, во-вторых, вытекает из- действительных последовательностей, реализуемых любыми объектами.

Итак, сложный онтологический аналог возможной гносеологической ситуации... Не слишком ли много гипотетического? Но ведь любое создание нового — изобретение, творчество, проектирование—это и есть реализация возможностей, если это действительно реальные возможности. А чисто эмпирическое описание существующего— подготовительная работа для такой реализации.

с. Критерий истинности

Споры об истинности тех или иных определений категорий и различных систем в целом не прекратятся до тех пор, пока не будут ясно осознаны критерии истинности. Поскольку мы не говорим уже о системе, отражающей бытие и познание вообще, то не стоит ограни-

140

чиваться и ссылкой на практику вообще, но следует более конкретно проанализировать процедуру проверки категориальных знаний.



Самым первым требованием является фиксация предмета (не бесконечного объекта), которому должно соответствовать то или иное категориальное знание. Для решения разных задач исследователь может занять разные позиции и потому в одном и том же объекте увидеть разные предметы. Соответствует ли его видение поставленной задаче, которая отражает определенное объективное отношение субъекта к объекту? Если да, то затем уже можно смотреть, как сумел реализовать исследователь верную позицию267. Проверка истинности базовой системы также должна начаться с оценки верности сформулированной нами задачи, что привело к построению описанного выше идеального предмета исследования.

Допустим, что наша задача сформулирована правильно, т. е. соответствует объективным потребностям познания. Дальнейшая проверка соответствия построений базовой системы ее предмету осложняется тем, что этот предмет является возможной ситуацией, которая лишь в некоторых, так сказать, контрольных пунктах совпадает с категориальными последовательностями, действительно имевшими место в истории и современном состоянии познания. Следовательно, в нашем случае особую роль приобретают интуиция и гипотетико-дедуктивный ход мысли. Рассмотрим характер непосредственной (там, где это оказалось возможным) и опосредованной про-

267 Такая же ситуация имеет место и в других науках. Поясним это с помощью следующего рассуждения о систематизации некоторых понятий психологии. «...Совокупность понятий, включенных в раздел «Познавательные процессы», можно без большой ошибки представить в виде линии: ощущения — восприятие —• представление — мышление. Такая систематизация, по мысли ее авторов, исходит из генезиса отображенных в этих понятиях психических явлений... Оправдана или нет такая линия? Она может быть относительно верной, если воспользоваться ею для описания хода решения некоторого класса познавательных задач человеком, имеющим развитую психику. Она достаточно точно отображает этапы познания, например, какой-либо незнакомой вам вещи в том виде, в котором они представляются в самонаблюдении... Но задача психологии не сводится к описанию самонаблюдений. Она состоит во вскрытии их психологического механизма. Для этой цели данная линия совсем не пригодна». (А. Я. Пономарев. Психика и интуиция. М., 1967, стр. 190—191).

141


верки, а также их соотношения в ходе проверки истинности базовой системы.

Следует отличать проверку истинности неинтерпретированной дедуктивной системы как возможности и проверку ее в определенных условиях интерпретации на соответствие вполне определенной действительности. В первом случае истинность системы будет доказана, если ее исходные посылки истинны, а ход ее построения непротиворечив. В самом деле, это показывает, что при заданных условиях система может быть реализована. Заданы ли эти условия и как они могут быть заданы — ответ на эти вопросы не входит в задачу проверки истинности системы как возможности. Умозрение на уровне гипотетико-дедуктивного метода отличается от натурфилософского умозрения именно тем, что остается в мире возможностей, не претендует на соответствие своих построений определенной действительности до их интерпретации. Та или иная интерпретация не доказывает «еще раз» истинности теории, но доказывает ее истинность в данных условиях. Интерпретация позволяет убедиться, что в специфической «плоти» не произошло изменений, приводящих к качественному изменению общего «скелета». Подтверждение теории относительности, например, при проектировании аппаратов для получения частиц с очень большими скоростями, рассчитанными по релятивистским формулам, показало, что и в этих объектах можно выделить предмет, которому адекватна теория относительности, но сама теория, именно как теория, была доказана раньше и независимо от таких подтверждений.

Ошибки начинаются там, где идеалисты не желают «унижаться» до интерпретации своих построений на бренную действительность и хотят удовлетвориться одним только критерием «внутренней связности»268, а материалисты-метафизики для теории любого уровня требуют однозначного подтверждения «фактами». Между тем на примере нашей темы как раз очень хорошо можно показать, что «факты», взятые сами по себе, ровным счетом ничего не доказывают. Допустим, мы решили проследить в истории науки категориальную последова-

268 Т. И. X и л л. Современные теории познания, М., 1965, стр.92—93.

142

тельность познания бесконечности. «Познание бесконечности,— утверждает философ А,— идет от признания актуальной бесконечности к потенциальной. Проследите ход мысли от Кеплера к Гауссу». «Что Вы,—возражает ему философ В,—проследите ход мысли от Гаусса к Кантору, и Вы убедитесь в обратном». «Нет,— не соглашается А,— лучше Вы посмотрите, как от признания актуальной бесконечности Кантором конструктивисты вновь идут к потенциальной бесконечности». «Вы оба не правы,— синтезирует диалектик С. — Эти факты подтверждают закон отрицания отрицания».



Факты могут подтвердить что-либо в том случае, когда система фактов будет сопоставлена с системой теоретических положений269. Но ведь последняя-то должна быть построена до сверки с системой фактов, т. е. гипотетико-дедуктивно. В ходе этого построения сверка с эмпирией может лишь отметать ложные шаги, т. е. опровергать, а не подтверждать270.

Исходные положения системы и общее направление дальнейшего вывода, общие контуры системы угадываются интуитивно. Это та интуиция, которая, говоря словами Бурбаки, заключается «в непосредственном угадывании (предшествующем всякому рассуждению) нормального положения вещей»271, которая «близка к тому моменту музыкального творчества, о котором говорил наиболее любимый Эйнштейном и наиболее конгениаль-

269 Между тем в нашей литературе мы еще можем встретить утверждения такого рода: «...Когда мы выдвигаем положение о познаваемости мира как всеобщее положение, мы доказываем его примерами (подчеркнуто нами— В. С.) из физики, химии, биологии, общественных наук, повседневной жизни и т. д. (М. Н. Руткевич. Практика как критерий истинности знаний. Сб. «Практика — критерий истины в науке». М., 1960, стр. 31). Ср. это утверждение с ленинскими требованиями к доказа7ельству философских положений (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 86, 316).

270 Позитивисты пришли к полному отрицанию подтверждающей силы фактов, полагая, что количество примеров, подтверждающих закон и отсутствие его опровержений, подтверждает только нашу возрастающую уверенность в его истинности, но не дает достоверного знания (см.: R. С а г n a p. Testability and Meaning. „Readings in Philosophy of Science", N.-I., 1952, p. 48—49).Такой вывод — не результат злокозненности идеалистов, но прямое следствие проверки истинности на соответствие объекту вообще вместо сопоставления определенной системы знаний с определенным уровнем реальности.

271 Н. Бурбаки. Архитектура математики. В книге «Очерки по истории математики». М., 1963, стр. 253.

143


ный ему по духу композитор—Моцарт... «когда в одно мгновенье слышишь всю, еще не написанную симфонию»272. Дальнейшее развитие интуитивно найденных принципов осуществляется дедуктивно. Бесспорно, что и в процессе интуитивного угадывания, и в процессе вывода исследователь все время обращается к эмпирии, к истории и современному состоянию науки, иначе и интуиция и дедукция будут лишены корней. Но эмпирия здесь только стимулирует интуицию и дедукцию, не являясь пока решающей инстанцией, определяющей главное направление движения мысли.

Действительно, если выводится такая последовательность категорий, которая полностью никогда не реализовалась в опыте научного познания, то философ оказывается в положении, аналогичном тому, в котором находится геометр, стремящийся проверить правильность постулата Евклида о параллельных прямых: непосредственная проверка его невозможна, поскольку мы не можем продолжать прямые до бесконечности. В таких случаях прибегают к опосредованной проверке, т. е. с реальностью сверяют следствия, вытекающие из положений, недоступных непосредственной проверке. Получается такая картина: в тех пунктах, где дедуктивно развиваемая система дает следствия, имеющие прямые аналоги в истории познания, предпринимается их не- посредственная сверка.

Если эти отрезки, на которых движение дедукции и эмпирическое развитие совпадают, укладываются в рамки системы в целом, вытекают из предшествующих положений и дают основание для вывода последующих, то тем самым проверяется истинность системы в целом (т. е. с фактами сопоставляются не отдельные кусочки теории, но вся система).

С другой стороны, проверенная таким путем полная система начинает служить эталоном для проведения сравнительного категориального анализа в различных научных текстах.

Оказывается, что в разных типах научного знания имеет место различная категориальная структура движения мысли (это будет прослежено на наших «сквозных» примерах).

272 Б. Г. Кузнецов. Этюды об Эйнштейне. М., 1965, стр. 278.

144

И, наконец, чрезвычайно важна функциональная проверка: действительно ли предлагаемая базовая система может служить исходным общим языком для более конкретных категориальных исследований, помогут ли выведенные в ней положения решать соответствующие методологические задачи273.



d. Базовая система и материя

d1. Базовая система категорий непосредственно описывает возможный инвариант полного категориального познания любого объекта, которое отражает систему действий, с помощью которых субъект может осваивать любой объект. Опосредованно базовая система категорий дает наиболее полное описание атрибутов, всеобщих характеристик любого объекта, т. е. материи274. Таким образом, отказавшись от претензий на единственность, мы не утратили той возможности, что исходная система категорий, выступающая в качестве общего языка для других систем, описывает именно материю как нечто инвариантное в любом предмете. В то же время система категорий приложима и к явлениям сознания (которые также имеют и качество, и структуру, и сущность, и — в том числе — пространство и время, если придавать этим понятиям всеобщий, а не частный физический смысл)275. Следует ли отсюда, что она относится не к материи, а к бытию или реальности (если принять, что последние понятия объединяют материю и сознание вместе)? Ответив на этот вопрос положительно, мы утратили бы ту основу (отношение субъекта к объекту), на которой строится система, исключили бы основной вопрос

273 «Можно узнать правильность принципа по легкости, с которой он устраняет путаницу, возникающую из-за употребления ошибочных принципов» (П. Дюгем).

274 Уже было показано, что в отношении всеобщего «мир в целом» и его мельчайшая частица, материя, и любой материальный объект тождественны по объему.

275 «Если теория систем должна обладать полной общностью, то она должна изучать и системы понятий. Я полагаю, что стремление отыскать общие принципы, применимые как к понятиям, так и к конкретным системам, представляет собой одно из самых многообещающих направлений науки о системах» (Р. А к о ф. Общая теория систем и исследование систем как противоположные концепции науки о системах. Сб. «Общая теория систем». М., 1966, стр. 79). Сказанное тем более относится к полной системе всеобщих категорий.

145


философии, как необходимую предпосылку построения системы категорий. Система категорий описывает именно материю, но понимаемую так, что в определенном отношении она включает в себя познание как частный случай и высшую форму своего развития. Если мы докажем возможность такого подхода, то одновременно сохраним противоположность субъекта и объекта, как предпосылку и основу построения системы категорий, и устраним эту противоположность как абсолютно абсолютную, ведущую к дуализму, т. е. действительно применим всеобщее ко всему.

Мы имеем подлинно философское ленинское определение материи. Однако сила традиции настолько велика, что случаи отождествления материи с веществом, физическим276, а материального объекта с вещью, понимаемой как тело, остаются достаточно частым явлением. Мы убеждены, что, если исключить возможные неверные толкования признаков, входящих в содержание ленинского понятия материи, которые чаще всего подсказываются именно этой традицией277, то высказанный в предыдущем абзаце взгляд будет прямо следовать из определения материи, данного Лениным. Чтобы обосновать это, попробуем доказать ряд тезисов о материи и сознании. Напомним сначала ленинское определение:

«Материя — есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них»278. Или еще более кратко: «...понятие материи... не означает гносеологически ничего иного, кроме как: «объективная реальность, существующая независимо от человеческого познания и отображаемая им» 279. Таким образом, содержание понятия материи ис-

276 Мы употребляем термин «вещество» не для обозначения вида физического (наряду с полем), но в качестве синонима физического в широком смысле этого, слова.

277 Живучесть этой традиции объясняется непререкаемым авторитетом «весомого и зримого» физического по сравнению с философской «словесностью». Это трт же корень, из которого выросло однобокое понимание опыта: совокупность вещей заслоняет систему отношений людей друг к другу и вещам; воистину «хищные вещи века»...

278 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 131.

279 Там же, стр. 276.

урбаки. Архитектура математики. В книге «Очерки по истории математики». М., 1963, стр. 253.

143

ный ему по духу композитор—Моцарт... «когда в одно мгновенье слышишь всю, еще не написанную симфонию»272. Дальнейшее развитие интуитивно найденных принципов осуществляется дедуктивно. Бесспорно, что и в процессе интуитивного угадывания, и в процессе вывода исследователь все время обращается к эмпирии, к истории и современному состоянию науки, иначе и интуиция и дедукция будут лишены корней. Но эмпирия здесь только стимулирует интуицию и дедукцию, не являясь пока решающей инстанцией, определяющей главное направление движения мысли.



Действительно, если выводится такая последовательность категорий, которая полностью никогда не реализовалась в опыте научного познания, то философ оказывается в положении, аналогичном тому, в котором находится геометр, стремящийся проверить правильность постулата Евклида о параллельных прямых: непосредственная проверка его невозможна, поскольку мы не можем продолжать прямые до бесконечности. В таких случаях прибегают к опосредованной проверке, т. е. с реальностью сверяют следствия, вытекающие из положений, недоступных непосредственной проверке. Получается такая картина: в тех пунктах, где дедуктивно развиваемая система дает следствия, имеющие прямые аналоги в истории познания, предпринимается их не- посредственная сверка.

Если эти отрезки, на которых движение дедукции и эмпирическое развитие совпадают, укладываются в рамки системы в целом, вытекают из предшествующих положений и дают основание для вывода последующих, то тем самым проверяется истинность системы в целом (т. е. с фактами сопоставляются не отдельные кусочки теории, но вся система).

С другой стороны, проверенная таким путем полная система начинает служить эталоном для проведения сравнительного категориального анализа в различных научных текстах.

Оказывается, что в разных типах научного знания имеет место различная категориальная структура движения мысли (это будет прослежено на наших «сквозных» примерах).

272 Б. Г. Кузнецов. Этюды об Эйнштейне. М., 1965, стр. 278.

144


И, наконец, чрезвычайно важна функциональная проверка: действительно ли предлагаемая базовая система может служить исходным общим языком для более конкретных категориальных исследований, помогут ли выведенные в ней положения решать соответствующие методологические задачи273.

d. Базовая система и материя

d1. Базовая система категорий непосредственно описывает возможный инвариант полного категориального познания любого объекта, которое отражает систему действий, с помощью которых субъект может осваивать любой объект. Опосредованно базовая система категорий дает наиболее полное описание атрибутов, всеобщих характеристик любого объекта, т. е. материи274. Таким образом, отказавшись от претензий на единственность, мы не утратили той возможности, что исходная система категорий, выступающая в качестве общего языка для других систем, описывает именно материю как нечто инвариантное в любом предмете. В то же время система категорий приложима и к явлениям сознания (которые также имеют и качество, и структуру, и сущность, и — в том числе — пространство и время, если придавать этим понятиям всеобщий, а не частный физический смысл)275. Следует ли отсюда, что она относится не к материи, а к бытию или реальности (если принять, что последние понятия объединяют материю и сознание вместе)? Ответив на этот вопрос положительно, мы утратили бы ту основу (отношение субъекта к объекту), на которой строится система, исключили бы основной вопрос

273 «Можно узнать правильность принципа по легкости, с которой он устраняет путаницу, возникающую из-за употребления ошибочных принципов» (П. Дюгем).

274 Уже было показано, что в отношении всеобщего «мир в целом» и его мельчайшая частица, материя, и любой материальный объект тождественны по объему.

275 «Если теория систем должна обладать полной общностью, то она должна изучать и системы понятий. Я полагаю, что стремление отыскать общие принципы, применимые как к понятиям, так и к конкретным системам, представляет собой одно из самых многообещающих направлений науки о системах» (Р. А к о ф. Общая теория систем и исследование систем как противоположные концепции науки о системах. Сб. «Общая теория систем». М., 1966, стр. 79). Сказанное тем более относится к полной системе всеобщих категорий.

145

философии, как необходимую предпосылку построения системы категорий. Система категорий описывает именно материю, но понимаемую так, что в определенном отношении она включает в себя познание как частный случай и высшую форму своего развития. Если мы докажем возможность такого подхода, то одновременно сохраним противоположность субъекта и объекта, как предпосылку и основу построения системы категорий, и устраним эту противоположность как абсолютно абсолютную, ведущую к дуализму, т. е. действительно применим всеобщее ко всему.



Мы имеем подлинно философское ленинское определение материи. Однако сила традиции настолько велика, что случаи отождествления материи с веществом, физическим276, а материального объекта с вещью, понимаемой как тело, остаются достаточно частым явлением. Мы убеждены, что, если исключить возможные неверные толкования признаков, входящих в содержание ленинского понятия материи, которые чаще всего подсказываются именно этой традицией277, то высказанный в предыдущем абзаце взгляд будет прямо следовать из определения материи, данного Лениным. Чтобы обосновать это, попробуем доказать ряд тезисов о материи и сознании. Напомним сначала ленинское определение:

«Материя — есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них»278. Или еще более кратко: «...понятие материи... не означает гносеологически ничего иного, кроме как: «объективная реальность, существующая независимо от человеческого познания и отображаемая им» 279. Таким образом, содержание понятия материи ис-

276 Мы употребляем термин «вещество» не для обозначения вида физического (наряду с полем), но в качестве синонима физического в широком смысле этого, слова.

277 Живучесть этой традиции объясняется непререкаемым авторитетом «весомого и зримого» физического по сравнению с философской «словесностью». Это трт же корень, из которого выросло однобокое понимание опыта: совокупность вещей заслоняет систему отношений людей друг к другу и вещам; воистину «хищные вещи века»...

278 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 131.

279 Там же, стр. 276.

146

черпывается двумя признаками: быть объективной реальностью, т. е. .существовать независимо от сознания, и быть данной дознанию, отображаемой и познаваемой им.



1. Утверждение о существовании материи независимо от сознания и вне его не означает, соответственно, что материя независима от сознания во всех отношениях и что она внеположна сознанию в физическом пространстве.

Если настаивать на независимости материи от сознания во всех отношениях, то пришлось бы признать нематериальной всю ноосферу, т. е. область космоса, так или иначе испытавшую влияние человека и его интеллекта. Когда Маркс говорил о машинах, железных дорогах и т. п., что «все это — созданные человеческой рукой органы человеческого мозга; овеществленная сила знания»280, то он, разумеется, не имел в виду их нематериальность. Материя независима от сознания только в одном определенном отношении, в том, что она существует независимо от того, отражается ли она сознанием; как и любая система, производящая потенциальную информацию, существует независимо от того, становится ли эта информация актуальной для какой-либо другой системы.

Материя существует вне сознания лишь в том смысле, что она не есть сознание; попытаться провести границу в физическом пространстве между объективной реальностью и нефизическим идеальным было бы нелепо; в самом деле, где в таком случае начинается материя: за пределами мозга? за пределами доминантного очага возбуждения? за пределами неуловимой духовной субстанции, которая как-то должна граничить с физиологическим?

2. Материей является не только то, что дано ощущению, но все, что так или иначе может отражаться сознанием.

Контекст «Материализма и эмпириокритицизма» показывает, что термин «ощущение» употребляется Лениным в определении материи в широком смысле, как синоним сознания, мышления в целом (сравним два приведенных

280 К. Марк с. Из неопубликованных рукописей. «Большевик: 1939, № 11—12, стр. 63.

147

выше определения)28'. Если же мы захотим понимать термин «ощущение» буквально, то придется считать нематериальным как все то, что находится за чрезвычайно узким диапазоном человеческих органов чувств, так и то, что может быть познано лишь силой абстракции. Но тогда возникает вопрос: если, например, стоимость или непосредственно невоспринимаемые общественные отношения не материальны, то каковы же они? Кажется, в мире ничего нет кроме материи и сознания. Следовательно, если не материальны, то духовны. Кроме того, было бы совершенно нелогичным определять философское понятие материи, противопоставляя ему частное психофизиологическое понятие ощущения. В определении материи сознание может пониматься только во всеобщем философском смысле, т. е. как идеальное, а не как определенная частная форма отражения282.



С позиций, высказанных в этих двух тезисах, легко опровергнуть тех, кто, сравнивая марксовский материализм с метафизическим, пытается доказать, что марксизм... не является материализмом. В. Гитерман приводит с этой целью следующие аргументы: 1) Маркс отказывается рассматривать действительность только как объект в отрыве от деятельности субъекта, как это делали все предшествующие материалисты (т. е. признает и учитывает активное влияние человека и его сознания на объективный мир); 2) сущность основных категорий экономического учения Маркса является духовной, ибо сам Маркс говорит, что, например, стоимость не содержит в себе ни одного атома вещества природы и не может быть обнаружена путем физического или химического анализа283. Без сделанных выше уточнений мы могли бы противопоставить этому только эмоциональное несогласие.

281 См. также: В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 149— 152, 275 и др.

282 Частной форме отражения будет противостоять и частный вид материи. Так получается, например, у Ф. Франка, который вообще предлагает отбросить философское понятие материи и употреблять этот термин лишь в обыденном смысле, т. е. только для обозначения того, что можно непосредственно ощутить, измерить, взвесить и т. д. (См.: Ph. Frank. Foundations of Physics. International Encic-lopedia of United Science. Vol. № 7, 1946, p. 29—30). Но значение ленинского определения именно в том и состоит, что в нем отчетливо осознана философская специфика понятия материи.

283 В. Кешелава. Миф о двух Марксах, М., 1963, стр. 54.

148

3. Вещество, физическое не имеет никаких философских преимуществ перед другими частными видами материи284.



Материализм всегда стремился к научному объяснению мира. К такому объяснению, которое не нуждается в «гипотезе» о божественном вмешательстве. Но в то же время уровень материалистической философии отражает уровень науки своего времени, т. е. разделяет не только его достижения, но и слабости. Попытка объяснить мир из единого фундамента — неискоренимая потребность науки, а соблазн объявить этим фундаментом нечто наиболее исследованное и наиболее захватившее умы и потребности современников — сильный соблазн. Стремление свести материю к физическому — это отражение того реального факта, что физический мир исследован больше других форм и аспектов материи, а физический комплекс наук остается самым развитым и заслуженным комплексом.

Мощный рывок, сделанный биологией, развитие кибернетики, жизненная необходимость развития наук об обществе и отношении человека к миру, превращение науки (социального организма, а не просто совокупности орудий) в непосредственную производительную силу — все это способствует философской переориентации с частичного на целое и глубокому осознанию философского смысла ленинского определения материи. «Веществовизм» в настоящее время есть выражение противоположности «здравого смысла» новому «странному миру». И «абсурдно утверждать, что атом, состоящий из элементарных частиц, является больше материей, объективной реальностью, чем живое существо»285.

Процесс осознания подлинной всеобщности понятия материи идет, но все вытекающие из него выводы еще не сделаны. Например, В. И. Свидерский верно отмечает, что «Прежде под конкретным понимали то объективное, что непосредственно воспринимается органами чувств, что локализовано в пространстве и времени, что

284 Учитывая силу традиции, с которой приходится бороться,, можно было бы сформулировать этот тезис и резче: материя не тождественна веществу. Но для доказательства такого тезиса достаточно прочитать ленинское определение материи.

285 П. В. К о п н и н. Введение в марксистскую гносеологию. Киев, 1966, стр. 42.

149


человек видит и осязает и т. д. Однако мы знаем теперь, что не всякое конкретное материальное (подчеркнуто нами.— В. С.) явление обладает последними признаками... конкретным является не только стол, на котором мы пишем, но и космические частицы, электромагнитное, гравитационное и ядерное поля, физический вакуум, белковое тело, классовая борьба в антагонистическом обществе, акт мышления и т. д.»286. Относится ли эта переоценка только к конкретности, или также и к материальности? Материальны ли все указанные явления? Материальна ли классовая борьба только как совокупность процессов или же и как определенная структура, система отношений? Материален ли в каком-нибудь отношении акт мышления? Предлагаемые нами ответы будут даны в изложении следующих тезисов.

4. Материя не тождественна вещи.

Если употреблять термины «вещь», «свойство» и «отношение» в их всеобщем смысле (см. III, А, е), то материя— вещь, а ее атрибуты — движение, пространство, время и т. д.— свойства... В этом смысле правильно сказать, что движение, например, не есть материя, но оно материально287. Однако неверно считать этот смысл единственно возможным, поскольку в других отношениях вещь, свойство и отношение, будучи всеобщими категориями, «меняются местами», т. е. предмет, выступающий в одной системе как вещь, в другой будет свойством и т. д.288. Поскольку свойства и отношения ничуть не менее чем вещи являются объективной реальностью и даны сознанию, то они также попадают под понятие материи. В системе категорий, где определяемой вещью будет материя, ее атрибуты — свойства, но в теории любого из этих атрибутов (развития, отражения и т. д.), атрибуты выступают как вещь. Это определяется не точкой зрения исследователя, но тем, что эта точка зрения отражает определенное объективное отношение субъекта к объекту.

Но и в базовой системе категория «материя» не является только носителем свойств, вещью, лишенной внутрен-

286 В. И. С б и д е р с к и й. Некоторые вопросы диалектики изменения и развития. М., 1965, стр. 17—18.

287 С. Т. М е л ю х и и. Материя в ее единстве, бесконечности и развитии.- М., 1966, стр. 50.

288 А. И. Уемов. Вещи, свойства и отношения. М., 1963.

150


ней структуры. Соглашаясь с П. В. Копниным в том, что нельзя говорить о строении материи в физическом смысле, если понимать под ней объективную реальность, отражаемую сознанием, мы не можем принять тот вывод, который он отсюда делает: следовательно, материя вообще не имеет структуры, можно говорить лишь о строении ее отдельных видов289. Дело в том, что в современном познании объект всегда выступает как относящийся к чему-то, как с чем-то взаимодействующий; говорить о том, что нечто существует, не указывая той. системы, где это имеет место, бессмысленно (подробнее см. III, А, в). Объективная реальность, данная сознанию, это не один элемент, но множество элементов, связанных определенными отношениями. И если мы говорим, что этот материальный объект существует, то в самой. общей форме это означает фиксацию его отношения к тому множеству событий, к той системе, к которой он принадлежит. Вот это отношение предмета к тому множеству, элементом которого он является290 и описывается базовой системой категорий, каждая из которых фиксирует определенную ступеньку этого развивающегося отношения (свойство, как известно, всегда есть результат и индикатор некоторого отношения).

Ни структура, ни действие не понимаются здесь в узком массово-энергетическом смысле, но выступают как всеобщие характеристики. При попытках свести материю к ее частной массово-энергетической форме естественно получается, что ее всеобщие структура и взаимодействие, имеющие не только массово-энергетическую оболочку, но и определенное информационное значение, т. е. характеризующие не способ осуществления, но общую схему отношения между предметами (о всеобщем содержании понятия «информационное отражение» и объективности информации см. V, С, с), не берутся обычными физическими методами, и физики приходят к выводу, что «Материя как таковая... остается непостижимым и непонятным осадком научного анализа и как

289 П. В. К о п н и н. Введение в марксистскую гносеологию. Киев, 1966, стр. 43.

290 Идея В. С. Библера об отношении «мир-предмет» как онтологическом аналоге системы категорий уточняется нами в двух моментах: берется информационный аспект этого отношения и показывается потенциальный характер этого аналога.

151

таковая неизмерима»291. И не удивительно, информацию, значение не уловишь прибором, предназначенным для принятия сигнала, знака, телесной оболочки значения. Чтобы за знаком открыть его не менее объективное значение, требуется не только воспринять, но и истолковать. Знание о структуре материи как философского, а не физического феномена не может содержаться :в том аспекте опыта, который имеет дело только с проявлением физических тел. Ограниченное понимание опыта, неумение увидеть в нем базис знания о всеобщих действиях и отношениях, а в природе — не только массово-энергетический, но и информационный аспект любого события, заставляло философов от Платона до Гуссерля измышлять особый мир идей и значений в качестве структуры субстанции и аналога общей структу--ры теоретического знания.



5. Ни одна частная характеристика сознания не входит в его философское понятие и в их аспекте оно не может быть противопоставлено материи.

Сознание есть высшая форма всеобщего свойства материи — информационного отражения. Оно отличается от других форм отражения и — как вид информации — от условий своего массово-энергетического осуществления. Когда мы говорим, что сознание есть социальное явление (в отличие от отражения мира животными), что оно есть психическое (в отличие от физиологического), что оно — функциональное отношение между сигналом и замещаемым объектом, а не некая духовная субстанция — все эти противопоставления не имеют отношения к философской противоположности сознания и материи. Действительно, как было показано выше, в содержании понятия материи нет таких ограничений, которые бы говорили, что материя—это только массово-энергетическое, но не информация, только физическое и физиологическое, но не психическое, только субстанция, но не функция. Все эти противоположности находятся в рамках материального, и то, что сознание есть информация, психическое явление и функциональное отношение, не делает его противоположным материи, но противопоставляет его отдельным свойствам и видам материи.

291 М. Джеммер. Понятие массы в классической и современной физике. М., 1967, стр. 13.

152


Идеализм и вульгарный материализм во взглядах на сознание — это две стороны одной медали: незнания того, что материя не сводится к веществу, и неумения научно анализировать явления информационной и функциональной природы292. Идеалисты сначала сводили материю к совокупности пассивных тел, а затем все активное и нетелесное выделяли в особый мир, отделенный, от «материи» непроходимой пропастью. Вульгарные материалисты, исходя из того же взгляда на материю, тем не менее не могли мириться с тем, что остается нечто неподвластное методам науки (понимая под ними им известные методы), и сводили сознание к веществу, а. не материи! Теперь мы знаем, что информация передается не только человеческим мозгом, но и нуклеиновыми кислотами, что функциональная природа сознания не делает его уникальным. Вспомнив старый кантовский пример относительно нетождественности талеров в кармане и сознании, мы можем теперь сказать не только то, что мысль о ста талерах — это не физиологический процесс, но отношение между соответствующим процессом и замещаемым им предметом, но также и то, что и сто талеров имеют такое значение не как раскрашенная бумажка или кусочек металла, а в результате отношения между этими вещественными предметами и определенным количеством товаров.

Таким образом, если мы хотим в рамках основного вопроса философии противопоставить сознание, как идеальное, материи, то мы должны найти философское определение идеального, как особой характеристики сознания, не сводимой к понятиям функционального отношения, информации и психического.

6. Сознание противостоит материальному только как идеальное.

Отказавшись от частно-научных характеристик сознания в рамках его философского противопоставления материи, мы приходим к довольно «тривиальному» пониманию идеального. Но ничего не поделаешь: чем общее, . тем «тривиальнее», ведь и философское понятие материи гораздо «беднее» физических представлений о

292 «Древняя метафизическая противоположность материи и духа была прототипом физического противопоставления массы и силы». (М. Джеммер, цит. работа, стр. 13).

153


ней293. Противопоставление идеального материальному, осуществляемое в рамках основного вопроса философии, есть обобщение бесчисленных актов познания, в каждом из которых субъект (познающее) противопоставляет себя объекту (познаваемому). Очевидно, что если объект характеризуется как то, что существует независимо от отражения его субъектом, и в то же время отражается им (определение материи), то субъект в рамках этого акта будет характеризоваться противоположными признаками: как то, что существует независимо от акта отражения, и в то же время само не отражается в данном акте, не является в нем объектом. Эти характеристики субъекта в любом акте познания и составляют содержание понятия идеального294.

7. Противоположность идеального и материального в разных отношениях и абсолютна и относительна.

Относительность противопоставления сознания и материи иногда понимают в том смысле, что сознание, мол, не противоположно материи в плане своих физиологических основ и т. п. Но это вообще неверная постановка вопроса. В этом плаке сознание сопоставляется не с материей, а с ее видами и свойствами. Здесь сознание— действительно «кусок природы», и ошибка Дицгена состоит не в том, что он выделил этот аспект, а в том, что он объявил его единственным, не увидел той специфики отношения сознания и материи, которая отражается в основном вопросе философии (к тому же при чисто физическом подходе сознание не может быть частью природы — такой природы, в которой не учтен информационный аспект295.

293 Сетовать на это можно, лишь забыв опять-таки «тривиальную» вещь: постулаты всегда беднее следствий, абстрактнее их, но в другом отношении — в плане их систематизирующей силы — гораздо богаче и конкретнее.

294 Поскольку материальное и идеальное можно определять только противопоставляя их друг другу, то отрицательная форма определения здесь допустима.

295 Абсолютно абсолютное противопоставление сознания другим видам и свойствам материи — это именно то, по словам Энгельса, «бессмысленное и противоестественное представление о какой-то противоположности между духом и материей, человеком и природой, душой и телом». (Маркс и Энгельс. Соч., т. XIV, стр. 462). За пределами гносеологической противоположности идеального и материального сознание материально, хотя и не вещественно. Относительность противопоставления сознания и материи за пределами основ-

154

Мы будем рассматривать абсолютность и относительность не сознания и материи вообще, но именно идеального и материального. Считать противоположность идеального и материального только абсолютной— это значит прийти к новому дуализму, полностью исключить идеальный момент субъекта из объективной картины мира. «Если я пишу книгу «Мир, как я его нахожу»,— говорит Л. Витгенштейн,— то «...в некотором важном смысле субъекта нет, т. е. о нем одном не может идти речь в этой книге». И в этом смысле «субъект не принадлежит миру, но он есть граница мира»296. Можно ли, однако, объявить этот смысл единственно возможным? Нет.



Изменение объективного отношения субъекта и объекта изменяет эту «границу» и в новой главе этой же книги субъект предыдущей главы становится объектом297. Если субъект может как-то относиться к объекту, то это уже означает, что оба они относятся к единому миру, и субъект, выделяющий себя из объекта и абсолютно противостоящий ему в данном познавательном акте, в принципе (т. е. в других познавательных актах) включается в объект. Физик исследует природу, методолог исследует процесс этого исследования. Второй предмет не менее объективен и материален (хотя, бесспорно, менее веществен), чем первый. Идеальное физика становится материальным для методолога298. Но если мы захотим представить себе некий вариант, охватывающий не только эти два процесса, но и процесс работы воображаемого методолога, который исследует, как методолог исследует процесс физического исследования и т. д., то этот вариант подойдет к любому субъекту,.

ного вопроса философии, на которую указывает В. И. Ленин (Ленин, Полн. собр. соч., т. 18, стр. 259),— это противоположение сознания другим видам и свойствам материи.

296 Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат. 5, 631;. 5, 632.

297 «Каждая мысль может многократно отразиться в самой себе: «Я подумал, что я подумал...» и т. д. При таком самоотражении мозг последовательно перехватывает «яркой точкой» кратковременной памяти свои собственные только что происшедшие действия». (В. Л ев и. Охота за мыслью. М., 1967, стр. 146—147).

298 Ссылки на то, что мы никогда не сможем «до конца» проникнуть во внутреннюю жизнь субъекта, несостоятельны. «До конца» и абсолютно полно мы вообще не можем воспроизвести ни одно из прошедших неповторимых мгновений любого объекта, не только

155.


способному подсоединиться к этой уходящей в бесконечность цепочке (до тех пор, пока он будет способен осуществлять это «подсоединение»).

Таким образом, в познании всегда есть идеальное, но идеальное не всегда остается таковым — в другом отношении оно может выступать как материальное.

8. Понятие реальности, которая является суммой материального и идеального, эклектично.

Поскольку субъект в принципе включается в объективный мир и подчиняется его законам, то для онтологической характеристики мира можно ограничиться понятием материи. Другое дело, что этот онтологический вывод возможен лишь при гносеологическом выделении из материи в определенном отношении противостоящего объекта. Чтобы познать субъект в единстве с объектом, мы сначала должны противопоставить их друг другу и все время воспроизводить это противопоставление на всех последующих уровнях. Но знание об их единстве является более значимым, чем гносеологическое условие этого знания. Если же мы будем считать, что в бытии есть материальное наряду с идеальным, то неизбежно пришлось бы примыслить нечто третье — субъекта, которому гносеологически дано такое бытие. При замене эклектического подхода (и то, и другое) диалектическим (одно и то же будет не одним и тем же в другом отношении) мы избегаем этого регресса в бесконечность (ибо «третье» опять бы включили в сумму бытия и т. д.) и рассматриваем материю как самую фундаментальную исходную характеристику любого данного, помня, что идеальное выделяется из материи лишь в одном отношении, в принципе входя в ее состав, подчиняясь ее единым законам299.

Эклектика — оборотная сторона метафизики. Не умея фиксировать определенность отношений, в которых совершаются переходы противоположностей, страшась релятивизма, и не желая быть односторонним, эклетик ищет спасения в формуле «и то и другое». Между тем,

сознания. В любом «черном ящике» есть также и непосредственно невоспринимаемые структуры. Эти особенности сознания опять-таки не уникальны.

299 Что касается терминов «реальность» и «бытие», то реальность, объективная реальность — синоним материи («субъективная реальность» немедленно превращается в объект, как только мы по-

156


если отношения, в которых а = а и а не= а строго фиксированы, то диалектика не только не заменяет научную точность словесной эквилибристикой (как это кажется «честному эмпирику»), но, напротив, достигает высшей точности. Диалектик не станет опасаться критики философского понятия материи вроде той, которую дает, например, Иордан, утверждающий, что введенное Лениным эпистемологическое определение материи означает разрушение основ материализма, поскольку выражения «существовать», «быть материальным», «воздействовать на органы чувств» становятся тождественными и благодаря этому стирается грань между материальными и идеальными объектами300.

Это определение действительно разрушает основы метафизического материализма, который либо сводит сознание к веществу, либо фиксирует только различие материи и сознания, полагая их рядом друг с другом и считая идеализмом указание не только различия, но и тождества (в другом отношении) этих противоположностей. Но оно разрушает и идеализм, который, наоборот, хочет либо свести материю к идеальному, либо остановиться на признании их извечного дуализма301.

Если вы хотите четко отличать явления сознания от, скажем, физиологических процессов в мозгу, то это частный случай отличия информации от несущего ее сигнала, и фиксация такого отличия не входит в задачи философского определения материи и идеального. Если вы хотите четко отличать материальное и идеальное в их философском смысле, то факт становления идеального материальным в одном отношении не снижает точности их различия в другом отношении. Эти отношения тождества и различия материального и идеального были указаны выше302.

пробуем сказать о ней хоть одно слово), а бытие — один из атрибутов материи (поскольку ее характеризует и атрибут небытия — см. III, А, а).

300 См.: L. I о г d а п. The Evolution of Dialectical Materialism. L., 1967, p. 221.

301 Дуалисты здесь последовательнее тех материалистов-метафизиков, которые, признавая, что идеальное есть свойство материи и порождается материей, не указывают того общего, что позволяет материальному стать идеальным, а идеальному — материальным.

302 Анализ соотношения материи и сознания см. также в нашей работе «Философия как теория всеобщего», гл. II, Томск, 1968 и

157


d2. Таким образом, базовая система категорий при ее онтологическом отнесении описывает материю, включая все ее виды и свойства; она равно относится и к физическим телам, и к информации, и к общественным отношениям, и к продуктам деятельности сознания.

В том варианте базовой системы, который представлен в этой работе, предпринимается попытка последовательно определить основные всеобщие категории в рамках определенной гносеологической модели; эта система категорий описывает последовательность познания в том возможном случае, когда исследователь изучает предмет, проходя все категориальные ступеньки. Данная система является также и основой для построения общей логики и методологии. Каждая категория указывает направление соответствующей логической операции, ее объективную основу. Хотя в основу систематизации категорий была положена их последовательность в человеческом познании, мы совершенно абстрагировались от гносеологических и психологических проблем реализации этой последовательности с помощью тех или иных конкретных средств: той или иной формы сознания, чувственного и рационального и т. д. Нас интересовало получение функциональных определений категорий, независимо от средств функционирования их именно в человеческом познании, т. е. гносеологическая модель служит нам по существу средством для получения логико-онтологических результатов (которые находят применение для целей теории познания и методологии).

Каков бы ни был результат этого исследования, мы надеемся, что предпосланное ему изложение задач и принципов поможет правильной оценке и более эффективной критике как методов, так и результатов.

статьях «Материальное и идеальное как характеристики сознания». Сб. «На путях строительства коммунизма». Тюмень, 1968 и «Сознание и возможности его моделирования», Сб. «Проблемы моделирования психической деятельности», Новосибирск, 1968.

ГЛАВА III

ОСНОВЫ КАТЕГОРИАЛЬНОЙ ХАРАКТЕРИСТИКИ ОБЪЕКТА В СОВРЕМЕННОМ ПОЗНАНИИ

А. Становление триады «вещь—свойство—отношение»

а. Минимум неопределяемых понятий

а1. Предлагаемая система категорий описывает последовательность познания любого материального объекта со стороны его всеобщих черт, и в то же время, характеризует эти всеобщие черты как атрибуты материи. Как уже отмечалось, философское понятие материи не тождественно понятию мира. Мир — это совокупность конкретных предметов, понятие же материи характеризует определенный общий срез любых предметов — то, что все они являются объективной реальностью и отражаются сознанием. Поэтому система категорий описывает любые материальные объекты, независимо от их количества: будет ли это совокупность всех явлений или любое из них в отдельности. Она характеризует то, что обще каждому предмету и всем им вместе.

Отношение между сознанием и материей, процесс познания — это та рамка, на основе которой строится система категорий. Все категории характеризуют материю, отражают ее всеобщие свойства. Поэтому, хотя понятие материи и лежит в основе системы категорий, но характеризующие ее категории, естественно, не могут выводиться из этого понятия (более подробно это уже было показано в I главе в полемике с А. П. Шептулиным).

Исходный минимум категорий должен характеризовать начало познания любого нового объекта. В качестве исходных неопределяемых категорий возьмем множество, элемент, бытие, небытие и изменение. Три последние понятия явились, как известно, началом гегелевской системы. На эти же понятия, как на простейшие и основные, из которых надо вывести все другие категории, указывал В. И. Ленин303. Действительно, суждение о

303 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 86.

159

существовании предмета является начальным этапом его познания. Но, поскольку это существование не абсолютно, любой предмет изменяется, то наряду с суждением о существовании высказывается суждение о несуществовании и изменении: если предмет существует как что-то определенное, то он не существует как нечто другое (всякое определение есть отрицание), а факт изменения характеристик бытия и небытия является таким же исходным, как и факт их наличия.



Введение категорий элемента и множества является выражением попытки преодолеть те противоречия, к которым, как это было показано в I главе, ведет гегелевское начало. Не существует бытия и небытия вообще, любой предмет существует и не существует как элемент определенного множества, в определенной системе. Такой подход хорошо согласуется как с требованиями принципа конкретности истины, так и с тенденциями современной науки. Любое бытие и небытие и познание этих характеристик с самого начала определенны, и эта их определенность выражается с помощью понятий элемента и множества.

Поясним сказанное с помощью некоего подобия мысленного эксперимента. Представьте себе, что вы с закрытыми глазами поставлены в какую-то незнакомую местность. Какие всеобщие характеристики вещей прежде всего бросятся вам в глаза, когда вы их откроете? Прежде чем удастся сказать, каковы эти вещи, что в них необычного, что известно и т. д., вы замечаете, что перед вами совокупность, множество каких-то отдельных вещей, элементов, единиц этой совокупности. Эти характеристики можно сразу же дать любым незнакомым явлениям. В нашем опыте никогда не бывает только что-то одно, без наличия в нем и вокруг него множества, и не бывает такого множества, которое не могло бы быть представлено как одно. Живой организм, например, как совокупность органов и систем есть множество, а органы и системы — элементы, единицы этого множества; но в свою очередь органы — это множества, а их части — элементы; организм выступает также как элемент данной популяции, рассматриваемой как множество; популяция же есть элемент данного биологического вида и т. д. Сопоставляя наблюдаемое множество с другими, известными из прошлого опыта, мы замечаем, что в нем по

160

сравнению с другими множествами, что-то есть (то же самое) и чего-то нет (есть что-то другое). Нельзя познавать предмет, не утверждая и не отрицая в нем чего-либо. И, наконец, невозможно представить себе такую совокупность явлений, в которой бы ничего не изменялось. Точнее, нельзя сделать ни одного шага в познании, не совершив изменения в объекте или субъекте. Это настолько очевидно, что даже выражается только в форме тавтологии.



Постараемся теперь пояснить каждое из введенных понятий и показать, что они не могут быть определены через другие всеобщие категории без допущения логического круга.

а2. Под множеством будем понимать любую совокупность304 объектов (вещей, свойств, отношений), под элементом — любой объект, как член, единицу этой совокупности. Здесь еще ничего не говорится о характере отношений между элементами, которые объединяют их в одно множество. Множество означает здесь только «много», а наличие других множеств, в которые почему-то входят другие элементы, принимается пока как факт. Наличие общего свойства между элементами множества или, тем более, какого-то объединяющего их закона, являются гораздо более конкретными категориальными ступеньками, которые в теории всеобщего могут быть выведены лишь в дальнейшем.

В отличие от нее теория множеств берет философские категории как нечто готовое и потому в ней дается гораздо более конкретная характеристика множества: «Под многообразием или множеством я понимаю вообще всякое многое, которое можно мыслить как единое, т. е. всякую совокупность определенных элементов, которая может быть связана в одно целое с помощью некоторого закона»305. Мы же не можем еще воспользоваться подобными терминами, ибо стоящие за ними понятия, хотя и содержатся в исходных категориях как в почке, но эта почка для нас еще не распустилась.

304 «Эти слова не следует принимать за определение понятия множества, ибо чем слово «совокупность» лучше слова «множество» (Энциклопедия элементарной математики, кн. I, M.—Л., 1951, стр. 80).

305 Г. Кантор. Основы общего учения о многообразиях. Новые идеи в математике. Сб. 6, СПб, 1914, стр. 69.

161


Исходя из известного ленинского положения о любом предложении как «клеточке», где содержатся зачатки всех элементов диалектики306, можно бы, казалось, заключить, что исходной категорией является отношение, отражаемое в простейшем предложении типа «листья дерева зелены» (отношение между листьями дерева и зеленым цветом). Такое же решение вопроса могут подсказывать и некоторые замечания Энгельса307.

Однако отношение при дальнейшем анализе оказывается еще не самым простым. Прежде чем поставить вопрос о том, в каком отношении друг к другу находятся наблюдаемые вместе предметы, мы просто констатируем их принадлежность к определенному множеству и, в то же время, отмечаем их определенную самостоятельность: они принадлежат к множеству, но не сливаются в нем308.

По мере развертывания системы мы перейдем от простой констатации наличия множества к более конкретным способам его задания: путем выделения отличительного свойства, .специфической внутренней структуры и т. д. На данном же этапе имеется знание только одного отношения между элементами множества — отношения соединения, конъюнкции, которое выражается в языке союзом «и» (знак Л в логике).

а3. Нельзя высказать что-либо об объекте, не отнеся его к тому или иному множеству. Высказывание «существует X» есть краткое выражение мысли о том, что X есть М или (что эквивалентно), что X входит в М, включается в М (Х^М). Если же соответствующее множество не указано и не подразумевается, то экзис-

306 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 318—319.

307 К. Маркс. К критике политической экономии. М., 1953, стр. 236.

308 Некоторую неясность, может быть, вносит многозначность термина «отношение». Чаще всего под отношением понимается некоторый упорядочивающий момент, нечто близкое к связи, структуре, или, говоря языком логики, многоместный предикат. В этом смысле категория «отношение» является производной и будет нами выведена и определена. С другой стороны под отношением можно понимать факт отнесенности к определенной совокупности явлений (семейные, производственные отношения). При таком словоупотреблении отношение выступает как синоним множества, совокупности. Во всяком случае важно подчеркнуть, что познание начинается с констатации множества элементов, а знание их порядка, отношений приходит позже.

162


тенциальное высказывание будет бессмысленным. В самом деле, что означает, например, утверждение «существуют люди»? Оно может означать и включение людей в число предметов, находящихся на Земле (истина), и в число предметов, находящихся на Марсе (ложь), и в число предметов, имеющих реальное (истина) или воображаемое (ложь) существование, и, наконец, в самом общем плане — принадлежность людей к чему-то имеющему место (неважно каким способом) в известной нам Вселенной. Последний смысл, очевидно, соответствует утверждению «существования вообще», но и здесь утверждение о существовании равносильно утверждению о включении в класс: в класс всего того, что может быть наименовано.

Первыми возможными высказываниями об объекте будут характеристики его как элемента или как множества. При этом мы сталкиваемся с двумя вопросами: 1. Почему утверждением о существовании объекта будет его характеристика как элемента, а не как множества? 2. Означает ли характеристика объекта как элемента отрицание его существования (утверждение его небытия) как множества и наоборот? Ответом на первый вопрос служит следующее соображение: говоря, что «X содержит в себе а, в, с», т. е. является множеством, мы предварительно определили внешние границы X, отнесли его к определенному множеству; другими словами, характеризуя состав чего-то, мы уже знаем, что оно так или иначе существует. Высказывание «быть — значит быть элементом множества»—это, конечно, не определение существования, так как мысль о бытии содержится здесь не только в субъекте, но и в предикате.

На второй вопрос можно ответить так. Любой объект есть элемент множества, ибо в противном случае он не мог быть объектом познания. В то же время он выступает как множество элементов, ибо в противном случае было бы невозможно его дальнейшее познание. И, наконец, в обоих случаях объект попадает в разные множества особого рода, образуемые им и взаимодействующим с ним объектом (познающим субъектом в том числе). В каждом из этих множеств он выступает либо как множество, либо как элемент. Так, для социолога личность — элемент, для психолога — множество; для весов с ценой деления 1 г эта весовая единица—элемент, для

163


аптекарских весов — множество. «При изучении явлений жизни на уровне биосферы,— отмечает Г. Хильми,— мы не должны вникать в механизм явлений, происходящих в индивидуальном организме; в этом случае организм выступает как элемент, обладающий набором эмпирически установленных свойств, благодаря которым он проявляет себя в биосфере»309. Следовательно, отрицание существования чего-либо как элемента или множества также совершается не вообще, но лишь в рамках определенного множества, по отношению к определенным объектам, которые можно назвать объектами-эталонами, а соответствующие множества — эталонными множествами. В теории всеобщего все эти положения принимаются, конечно, как постулаты.

Категориям бытия и небытия соответствуют познавательные операции утверждения (включения в множество) и отрицания (исключения из множества). Отрицание конъюнкции высказываний о существовании объекта в качестве множества и элемента в одном и том же эталонном множестве эквивалентно познавательной операции дизъюнкции. Как известно, операции отрицания в сочетании с конъюнкцией или дизъюнкцией достаточно для построения логики (практически удобнее, когда эти три операции берутся вместе).

а4. Изменение — это появление того, чего не было, но что появилось, стало. Мы можем хорошо определить исходный пункт изменения, можем описать его результат. Но передать в других понятиях сам этот процесс появления того, чего не было,— не удается. Сказанное не означает, что нельзя описать в понятиях конкретные процессы изменения—напротив, в этом состоит одна из главных задач научного познания. Но определить само всеобщее понятие изменения — нельзя, хотя на практике все мы чувствуем отличие изменяющегося, движущегося от покоящегося, устойчивого. Попытки вывести изменение из других всеобщих категорий не дали положительных результатов. Рассмотрим эти попытки.

Во-первых, кажется заманчивым вслед за Гегелем трактовать изменение, становление как единство бытия и небытия. Но что такое единство? Если это взаимопроникновение, то последнее понятие предполагает катего-

309 Г. Ф. Хильми. Основы физики биосферы. Л., 1966.

164


рию изменения уже данной. Если это связь, то, как будет показано дальше, и эту категорию нельзя определить, не употребляя понятие изменения.

Во-вторых, можно попытаться определить изменение как различие множеств, находящихся в какой-то последовательности. Но это описывает только результат изменения, сам же процесс изменения переносится из объекта в субъект, который так или иначе меняет свое положение относительно рассматриваемой последовательности, т. е. изменение здесь не определяется, но просто переносится в область мета-категорий...

Третий подход был предложен Б. А. Грушиным310, который определил изменение как различие во времени. Здесь в качестве исходной реальности принимается время, но попытки построения на такой основе системы всеобщих категорий в целом наталкиваются на серьезные трудности (требуется большее число исходных неопределяемых понятий, более искусственным и сложным получается вывод ряда категорий — связи, пространства и др.); при выведении же времени, как характеристики изменения, эти трудности снимаются. Ю. А. Петров выводит категории движения и покоя из неопределяемых понятий «находится» и «не находится»311, что предполагает уже определенными понятия пространства и времени. Но последнее можно определить только через изменение и его отсутствие, либо принять неопределяемым, что значительно усложняет систему в целом. Одним словом, вне системы можно предложить очень много остроумных и логичных определений любой категории, о сравнительной ценности которых можно говорить, только перейдя на другой уровень, т. е. на уровень системы (мы будем иметь возможность еще не раз показать это на примере других категорий).

в. Принцип конкретности существования

в1. Постулируем следующие положения, необходимость введения которых была показана при выяснении содержания понятий бытия и небытия.

310 Б. А. Грушин. Очерки логики исторического исследования (процесс развития и проблемы его научного воспроизведения), М., 1961.

311 Ю. А. Петров. Логические проблемы абстракций бесконечности и осуществимости. М., 1967, стр. 143—145.

165


1. Любой объект (все) есть элемент множества.

2. Любой объект (все) есть множество элементов.

3. Ни одно множество не является элементом самого себя.

Объединив 1-й и 3-й постулаты, получаем самую абстрактную характеристику существования: существовать, значит быть элементом такого множества, которое не является элементом самого себя. Любой объект существует именно в указанном смысле.

Третий постулат есть по существу основное правило расселовской теории типов: «Все, что включает все множество, не должно быть одним из элементов множества»312. Близость нашего понимания существования и теории типов становится особенно ясной, когда последняя излагается в форме упрощенной теории типов Л. Хвистека: «Я допускаю так называемый univers du discours состоящий из предметов, которые я называю «индивидуумами». Более подробно свойств этих индивидуумов или каких-то конкретных примеров я не сообщаю. Помимо индивидуумов я допускаю классы индивидуумов. классы классов индивидуумов и т. д. И это все. Ясно, что понятие класса как такового здесь не имеет смысла. Можно только говорить о классах некоторых определенных предметов. Тем самым вопрос, является ли класс своим элементом, отпадает как лишеный смысла»313. Это, конечно, не означает, что, взяв основное рациональное зерно теории типов, мы принимаем все выводы, которые следуют из нее с точки зрения Рассела. Принципиальное расхождение с некоторыми из расселовских выводов, будет уместнее обсудить дальше, при рассмотрении понятия уровня. Кроме того, протест против понимания бытия как некоего метафизического абсолюта уходит своими корнями отнюдь не только в «абстрактные» построения логиков; последние лишь выражают мощную тенденцию современного естествознания рассматривать бытие любого объекта как конкретное взаимодействие с вполне определенными условиями.

Из сформулированных выше положений вытекает, что любой объект (все) не существует постольку, поскольку не является элементом какого-то множества.

312 В. R u s s e 1. Mathematical Logic as Based on the Theory of Types. „Logic and Knowledge". L., 1956, p. 63.

313 цит . А. Шафф. Введение в семантику. М., 1962, стр. 72.

166

в2. Категории существования и несуществования всегда были тесно связаны с понятиями единого и многого. Трудности, возникающие при анализе этих категорий, были хорошо осознаны еще древними и подытожены в диалогах Платона «Софист» и «Парменид»314. Прежде чем остановиться на общефилософском значении принципа конкретности существования, с помощью которого, на наш взгляд, решается ряд фундаментальных парадоксов, подчеркнем еще раз, что существование рассматривается здесь не в гносеологическом, но в логико-онтологическом плане, т. е. мы говорим не о существовании по отношению к человеческому сознанию (независимо от него), но о любом способе существования, в любом мыслимом множестве предметов (под которыми тоже понимаются не только энергетически-массовые образования, но и информация, и идеализованные предметы, и продукты фантазии и т. д.).



Поясним наше понимание существования примерами. Является ли дифтерийная сыворотка токсином, сочетание букв «a man» словом? На эти вопросы нельзя ответить, не уточнив, в каких отношениях, среди каких явлений рассматриваются названные предметы. Дифтерийная сыворотка приводит к смертельной интоксикации морских свинок, но не является токсином в крови крыс; «a man» существует как слово в английском языке и не существует как таковое в русском. Но, могут возразить нам, ведь эти явления, не существуя в определенных отношениях как токсин или слово, все-таки вообще существует. В том-то и дело, что утверждение существования вообще есть метафизическая бессмыслица, несовместимая с диалектикой. А непонимание этого всегда приводило, в конечном счете, к идеализму и агностицизму. Не существуя как токсин, дифтерийная сыворотка существует как химическое вещество, «a man» — как сочетание знаков, или звуков. Но и такое существование имеет место хотя и в очень большой, но все же вполне определенной системе событий. Так эти материальные явления не существуют для той части Вселенной ( в множестве происходящих там событий), с которой в данный момент времени наша планета не связана. Известно, что самый быстрый способ связи — это луч света, пробегающий 300 тыс. км/сек. Луч

314 Платон. Соч., т . V, VI, М., 1879.

167

света проходит путь от Солнца до Земли за 8 мин. Следовательно, события, произошедшие на Солнце менее 8 мин. назад, никак не связаны с событиями на Земле. Они существуют во множестве солнечных событий и не существуют во множестве событий земных. И этими событиями мы может пренебречь непроизвольно, не потому, что нам так захотелось, а по вполне объективным основаниям.



То же самое относится и к несуществованию. Что имеется, например, в виду, когда отрицают существование бога? Отрицание его существования среди реальных физических явлений. Но он существует в мире фантастических образов, искаженно отражающих реальную действительность. Отрицая реальность галлюцинации, мы отрицаем существование соответствия галлюционаторных образов и реальных предметов; но галлюцинация вполне объективно существует как определенное нарушение психики. Оттого, что мы отрицаем существование чего-либо в определенном множестве, оно не становится абсолютным нулем315.

Без учета конкретного множества, в котором существует или не существует данный элемент, нельзя пойти дальше положения, сформулированного еще Гераклитом: «В одни и те же воды мы погружаемся и не погружаемся, мы существуем и не существуем». Это диалектическое положение, но на нем одном нельзя останавливаться. А приняв его, можно пойти по разным направлениям. Принятие этого положения без дальнейших уточнений означает релятивизм: все только относительно, ничего нельзя утверждать определенно. Пытаясь уйти от такой бесперспективной точки зрения, философы стремились найти что-то определенное, устойчивое, безотносительное. И на этом пути некоторые из них приходили к выводу, что относительность наших утверждений зависит только от несовершенства человеческого познания. Сам же по себе мир абсолютно определенен. Вот что говорил тот же Гераклит: «У бога прекрасно все, и хорошо, и справедливо, люди же одно считают несправедливым, другое — справедливым». Такой подход нашел классическое выра-

315 Ср. высказывание Энгельса: «Оттого, что нуль есть отрицание определенного количества, он не лишен содержания. Наоборот, нуль имеет весьма определенное содержание» и следующие за ним рассуждения (Диалектика природы, 1964, стр. 236, 238).

168


жение в философии И. Канта, утверждавшего, что мы не можем познать «вещи в себе», мир таким, как он есть, поскольку он всегда дан нам в преломлении субъективных особенностей нашего познания. Здесь спутаны два вопроса: 1. Действительно ли существует равный самому себе, неизменный мир «вещей в себе», т. е. вещей, существующих «вообще», вне конкретного взаимодействия? 2. Способно ли наше познание адекватно отразить объективный мир? Отрицательный ответ на первый вопрос является гарантией успешного разрешения второго. Не случайно В. И. Ленин называл кантовскую «вещь в себе» «пустой абстракцией»; вещь вне взаимодействия, элемент вне множества просто не существует. Таким образом, гераклитовскую мысль следует дополнить: мы существуем или не существуем только в определенных отношениях, множествах, системах, событиях. Назовем это положение о том, что все существует в одних множествах, отношениях и не существует в других, принципом конкретности существования и несуществования (или более кратко: принцип конкретности существования). Это основной исходный принцип предлагаемой системы категорий, гносеологическим выражением которого является принцип конкретности истины (основное положение диалектики, по словам Ленина).

Принцип конкретности существования дает ключ к решению проблем, которые нашли свое классическое выражение в кантовских антиномиях. И. Лапшин отмечал, что уклонение от разрешения антиномий Канта «возможно в троякой и только в троякой форме»: либо признать сразу, что тезис и антитезис оба истинны (т. е. встать на позиции иррационализма), либо признать только тезис или только антитезис (т. е. встать на позиции метафизики). «Во всех трех случаях,— делает вывод И. Лапшин,—отвечающий попадает, по выражению Канта, в положение подставляющего решето, когда вопрошающий делает вид, что доит козла — иначе говоря, самый вопрос «Каков мир сам по себе, независимо от познающего субъекта... есть нелепый вопрос, на который может быть лишь нелепый ответ»316. Таким образом, сам Лапшин (вслед за Кантом) предлагает «решение» в духе идеалистического агностицизма. Но существует еще

316 Новые идеи в философии; сб. № 13, СПб, 1914, стр. 96—97.

169


одна возможность: усомниться в корректности поставленного вопроса не потому, что он относится к объективному миру, но потому, что этот мир, его существование понимается в вопросе неверно. Любой объект (и мир в. том числе) существует или не существует как конечный, бесконечный, простой, сложный и т. д. не вообще, а лишь в определенных (и притом различных) множествах, отношениях, без указания которых вопросы антиномии не имеют смысла. Иными словами, все есть все, но не во всех отношениях.

Мы сознаем, что на данном уровне изложение принципа конкретности существования весьма абстрактно, а потому и сам принцип может показаться даже тривиальным (впрочем, как и все исходные положения достаточно абстрактных теорий). Более того, иной философ, привыкший читать «по диагонали», может спросить: «А что здесь нового, кроме терминологии?» Мы берем, однако, на себя смелость обещать даже такому читателю, что (при изменении манеры чтения, конечно) при дальнейшем применении этого абстрактного принципа можно будет увидеть его действенное значение в решении ряда достаточно сложных и конкретных вопросов.

с. Изменение и устойчивость

с1. Описывая историю развития человеческого познания, Энгельс отмечает: «Надо было исследовать вещи, прежде чем можно было приступить к исследованию процессов. Надо сначала знать, что такое данная вещь, чтобы можно было заняться теми изменениями, которые в ней происходят»317. Такая последовательность-имеет место в любом процессе познания. Мы воспринимаем действительность как совокупность определенных, вещей, а уже затем замечаем происходящие там изменения318. Положение о всеобщности изменения было впер-

317 Ф. Энгельс. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии. Избр. произв. 1949, т. II.

318 Не надо понимать это утверждение в том смысле, что любой' познающий субъект воспринимает мир на том уровне определенности, который присущ современному познанию. Членение мира, про- . изводимое ребенком или первобытным человеком, с нашей, точки зрения покажется весьма смутным, неопределенным, хаотичным. Но каков бы ни был уровень этого членения, оно всегда имеет место. Познание сразу же имеет в сети явлений «опорные пункты» в виде каких-то устойчивых образований, и, только отталкиваясь от них, можно понять процессы изменения.

170

вые сформулировано Гераклитом: «Все течет, все изменяется». Оно остается одним из исходных принципов диалектики и в настоящее время: любой объект (все) изменяется.



Но с другой стороны, наряду с всеобщим изменением мы видим также, что все в каких-то отношениях обладает устойчивостью, способностью к сохранению. Устойчивость (сохранение) —это отсутствие (небытие) изменения. Положение о всеобщности устойчивости уже выводится из принципа всеобщности изменения. Поскольку все существует и не существует, постольку изменение также не существует в определенных отношениях (множествах). И, следовательно, любой объект (все) обладает устойчивостью. К. Вилли, приводя факты такого рода, что, например, белки печени и сыворотка крови наполовину обновляются каждые 10 дней и т. п., восклицает: «В химическом смысле, мы с вами уже не те, что были вчера!»319. Этот вывод не совсем точен, так как даже в химическом смысле изменяются только элементы состава, но их соотношение в норме остается довольно постоянным. Еще большее постоянство мы наблюдаем в общей конституции организма, типе обмена веществ, темперамента и т. д. В непрерывном круговороте веществ на нашей планете также нельзя не видеть элементов устойчивости. «Каждый атом серы или фосфора,— писал В. Л. Комаров,— входящий в состав живого вещества, постоянно меняет своего носителя. То он входит в состав луговой травы, то оказывается в теле быка, съевшего эту траву, то переходит в тело человека, съевшего кусок мяса. Умер человек — и те же атомы серы и фосфора будут использованы бактериями гниения, а от них перейдут в почву и там снова будут в виде какой-нибудь соли серной или фосфорной кислоты поглощены корнем того или другого растения. Атомы эти могут быть одни и те же, может быть, на протяжении всей истории живых существ, насчитывающей не менее 300 млн. лет»320.

Все есть единство изменения и устойчивости321. Метафизикам прошлого столетия приходилось прежде всего

319 К- В и л л и. Биология. М., 1959, стр. 73.

320 В. Л. К о м а р о в. Происхождение растений. М., 1961, стр. 42.

321 Эту же мысль можно выразить иначе: «Все изменяется и устойчиво в разных множествах, отношениях». Эти способы выражения

171


втолковывать существование изменения. Хотя такие метафизики есть и сейчас, но в наш век сверхбыстрых изменений полезно обратить внимание и на других метафизиков, которым приходится втолковывать, что во всем есть постоянство.

с2. Наряду с терминами «изменение» и «устойчивость» в философской литературе часто употребляются как синонимы слова «движение» и «покой». Такой способ выражения в настоящее время представляется не совсем удачным. Термины «движение» и «покой» заимствованы из механики и стали употребляться в философии в тот период, когда частные и всеобщие знания о материи (и, следовательно, о ее атрибутах) еще не были отдифференцированы. Строго говоря, понятия движения и покоя, конечно, уже понятий изменения и устойчивости. Все имеет устойчивость, но это не значит, что все имеет механическую устойчивость. Так, остановка фотонов или нейтрино означает прекращение их существования.

Можно говорить о том, что человек покоится по отношению к поезду, но называть покоем сохранение типа обмена веществ или архитектуры реставрируемого здания как-то уже неуместно. Поэтому Энгельс подчеркивал, что под движением он понимал по сути дела любое изменение. «Движение, рассматриваемое в самом общем смысле слова, т. е. понимаемое как форма бытия материи, как внутренне присущий материи атрибут, обнимает собой все происходящие во Вселенной изменения и процессы, начиная от простого перемещения и кончая мышлением»322. «Движение в применении к материи — это изменение вообще»323.

с3. В нашей литературе часто можно встретить утверждение, что движение (изменение) абсолютно, а покой (устойчивость) относителен. То содержание, которое вкладывают в это высказывание, обычно является верным. Говоря так, хотят подчеркнуть, что движение, как правило, является ведущей, более важной характери-

не означают, что мы вводим еще неопределенные понятия единства или различия, ибо эти слова здесь просто заменяют более громоздкую характеристику: все изменяется в одних и устойчиво в других множествах. «Одно» здесь означает просто «не другое», «не это».

322 Ф. Энгельс. Диалектика природы. 1964, стр. 50.

323 Там же, стр. 214.

172


стикой, чем покой324. И это верно. Революционные взрывы, конечно, важнее для истории общества, больше дают возможность понять сущность его развития, чем периоды относительной устойчивости. Но применение для выражения этой мысли терминов «абсолютное» и «относительное» неточно. Под абсолютным обычно понимают то, что существует всегда, независимо от тех или иных условий, под относительным — зависящее от определенных условий, существующее не всегда. Следовательно, допустив, что движение только абсолютно, а покой только относителен, мы должны допустить существование вещей, которые только изменяются и совершенно не обладают устойчивостью. Но такое допущение не соответствует действительности, оно метафизично325.

Известно, что еще ученик Гераклита Кратил, желая быть диалектичнее самого учителя, заявил, что в одну и ту же реку нельзя войти и одного раза, поскольку она непрерывно изменяется (Гераклит утверждал, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды). Если обычные метафизики рисуют мир без изменения, то «сверхдиалектический» «кратиловский» мир без устойчивости есть не менее метафизическое шарахание в другую крайность. В таком мире нельзя было бы не только назвать, но и показать что-то, ибо всякое вычленение, определенность предполагает устойчивость. В таком мире была бы невозможна жизнь, ибо она основана на приспособлении к устойчиво повторяющимся факторам. Более того, такой мир нельзя было бы даже назвать изменяющимся: ведь изменение есть становление чего-то одного чем-то другим; само изменение существует только как изменение определенного элемента определенного множества. Если ребенок становится взрослым, то это изменение совершается в рамках той устойчивости, что он остается человеком. Если человек умирает, то он остается частицей природы. Ничто не возникает из ничего и не превращается в ничто.

324 В. И. С в и д е р с к и й. Некоторые вопросы диалектики изменения и развития. М., 1965, стр. 48—49.

325 Мысль об абсолютности и относительности движения и покоя была высказана в статье Ф. Селиванова и Л. Зеленова «Единство абсолютного и относительного». Уч. записки ТГУ, № 17, Томск, 1962. См. также: Ф. Селиванов. В. И. Ленин о единстве абсолютного и относительного. «Некоторые вопросы философии и политэкономии». Тюмень, 1967.

173

d. Тождество и различие



Объекты называются различными, если в одном из них есть элементы, которых нет в другом. Объекты будут тождественными, если элементы одного из них существуют как элементы другого, и ни в одном из этих объектов нет элементов, не существующих в другом. (Эти определения нетрудно, конечно, записать только с помощью включения в множество и конъюнкции, т. е. конструкция со словом «если» употребляется здесь просто в качестве менее громоздкого оборота).

Каждый объект в чем-то тождествен и в чем-то различается с другими объектами. Так, в силу наследственности предки и потомки сходны друг с другом, но наличие изменчивости определяет их различие. На этом примере, кстати, можно хорошо показать, как всеобщие категории интерпретируются в частных науках: «...сходство живых организмов с их родителями называется наследственностью»326; биологическое понятие «наследственность» определяется здесь через всеобщее понятие «сходство» (тождество) с добавлением специфического биологического признака.

Не существует предметов, тождественных или различных во всех отношениях (в любых множествах). Когда-то Лейбниц высказал при дворе одного немецкого монарха мысль о том, что нет двух абсолютно одинаковых предметов. Придворные побежали в сад, надеясь найти два одинаковых листа или лепестка цветов и опровергнуть философа. Но это всеобщее положение не нуждается в такой эмпирической проверке. Простое размышление показывает, что два предмета, тождественных во всех отношениях, представляли бы один предмет, так как их невозможно было бы различить. О двух абсолютно различных предметах вообще ничего нельзя было бы сказать, так как, называя их предметами, мы тем самым уже схватываем в них нечто одинаковое, тождественное, а именно то, что они существуют независимо от нашего сознания и отражаются им. Но тождество самых, казалось бы, далеких друг от друга явлений не исчерпывается наличием таких всеобщих характеристик. Например, звезда, существующая на расстоянии многих световых

326 К. В и л л и. Биология. М., 1959, стр. 493.

174

лет, и записи, сделанные мелом на доске, тождественны в том отношении, что и то и другое, в конечном счете, состоит из элементарных частиц.



«Как и все метафизические категории,— подчеркивал Энгельс,— абстрактное тождество годится лишь для домашнего употребления... Границы, в рамках которых оно пригодно, различны почти для каждого случая и обусловливаются природой объекта»327. Следовательно, утверждая тождество или различие предметов, мы каждый раз должны указывать их границы, т. е. то отношение, в котором делаются данные утверждения. «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты»,— говорится в известной пословице. Полезно, однако, помнить при этом, что такое отождествление можно произвести только в отношении той области дел и интересов, которая и делает этих людей друзьями. Допустим, если вас сближает с другом общая увлеченность наукой, и в то же время он любит симфоническую музыку, то было бы поспешно отождествлять вас и в последнем отношении.

Предметы могут отождествляться и различаться в самых различных, иногда неожиданных отношениях. Например, в комнате площадью 25 кв. м и высотой 4 м может уместиться в виде насыщенного пара 1 г ртути. Вред организму наносит именно пар ртути. Поэтому разлитый стакан ртути будет в данных условиях и в данном отношении тождествен 1 г.

Категориям тождества и различий соответствуют познавательные операции отождествления и различия.

Конъюнкция отождествления и различения называется сравнением.

е. Вещь, свойство, отношение

е1. Реконструируя категориальную структуру любого нового объекта человеческого познания, мы узнали пока лишь то, что любой объект может быть представлен как элемент и множество, что объекты могут быть тождественными и различными, что они изменяются и сохраняют устойчивость. Это еще слишком абстрактная основа для реального процесса познания. Практически в начале познания любого нового объекта современный человек обладает гораздо более расчлененной категориальной

327 Ф. Энгельс. Диалектика природы. 1964, стр. 164.

175


сетью. Продолжая ленинское сравнение категорий с узловыми пунктами, помогающими познавать сеть явлений природы, можно сказать, что основой, с помощью которой завязывается любой «узел» в современном познании, является триада категорий: вещь, свойство и отношение. Эти категории отражают основное членение любого кусочка действительности и выйолняют в познании как бы роль трафарета, без накладывания которого мир предстал бы как неупорядоченный хаос.

Разумеется, этот «трафарет» неаприорен и неконвенционален, но сформировался в результате миллиардного отражения в сознании обычных отношений вещей. В сознании первобытного человека и ребенка мир отражается несравненно более диффузно и неопределенно, и членение всего существующего на вещи, свойства и отношения, которое кажется теперь само собой разумеющимся, представляет собой результат длительного исторического развития человеческой деятельности и познания, выкристаллизовавшегося именно в таком способе видения мира. Эти три категории являются трамплином, с которого познание каждый раз совершает новые прыжки в неизвестное. В практике познания мир непосредственно делится не на множества и элементы, но на вещи, обладающие свойствами и находящиеся в отношениях. Но элемент, множество и другие введенные нами выше категории — это абстрактные составляющие, которые позволяют теперь определить категории вещи, свойства и отношения.

Вещью называется любой объект, отличающийся от других объектов. Элементы вещи, различные или тождественные с элементами других вещей, называются свойствами этой вещи. Различие или тождество вещей в одном множестве, тождественных в другом множестве, называется отношением между этими вещами. Поясним данные определения.

Философское содержание термина «вещь» не совпадает с его обыденным смыслом (так же, как и в случае с материей). Мы привыкли понимать под вещью нечто физически ощутимое, пространственное, отделенное от других явлений. Но это только частный, наиболее бросающийся в глаза случай. Каждому ясно, что вещью можно назвать дом и крышу дома, организм и отдельный орган. Но, допустим, определенная окраска кожных покро-

176

вoв—тоже вещь, как элемент в множестве возможных типов окраски. Определенный цвет вообще — также вещь, как элемент в множестве значений спектрального состава электромагнитных волн, воздействующих на зрительный анализатор. Вещь—это любой материальный объект, рассматриваемый в плане данного выше определения. Для обозначения же физического, пространственно ограниченного объекта существует термин «тело».



Один и тот же предмет в разных множествах, взятый в разных отношениях, может выступать и как одна и как несколько разных вещей. Здания института, расположенные в разных концах города, пространственно являются разными вещами. Но в функциональном отношении, с точки зрения своего общего назначения, они выступают как одна и та же вещь.

Принцип конкретности существования действует также и в вопросе о том, обладает или не обладает данная вещь теми или иными свойствами, хотя свойство характеризует именно данную вещь, но оно существует или не существует только в определенном множестве, в связи с наличием других вещей. В. И. Ленин цитирует следующее высказывание Гегеля: «Многие разные вещи находятся благодаря их свойствам в существенном взаимодействии, свойство есть само это взаимоотношение, и вещь есть ничто вне этого взаимодействия»328.

В нашей литературе этот вопрос очень хорошо разобран физиками Ю. Б. Румером и М. Ш. Рыбкиным 329: «...положение об относительности свойств объекта,— пишут эти авторы,— следует рассматривать как первый постулат всякой рациональной физической теории». (Заметим в скобках, что в теории всеобщего это положение не является постулатом, но выводится как следствие из постулата конкретности существования). Вот один из приводимых ими примеров: «Свойство растворимости... имеет смысл только по отношению к тому или иному растворителю. Вещество может быть растворимым в одном растворителе и нерастворимо в другом. В мире, в котором не существовало бы никаких жидкостей, свойство растворимости также не имело бы места».

328 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 135. См. Гегель. Соч., т. V, стр. 585.

329 См.: Ю. Б. Р у м м е р, М. Ш. Рыбкин. Некоторые проблемы современного физического познания «Вопросы философии». 1964, №7.

177


В медицинской литературе аналогичные мысли развивает И. В. Давыдовский: «Никаких причинных факторов, имеющих от природы свойство вызывать «патогенное действие», не существует... Нет, разумеется, таких факторов, которые по природе своей не способны к патогенному действию. Патогенны лишь ситуации, природные и социальные, к тому еще и видовые и индивидуальные»330. Некоторые его критики считают эту подлинную диалектику проявлением... релятивизма. В дальнейшем мы будем иметь возможность специально остановиться на показе полной несостоятельности такого «понимания».

Определение отношения можно пояснить следующими примерами. Томск и Новосибирск тождественны в множестве городов, т. е. в том отношении, что оба они являются городами. Но они различны в множестве количеств жителей городов, т. е. в том отношении, что имеют разное по величине население. Они различны в множестве пространственного расположения городов. И эти различия мы выражаем, говоря, что Новосибирск по населению больше Томска, Томск восточнее Новосибирска. Слова «больше» и «восточнее» как раз и выражают отношения между городами. Отношения в своей специфике могут быть самыми разнообразными, но все они подходят под данное выше определение. Два человека тождественны в том смысле, что они люди (т. е. тождественны в одном множестве), но каждый из них может быть выше или ниже, добрее или злее, умнее или глупее другого, или, наоборот, они могут быть одинаковыми (т. е. тождественными в других множествах) по росту, уму, доброте и т. д.331.

в2. Различие между категориями вещь, свойство и отношение является функциональным (подчеркнем, что по-

330 И. В. Давыдовский. Ответ проф. С. М. Павленко. Патологическая физиология и экспериментальная терапия. 1964, № 1, стр. 77.

331 В этом абзаце особенно ярко проявляются два смысла термина «отношение»: 1) как синоним множества; в этом смысле выражения «быть элементом такого-то множества» и «рассматриваться в таком-то отношении» равнозначны; 2) как отношение элементов какого-то множества друг к другу в смысле данного определения. Эти два смысла можно иллюстрировать такими выражениями: 1) А и В интересуют нас в том отношении, что они являются специалистами; 2) А, как специалист, лучше, чем В.

178


следний термин отнюдь не синоним субъективистского или абсолютно релятивного).

Говоря о развитии науки при переходе ее к диалектическому методу мышления, Энгельс отмечает, что «...затвердевшие категории расплавились...»332. Оказалось, что категории не являются абсолютно застывшими противоположностями, они способны переходить друг в друга. Мы уже видели, что тождество в одном отношении становится различием в другом и наоборот. «Плавление» категорий продолжается по сей день. И осознание этого процесса часто с трудом преодолевает укоренившиеся навыки метафизического мышления.

Вещь, свойство и отношение также переходят друг в друга. Одно и то же явление в разных отношениях, в разных множествах может обладать любой из этих трех характеристик333. Когда предмет выступает как что-то самостоятельное, выделенное среди многообразия других явлений, мы называем его вещью. Если этот же предмет рассматривается как что-то принадлежащее другому предмету, характеризующее этот другой предмет, он выступает как свойство. И, наконец, если тот же предмет выступает как что-то объединяющее в совокупность, множество другие явления, он будет отношением. Любой объект в разных множествах является или вещью, или свойством, или отношением. Электрический заряд, как самостоятельный предмет исследования,— вещь; в то же время он является свойством частиц вещества; он же есть отношение между частицей и полем. Вес есть вещь, свойство тел и отношение между телом и землей. Болезнь как явление, выделенное в самостоятельную нозологическую частицу,— вещь; она же является свойством живых организмов и отношением между организмом и патогенным раздражителем. Симптом болезни — ее свойство, но с другой стороны это самостоятельная вещь (например, тот же зоб или сердцебиение) и определенное отношение в организме.

Таким образом, от абстрактного членения множества на элементы мы перешли к более конкретной харак-

332 Ф. Энгельс. Диалектика природы. 1964, стр. 174.

333 Подробное доказательство этого положения дано А. И. Уёмовым в работе «Вещи, свойства и отношения», М., 1962. См. также: И. Б. Н о в и к. О категориях «вещь» и «отношение». «Вопросы философии», 1957, № 4.

179

теристике этих элементов. Одни и те же элементы будут выступать как вещи, из которых состоит данный объект, если мы обращаем внимание на их различие внутри этого объекта. Отношение элементов к множеству будет в этом случае характеризоваться категорией состава или содержания (другие смыслы этого многозначного термина см. IV, В, а). Эти же элементы оказываются свойствами, если они характеризуют различие или сходство данного объекта с другими. Тогда их отношение к множеству выражается категорией принадлежности. Вещь по отношению к свойствам выступает как субстанция. И, наконец, те же самые элементы могут выступать как отношения между вещами, из которых состоит данный объект, или свойствами, которые принадлежат ему.



Состав и принадлежность являются, следовательно, видами отношения, причем такими, в которых отношение выступает в свернутой, редуцированной форме. В самом деле, вещь проявляется через свои свойства и потому характеризуется на этом уровне более полно; в свою очередь, свойства всегда могут быть развернуты в отношения, ибо они существуют, как было показано, не сами по себе, но в определенных отношениях. Указание на редуцированнный характер знания о вещи по сравнению со знанием об отношении не должно трактоваться как признание одностороннего превосходства релятивного подхода над субстанциональным, так как с другой стороны знание о вещи есть более концентрированное знание. Диалектика этих двух подходов очень хорошо ощущается в современном естествознании. Если принять, что вещество и поле есть физические интерпретации всеобщих категорий вещи и отношения, то диалектика эта отлично иллюстрируется следующим высказыванием Эйнштейна: «То, что действует на наши чувства в виде вещества, есть на деле огромная концентрация энергии в сравнительно малом пространстве. Мы могли бы рассматривать вещество как такие области в пространстве, где поле чрезвычайно сильно. Таким путем можно было бы создать основы новой философии. Ее конечная цель состояла бы в объяснении всех событий в природе структурными законами, справедливыми всегда и всюду. С этой точки зрения брошенный камень есть изменяющееся поле, в котором состояние наибольшей интенсивности поля перемещается в пространстве со скоростью кам-

180


ня»334. Далее, однако, Эйнштейн отмечает, что современной физике не удалось полностью освободиться от понятия вещества, сведя его к полю, хотя выразить первое через второе можно. В нашем общем случае это означает,, что между вещью и отношением (то же относится и к свойству) существует скорее отношение дополнительности, чем полной сводимости: хотя мы можем провести последовательные операции свертывания от отношения к свойству и вещи и развертывания в обратном порядке, это не говорит об абсолютном примате ни одного из крайних членов данного ряда. Вещи (свойства) всегда относятся, отношения всегда существуют между вещами (свойствами). Можно лишь переходить от одного уровня вещей, свойств и отношений к другому, но ни на одном уровне нельзя абсолютно освободиться от какого бы то ни было члена этой триады.

«Расплавление» категорий не означает их абсолютной неопределенности. То, что вещь в других отношениях может выступать как свойство или отношение и наоборот, не означает того, что они могут меняться местами всегда и везде. Здесь надо предостеречь против двух метафизических крайностей. Одна из них — гипостазирование: рассмотрение свойства или отношения в качестве вещи без указания того множества, отношения, в котором это делается. Примером может служить идеалистический подход к сознанию. Сравнивая его с материалистическим, Маркс и Энгельс отмечали: «При первом способе рассмотрения исходят из сознания как живого индивидуума, при втором, соответствующем действительной жизни, исходят из самих действительных индивидов и рассматривают сознание только как их сознание»335.

Неверно ставить вопрос вообще и абсолютно: «Или вещь или свойство (отношение)?». Рассмотрение сознания как некоего духа, вещи, самостоятельно существующей наряду с физическими вещами, бесспорно ошибочно. Но, определив сознание как свойство высокоорганизованной материи, мы вправе рассмотреть его как самостоятельное явление, вещь в мире духовных явлений (сравнивая его, скажем, с предшествующими формами

334 А. Эйнштейн. Физика и реальность. М., 1965, стр. 316—317.

335 К. Маркс и Ф.Энгельс. Немецкая идеология. Соч., т. IV, изд. 1-е, стр. 17.

181


отражения, подсознательным т. д.). Можно говорить о времени как об объекте, отличном от других и обладающем определенными свойствами, т. е. как о вещи, но неверно рассматривать время как вещественную субстанцию, обладающую энергетическими характеристиками. Приведем еще один пример. Л. Л. Шепуто рассматривает в качестве совершенно противоположных выражения «атипичный грипп» и «грипп с атипичным течением» и ставит вопрос о правильности только одного из них336. А есть ли тут действительный предмет для теоретического спора? Отклонения от обычного протекания болезни могут рассматриваться как свойства больного индивида или группы индивидов. Но в принципе мы имеем полное право выделить эту атипичную форму в самостоятельную нозологическую единицу, т. е. рассматривать уже как вещь, а не как свойство.

Другая крайность — характерное для современного позитивизма растворение вещи в совокупности отношений, десубстанциализация мира. Т. Хилл так, например, излагает взгляды Б. Рассела по этому вопросу: «Что объект познания является внешним и независимым, не означает, однако, что он есть некая субстанция, имеющая качества, а не составленная из них (подчеркнуто нами.— В. С), ...объект познания в определенном месте следует рассматривать как совокупность качеств, существующих в данном месте.

Если пространство и время определить в терминах качеств, то объект можно рассматривать просто как комплекс качеств»337. Такое противопоставление отношений принадлежности и состава совершенно метафизично.

Выбор того, рассматривать ли объект как вещь, свойство или отношение, отнюдь не произволен. Познание нового объекта начинается с характеристики его как вещи, поскольку выделение его как объекта предполагает какое-то различение его с другими объектами, и идет дальше к изучению его свойств и отношений. Назовем познавательные процессы, направленные на изучение объекта как вещи, свойства и отношения, соответственно субстанциональными, атрибутным и релятивным подходами.

336 См.: Л. Л. Шепуто. Вопросы диалектического материализма и медицины. М., 1963, стр. 194.

337 Т. И. Хилл. Современные теории познания. М., 1965, стр. 180.

182

На уровне категорий вещь, свойство и отношение характеристика существования объекта получает более богатое содержание. Высказывание А есть В может трактоваться теперь не только как включение элемента А в множество В (АÎВ), этот вариант остается теперь лишь для характеристики объекта или вещи. Если объект рассматривается как свойство, то связка «есть» приобретает значение «обладает» по отношению к А и «принадлежит» по отношению к В: В (А). Если объект выступает как отношение, то высказывание получает форму АrВ, где г — отношение. Функциональное различение этих категорий показывает, что столь долго занимавший логиков спор о природе связки «есть» не может быть решен в пользу только одной стороны: каждая из приведенных выше трактовок оказывается не истинной или ложной вообще, но истинной для решения определенного типа задач, связанных с необходимостью рассмотрения объекта как вещи, свойства или отношения. Содержание принципа конкретности существования на этом уровне также обогащается: объект существует в разных множествах уже не просто как элемент этих множеств, но как вещь, свойство или отношение. Например, лекарство и организм, рассматриваемые со стороны их устойчивости, выступают как вещи, обладающие определенными свойствами и находящиеся в определенных отношениях. Описывая цвет, вкус, консистенцию лекарства, мы характеризуем его свойства. Но лекарство, рассматриваемое в его взаимодействии с организмом, описывается уже через его функции, а именно: указывается, что лекарство возмещает организму недостающее вещество, обезвреживает болезнетворные агенты, изменяет ту или иную функцию организма. Под функциями организма или отдельных его элементов также понимаются их свойства, проявляющиеся в действии. Например, функции кровеносной системы характеризуют то, чем она обладает, то, что она делает, выполняет во взаимодействии с другими элементами организма:



183

распределение по телу питательных веществ и кислорода, перенос гормональных веществ, удаление продуктов обмена, выравнивание температуры тела. Когда нас интересует мозг состороны его устойчивости, мы описываем его свойства и отношения отдельных компонентов. Характеризуя мозг в действии, мы говорим, допустим, о мышлении как функции мозга. В фармхимии описываются химические свойства лекарственных веществ, в фармакологии — их функции во взаимодействии с организмом. В анатомии речь идет о свойствах частей тела, характеризующих их норму и строение, об их отношениях с другими частями; в физиологии — о взаимодействии и функциях. Соответственно объект фармхимии и анатомии выступает прежде всего как устойчивая вещь, объект фармакологии и физиологии — как изменяющаяся взаимодействующая вещь. Точно так же, как бессмысленно говорить о свойствах вне определенного отношения, нельзя говорить и о функциях, не указывая определенного взаимодействия. Так, у микроорганизмов можно выделить множество различных функций, рассматривая их роль в разных взаимодействиях: с природой в целом (роль в круговороте веществ), с организмами растений, животных, человека, друг с другом.

В. Формирование понятия об уровнях действительности

Триада вещь—свойство—отношение давно уже закрепилась в практике человеческого познания и с давних пор была предметом философских и логических исследований. Теперь мы можем сказать, что эти категории уже не просто «выделены и поставлены рядом друг с другом», но осознана их диалектика (это достижение связано прежде всего с работами А. И. Уемова). Этот замечательный шаг создает плацдарм для дальнейшего проникновения в диалектику категориального расчленения объекта в процессе познания. А именно, предстоит осознать и философски обосновать вывод, который буквально носится в воздухе современной науки: вывод о крушении такой модели мира, которая основывалась на понимании субстанции как абсолютного абсолюта (будет ли это идеалистическое или метафизически-материалистическое понимание), и замены ее представлением о действительности как иерархированной системе уровней. Не-

184

понимание того, что любой объект (как и материя в целом) есть не одна простая вещь, с которой надо сопоставить многообразие знаний, но сложная система, содержащая объективное многообразие уровней, каждому из которых и соответствует определенный элемент многообразия знаний, приводит к большим трудностям в исследовании природы абстракции, идеализованных предметов, соотношения абсолютной и относительной истины, соотношения теории и действительности и т. д. Итак, от вещи, обладающей свойствами и находящейся в отношениях,— к пониманию уровней вещей, свойств и отношений.



а. Величина и структура

Сравнивая друг с другом различные множества, можно выделить в них тождественные и различные элементы. Допустим, что при сравнении двух множеств оказалось, что все различные элементы содержатся только в одном из них, т. е. е1,е2ÎМ1, е1, е2, е3ÎМ2. Множество различных элементов, содержащихся только в одном из двух множеств, когда остальные элементы этих множеств

тождественны, можно назвать величиной. Множество, содержащее величину, будет больше множества, лишенного ее (лишенного не вообще, а, разумеется, только в данном отношении), напротив, последнее множество будет меньше первого.

Как относится категория величины к понятию количества? Чтобы ответить на этот вопрос, сравним три высказывания: «этот стол большой», «этот стол больше другого», «этот стол больше другого на 40 см в длину». Ясно, что познавательное значение предикатов стола в этих трех случаях различно, причем сведения увеличиваются от первого высказывания к третьему, т. е. перед нами разные ступеньки познания. Ясно также, что в первом высказывании слово «большой» выражает категорию свойства. А во втором и в третьем? Можно, конечно, объединить их одним термином «количество», указав при этом, что во втором случае речь идет об абстрактном количестве, а в третьем — об именованном. Но не в терминах дело, а в том, что здесь действительно различные случаи, разный уровень познания. Умение различать вещи по величине и счет или измерение их с помощью определенных количественных единиц также существенно.

185.

отличающиеся процедуры. В минералогии, например, существует шкала твердости, в которой минералы расположены в определенной последовательности так, что каждый последующий минерал царапает любой предыдущий: тальк, гипс, известковый шпат, плавиковый шпат, апатит, полевой шпат, кварц, топаз, корунд, алмаз. Лесовод М. К. Турский расположил древесные породы по убыванию их требовательности к свету в таком порядке: лиственница, береза, обыкновенная сосна, осина, ива, крымская сосна, серая ольха, ильмовые, граб, ель, бук, пихта. Различение по величине тут налицо, но ведь совсем другое дело, если бы, скажем, твердость талька можно было бы принять за единицу, с помощью которой выражалась бы твердость остальных минералов! Различая эти уровни, мы сохраним за характеристикой того типа, который выражен во втором высказывании, термин величина (соответствующая познавательная операция—сравнение по величине), а за характеристикой, которая дается в третьем высказывании,— термин количество (соответствующие познавательные операции — счет и измерение, подробнее об этом см. IV, С).



Пример с минералами показывает, что элементы этой шкалы не только различаются попарно (последующий с предыдущим), но каждый с любым другим. И если сравнить различия каждого из них, например, с тальком, то окажется, что различия тоже различны. Пусть даны множества М1, М2, М3. В M1 содержатся элементы е1 е2 и только они; в М2— е1, е2, е3 и только они, в М3 таким же образом содержатся е1, е2, е3, е4. Мы видим, что М3 больше отличается от М1, чем М2 от М3 и наоборот, М2 меньше отличается от М1, чем М3 от М1 т. е. налицо степень различия. Степень различия—это такое отношение объектов М2 и М3 к объекту М1, когда М2 больше M1, a М3 больше М2. Объект M1 выступает здесь как точка отсчета, как эталон для сопоставления объектов по степени различия; т. е. эталон есть объект, по отношению к которому имеет место степень различия других объектов338.

338 Нам могут возразить, что эта идеализация не соответствует реальному примеру со шкалой твердости: ведь минералы отличаются не только по твердости. Но в том-то и дело, что в данном отношении они выступают только как предметы, царапающие другие предметы, и их сходство и различие выражается только в наличии царапин, их глубине и т. д. Правомерность и необходимость такого подхода станет более ясной при рассмотрении понятия уровня.

186

До сих пор мы не исследовали никаких отношении между элементами множества, их объединение в совокупность было дано как факт. Осознание степени различия объектов, входящих в множества, от объекта-эталона позволяет определенным образом упорядочить рассматриваемую совокупность, как-то расположить одни объекты относительно других. Чтобы осуществить такое упорядочивание, образуем два множества: множество элементов е1, е2, е3, е4 и множество отношений этих элементов к элементу-эталону eэre1, еэrе2, еэrе3, еэrе4339. Между этими множествами существует отношение соответствия (соответствие — это такое отношение между множествами, когда каждый элемент одного множества образует какое-то отношение с каждым элементом другого множества, и ни в одном множестве не остается элементов, не образующих такого рода отношений). Теперь все элементы можно расположить относительно друг друга в соответствии со степенью различия их отношений к элементу-эталону. Совокупность отношений между элементами множества, соответствующая степени различия их отношений к элементу-эталону, называется структурой множества (eэre1, еэrе2, еэrе3) |—| (e3re1, еэrе2, еэrе3), где |—| — знак соответствия. Сами эти элементы выступают в качестве состава, содержания данного множества340. Поясним все это простым примером. Допустим, в ожидании пересадки вы вышли с вокзала побродить по незнакомому городу. Вначале город предстает перед вами как неупорядоченное множество улиц и зданий. Вы интересуетесь, где находятся, скажем, центральная улица, кинотеатр, парк. Точкой отсчета при этом остается исходный ориентир — вокзал. Постепенна город становится для вас множеством упорядоченным, вы получаете какое-то представление о его структуре.



Мы охарактеризовали структуру в самой абстрактной форме. В качестве элемента-эталона могут выступать любые элементы, и потому в одном и том же объекте могут

339 Мы не оговариваем каждый раз замену в рассуждении множества (M1, M2...) на элементы (а, в...) и наоборот, так как любой объект является в разных отношениях и множеством и элементом,. а соответствующие отношения ясны из контекста.

340 Термины «состав» и «содержание» являются синонимами: только в определенном смысле, точно так же как термины «структура» и «форма».

187


быть выделены самые разнообразные структуры, между которыми существуют сложные отношения. Развитие общей теории структур в этом плане представляется весьма перспективным направлением, в котором могут быть синтезированы уже имеющиеся результаты математики и более широкий философский подход. Однако в данной работе мы не можем выходить за рамки поставленной задачи: указать место каждой категорий в последовательном познании любого нового объекта.

Любая структура—это не просто более сложное отношение (увеличение количества переменных, функциями которых выступает отношение, не делает это отношение структурой), но новый уровень отношений, отношение между отношениями.

в. Время и пространство. Процесс и состояние

...Я старше вас... не потому, что родился, когда вас еще не было, а потому, что в моем организме изменений накопилось больше, чем в вашем! В. Невинский. «Под одним солнцем».

в1. С помощью этих понятий углубляются те характеристики объекта, которые даются категориями «изменение» и «устойчивость». Природа пространства и времени до сих пор является предметом горячих дискуссий как среди философов, так и среди представителей частных наук (физиков, биологов и др.). Оговоримся, что при обсуждении этого вопроса, мы не будем касаться гипотез о возможной невсеобщности пространства и времени, которые возникли в современной физике микромира как попытки решения парадокса бесконечного значения энергии элементарной частицы. Если гипотеза такого рода подтвердится, то это будет не локальное, но, так сказать, глобальное изменение системы категорий, требующее переосмысливания таких коренных понятий, как движение, качество, количество и др. Естественно, что это требует специального обсуждения, которое в рамках этой работы не представляется уместным.

В течение долгого времени изучение пространства и времени велось недифференцированно. Философский (всеобщий) и физический (частный) аспекты, по существу, не различались. Но точно так же, как мир философа

188

(система всеобщих свойств и отношений) не равен вселенной космолога, философские понятия материи, изменения и устойчивости не тождественны частным понятиям физических видов материи, движения и покоя, так и за терминами «время» и «пространство» стоят разные смыслы: частный и всеобщий. Дело в том, что для философа пространство и время характеризуют не только физические тела, но любые материальные объекты. Необходимость разделения частных и всеобщих свойств пространства и времени осознается в нашей философской литературе: «Например, в понятие пространства и времени мы включаем сейчас признаки протяженности и длительности... При внимательном диалектико-материалистическом анализе этих общепризнанных свойств пространства и времени вскрывается, что они не могут быть абсолютизированы как общие свойства всякого пространства и времени, а что в их основе лежат более фундаментальные признаки, которые только и следует считать универсальными. А именно: в основе пространственной протяженности лежит устойчивость отношений сменяющихся материальных состояний. Изменчивость же того и другого выражается соответственно в свойствах структурности и течения»341.



При таком подходе основной задачей будет выяснение мест пространства и времени среди других всеобщих характеристик материи. Мы абстрагируемся от конкретной природы того, что существует в пространстве и времени, аналогично тому, как кибернетик, изучающий поведение живых систем, абстрагируется от их конкретного химического состава. В теории всеобщего (так же как и в современной математике в отношении пространства), с нашей точки зрения, безразлично, что соотносится в пространстве и времени: физические тела, цвета, точки, знаки, мысли. Вот как характеризуется такое абстрактное пространство в геометрии: «Положим, что мы имеем какое-либо множество, или многообразие, элементами которого могут быть какие угодно объекты. В этом многообразии установим различные сопряжения его с самим собою... Сопряжения эти могут быть какие угодно... Далее, каждой паре различных элементов этого много-

341 В. И. С в и д е р с к и й, А. С. Кармин. Конечное и бесконечное. М., 1966, стр. 217—218; См. также: В. И. Свидерский. Пространство и время. М., 1958, стр. 114.

189

образия отнесем произвольно выбранное арифметическое число, отличное от нуля: это также, конечно, можно выполнить разнообразнейшими способами... Когда установлены сопряжения и арифметические числа, отнесенные каждой паре элементов, мы будем называть многообразие геометрическим пространством, его элементы — точками, установленные в нем сопряжения — движениями, а числа, отнесенные парам точек — расстояниями между точками. Так как эти сопряжения (движения) можно устанавливать чрезвычайно разнообразно и разнообразно же можно распределить между точками расстояния, то чрезвычайно разнообразными могут быть и пространства. Соотношения, проистекающие из характера, установленных в пространстве движений и расстояний, и составляют геометрию этого пространства»342. Физика интересует пространство массово-энергетических объектов. Математик изучает любые возможные пространства. Философа интересует пространственная (и временная) характеристика любого объекта как ступенька его познания и узловой пункт в категориальной картине мира, получаемой при том способе его видения, который имеет место на современном уровне познания.



В исследовании природы времени в современной литературе особенно большое внимание уделяется вопросу о соотношении понятия времени с другими всеобщими категориями. Выяснение этого вопроса дает возможность понять специфику временного, а затем и пространственного отношений.

Имеющиеся точки зрения можно прежде всего разделить на группы. К первой из них относятся те, кто считает время первичным понятием, невыводимым из других. Такую позицию занимает Дж. Уитроу: «...представление о времени не может быть выведено из некоторых первичных концепций, в которых оно неявно не используется»343. «...Мы вынуждены принять точку зрения, согласно которой понятия более раннего и более позднего нужно рассматривать как первичные понятия»344. Противоположный взгляд не менее решительно выража-

342 В. Ф. Каган. Система эвклидовой геометрии. Сб. «Об основаниях геометрии», М., 1956, стр. 479—480.

343 Дж. Уитроу. Естественная философия времени. М., 1964, стр. 368.

344 Там же, стр. 369.

190


ется, например, А. Уайтхедом: «Нет природы без перехода, и нет перехода без временной длительности. Поэтому момент времени, понимаемый как первичный простой факт, является бессмыслицей»345.

Мы присоединяемся ко второй группе: время действительно может быть выведено из других всеобщих характеристик. Но из каких? При ответе на этот вопрос внутри второй группы (в нее входит большинство исследователей) также наблюдаются существенные расхождения.

Большое распространение получила попытка вывести временное отношение из отношения причинного. «Только там,— пишет Г. Клаус,— где происходят изменения, имеет смысл говорить о времени. Но изменения никогда не происходят без причины. Поэтому понятие причинности первично по отношению к понятию времени» 346.

Вторая часть этого рассуждения несостоятельна. С таким же правом можно сказать, что изменение всегда имеет сущность, качество и т. д., и, следовательно, мол, все эти понятия первичны по отношению к понятию времени. На самом деле здесь просто не осознан принцип определения и вывода категорий. Как уже было отмечено, онтологически все категории одинаково всеобщи, все они существуют вместе, и в этом плане бессмысленно говорить об их первичности и вторичности по отношению друг к другу. Гносеологически же мы вполне можем изучать какой-либо предмет во времени, совершенно пока еще не зная его причинной обусловленности. Но вряд ли можно сказать что-либо о причине, не разобрав вопроса о временном соотношении причины и следствия. Причинное отношение — это еще довольно далекая ступенька познания (V, А, с). Со временем же любой исследователь сталкивается на первых же порах изучения своего предмета. С другой стороны нельзя не согласиться с тем, что о времени имеет смысл говорить при наличии

345 А. N. Whitehead. Modes of Thought. Cambridge, 1938, p. 207.

346 Г. Клаус. Введение в формальную логику. М., 1960, стр. 192. См. также: Г. Рейхенбах. Направление времени. М., 1962. Проблема причинности в современной физике. М., 1960, гл. III, написанная А. И. Уемовым, С. Т. Me л ю х и н. Материя в ее единстве, бесконечности и развитии, М., 1966, стр. 150.

191

изменения347. Из этой последней категории и следует выводить время как более глубокую характеристику становления.



в2. Время, или временное отношение, есть отношение величин изменений данного объекта и изменений объекта-эталона. Обозначим изменения (т. е. появления того, чего не было) объекта О через О1, О2... О3; изменения эталона Оэ обозначим через Оэ1, Оэ2, ... Оэп. Будем рассматривать изменения Оэ как ячейки, которые надо заполнить соответствующими изменениями О. При этом возможны следующие случаи: 1. Между изменениями О и Оэ существует соответствие. В этом случае О и Оэ, а также каждая пара сопоставляемых элементов, существует одновременно, и время О будет настоящим временем по отношению к существованию Оэ. 2. Если при наличии определенного изменения Оэ (скажем 0э1) имеет место больше изменений О (скажем О2), то время О течет быстро по отношению к Оэ, О2 наступает раньше, чем Оэ2, и Оэ2 является будущим временем по отношению к О2 (точнее те изменения О, которые будут соответствовать Оэ2, есть будущее в сравнении с О2). 3. Если при наличии изменения Оэ (допустим, Оэ2) имеет меньше изменений О (допустим, O1), то время О течет медленно, О2 наступает позже Оэ1 и О1, соответствующе Оэ1, О2 является прошлым временем по отношению к О2.

Первичный эталон времени, по которому люди калибруют часы и другие приборы, измеряющие время,— это вращение Земли вокруг своей оси. И если мы говорим, что прошло какое-то время, допустим 2 часа, то это прежде всего означает, что Земля прошла определенную часть своего пути вокруг оси. Наличие в нашей практике такого постоянного эталона несколько затемняет действи-

347 Попытки рассматривать время независимо от изменения, т. е. как последовательность актуально существующих множеств явлений; приводят к парадоксам. В научно-фантастическом романе А. Азимова «Конец вечности», например, прошлое, настоящее и будущее существуют совместно, но, во-первых, оказывается возможным путешествовать во времени (т. е. изменение переносится в субъект), и, во-вторых, путешественники во времени, случайно влияя на прошлое, изменяют и будущее. Изменение, выгнанное в дверь, возвращается через окно. Разумеется, эта полемика не с фантастом, но с принятой им концепцией: в лучших образцах современной научной фантастики особенно ярко выступают и очень хорошо прослеживаются следствия философских и общенаучных идей.

192


тельное положение вещей. В принципе эталоном может выступать любой объект, и знание временного отношения отнюдь не всегда предполагает возможность измерения времени348. По остроумному выражению Дж. Уитроу, с точки зрения Лейбница, вселенная есть часы, тогда как, согласно Ньютону, вселенная имеет часы. Продолжая это сравнение, можно сказать, что мир, скорее, иерархия часов. Особенно значимо это для живой природы. Биологическое приспособление было бы невозможным без корреляции ритмов природы (смена времен года, суток и т. д.) и соответствующих изменений в живом организме 349. Известна специальная выработка условных рефлексов на время: допустим, постоянное кормление собаки через 72 часа дает затем соответственное периодическое выделение слюны. Природа естественным путем вырабатывает у живых существ временные стереотипы. Переходя в иные условия (например, в другой часовой пояс), организм продолжает как бы идти по старым часам, т. е. сохранять некоторое время прежний ритм изменений. Затем часы, так сказать, подчиненные (ритм организма) перестраиваются в соответствии с главными часами (ритм окружающей среды). Заметим, кстати, что указание на «иерархию» времен (выделение объективно главных и подчиненных видов изменений) уже предохраняет от релятивизма в этом вопросе.То, что время течет неодинаково,— это факт, кото-

348 Время обычно связывают с изменением в двух направлениях: как характеристику последовательности изменения и как меру, количественную характеристику изменения. «Время,— пишет, например, С. Мелюхин,— характеризует последовательность событий и представляет собой меру длительности изменений в материальных системах». (С. Мелюхин. О диалектике развития неорганической природы. М., 1960, стр. 170). Эти две стороны времени были отмечены в работах Маркса: «Время есть пространство человеческого развития» и «...количественное бытие движения есть время». (К. Маркс. К критике политической экономии, 1953, стр. 14). Соглашаясь в принципе с этой двухсторонней характеристикой времени, отметим, однако, что вторая ее сторона — отнюдь не всегда является количественной, но становится таковой лишь на определенном уровне развития познания. Чувствовать разницу во времени можно без часов и хронометра. Не следует смешивать само время и процедуру измерения времени.

349 См.: А. М. Э м м е. Часы живой природы. М., 1962; П. К. Анохин. Опережающее отражение действительности. «Вопросы философии», 1962, № 7.

193


рый непреложно ощущается всеми. Это чувство выливается в такие выражения, как «заполнить время», «убить время», «пустое время», «не хватает времени», «время мчится быстро», «как медленно тянется время» и т. д.

Мы знаем: время растяжимо.

Оно зависит от того,

Какого рода содержимым

Вы наполняете его.

С. Я. Маршак.

Попробуем осознать, каковы же те объективные основания, по которым одно и то же время (скажем 2 часа) является (не просто воспринимается нами!) не одним и тем же. Тем самым мы сможем более ясно представить природу времени.

Утверждение о том, что прошло, например, 2 часа означает прежде всего, что совершилось определенное изменение в положении Земли. Что же будет означать утверждение, что эти 2 часа прошли, скажем, впустую? Если вы готовитесь к экзаменам, а эти 2 часа ушли на устранение каких-то помех, например, на ожидание в библиотеке нужной вам книги, то смысл вашего высказывания сводится к тому, что за то время, когда Земля на столько-то изменила свое положение, в деле подготовки к экзаменам не произошло никаких изменений. Напротив, те же 2часа будут чрезвычайно уплотненным временем, если вы успеете переделать много дел, т. е. совершить в каких-то отношениях много изменений.

Таким образом, время отражает становление чего-то еще небывшего, или наоборот, превращение бытия в небытие, одним словом — изменение350. Как и само изменение, время существует или не существует (т. е. предметы оказываются неизменяющимися) не вообще, но лишь в определенных отношениях. По существу время именно так и понимается в современной науке, но отсутствие осознания такого положения в общем плане часто приводит к недоумению и путанице.

360 Ср. Я. Ф. Аскин. К вопросу о сущности времени. «Вопросы философии», 1961, № 3; Ю. А. Урманцев, Ю. П. Трусов. О свойствах времени. «Вопросы философии», 1961, № 5.

194

Так А. П. Быстров, приводя великолепный материал, подтверждающий развиваемую здесь точку зрения, в то же время считает нужным противопоставлять естественно-научный и «абстрактно-философский» подход: «С абстрактно-философской точки зрения настоящее — это мгновенье, не имеющее длительности во времени и отделяющее прошлое от будущего... настоящее — не период, а только крайне короткая фаза, длительность которой по существу равна нулю». Но «с точки зрения морфолога «настоящим» человека следует считать несравненно более продолжительный период, именно такой период, в течение которого в организме человека не появилось ни одного нового, важного и общего для всех людей признака, который позволил бы разделить человеческий род на предков и потомков, отличающихся друг от друга теми или иными анатомическими особенностями. Такое «настоящее» человека началось с того момента, когда на Земле оформился Homo sapiens, а это, как известно, случилось при возникновении кроманьонца, т. е. 50000 лет тому назад, и... будет продолжаться до тех пор, пока не появится такой потомок Homo sapiens, который будет признан систематиками новым видом человека и будет называться, скажем Homo sapientissimus. Только в этот момент Homo sapiens уйдет в прошлое»351.



Иными словами, если с момента появления кроманьонца для социолога время шло очень быстро, то для морфолога (в отношении появления нового вида человека) время можно считать остановившимся. Мгновенье (нуль времени) в одном отношении, в одном множестве событий оказывается тысячелетиями в другом. Но только не вообще, а по отношению к вращению Земли вокруг Солнца. Земля совершила свой оборот вокруг Солнца 50000 раз, но появление Homo sapientissimus не было зарегистрировано ни одного раза. И последний факт не менее объективен, чем первый. Та же точка зрения, которую А. П. Быстров называет «абстрактно-философской», есть просто метафизическая точка зрения!

Наше субъективное ощущение быстроты или замедленности хода времени есть отражение объективной на-

3651 А. П. Быстров. Прошлое, настоящее и будущее человека. Л., 1957, стр. 219. Аналогичные взгляды на время в истории человеческого общества, см.: Б. А. Г р у ш и н. Очерки логики исторического исследования. М., 1961.

195


сыщенности данного периода различными изменениями. Л. дю Нуйи отмечает, что так как время, необходимое для восстановления данной единицы физиологической работы, в среднем почти в 4 раза больше в возрасте 50 лет, чем в возрасте 10 лет (т. е. надо делать в 4 раза больше усилий, изменений, чтобы восстановить равновесие), то поэтому все происходящее в организме пожилого человека течет в 4 раза быстрее, чем у десятилетнего ребенка352.

Сопоставление различных эталонов времени и явное преимущество такой практики, когда вырабатывается основной эталон (движение Земли), приводит к формированию понятия временной структуры. Временная структура есть структура изменяющегося множества, т. е. отношение между изменяющимися объектами, соответствующее степени различия их изменений по отношению к изменению объекта-эталона. При таком подходе объекты существуют одновременно, если их изменения соответствуют изменениям эталона, и один из них будет существовать раньше или позже другого, если степень различия его изменений по отношению к изменениям эталона соответственно меньше или больше, чем степень различия изменений другого объекта.

в3. Элементарная пространственная структура есть структура такого устойчивого множества, которое состоит из объекта-эталона и двух объектов, более отличающихся друг от друга, чем от эталона. Пространство — есть множество элементарных пространственных структур. Раскроем эти положения.

Значение характеристики устойчивости (отсутствия изменений) для формирования понятия физического пространства было отмечено Эйнштейном: «Существование предметов, которым в определенной сфере ощущения нельзя приписывать никаких изменений состояния, а только изменения положения, является фактом фундаментального значения для формирования понятия пространства (в определенной степени даже для обоснования понятия телесного объекта). Мы будем называть такой предмет «практически твердым»353. Необходимость понятия пространства в физике была продиктована отно-

352 L. du Nouy. Biological Time. L., 1936.

353 А. Эйнштейн. Физика и реальность. М, 1965, стр. 38.

196

сительнои устойчивостью твердых тел, необходимость всеобщей категории пространства диктуется наличием отношений устойчивых величин в объектах любой природы (ср. приведенную выше характеристику пространства в математике, данную В. Ф. Каганом).



Вопрос о количестве измерений пространства — это частный физический, а не всеобщий философский вопрос. Понятия о длине, ширине, левом, правом и т. д.— это понятия геометрии трехмерного пространства, а не теории всеобщего. Но определить то, что является инвариантным в пространственных отношениях любого конкретного типа, мы должны. В решении этой задачи есть существенное различие по сравнению с проведенными выше определениями временных отношений (раньше, позже и др.). Временные отношения по определению ограничены одномерным направлением изменения: прошлое —> настоящее —> будущее. В мире пространственных отношений, который можно назвать миром с выключенным временем, такого ограничения нет. «Раньше» и «позже» сопоставляется с «меньше» и «больше» в отношении изменений объекта и эталона. Провести аналогичное сопоставление относительно «левее» и «правее», «выше» и «ниже» не удается. Правое само по себе ни в каком отношении не больше и не меньше левого и наоборот. Друг без друга противоположные пространственные отношения лишены смысла. Потому пространство сразу определяется как структура. Элементарной, (в данном случае термин «элементарность» означает наименьшее число отношений, входящих в структуру) пространственной структурой будет структура такого множества, которое состоит из трех элементов: эталона ОЭ и двух объектов O1 и О2, причем O1 и О2 больше отличаются друг от друга, чем от эталона. Это означает, что эталон занимает «серединное» положение, a O1 и О2 являются наиболее отличающимися, противоположными элементами множества. Отношения этих противоположных элементов к эталону могут быть затем определены как «левее» и «правее», «выше» и «ниже» и т. д. Таким образом, пространственные отношения получают свое определение, как отношения элементов элементарной пространственной структуры, уже на базе определения последней.

Нетрудно видеть, что эти предельно абстрактные определения вполне приложимы к реальному пространст-

197

ву нашего физического опыта, т. е. к трехмерному пространству. Положение любого объекта задается его местом по отношению к трем элементарным структурам: длине, ширине и высоте. Отличным примером может служить задание положения объекта в двухмерном пространстве — на географической карте. Элементарными структурами здесь будут параллели и меридианы, эталонами — соответственно экватор и Гринвичский меридиан, отношения будут выражаться значениями северных и южных широт, восточных и западных долгот.



в4. В философской литературе время и пространство рассматриваются как самостоятельные категории. Соответствует ли это современному состоянию естествознания, оперирующего понятием четырехмерного пространственно-временного континуума? Относительно этого понятия можно поставить следующие вопросы: 1. Имеет ли оно фиктивный, вспомогательный или же реальный физический смысл?354. 2. Если это понятие имеет физический смысл, то каков он? 3. Может ли физическое понятие единого пространства-времени перерасти во всеобщую категорию? Первый и третий вопросы — философские, второй — частно-научный. Первый вопрос является для нас частным случаем проблемы соотношения абстракции и действительности, которая будет специально обсуждена ниже. Здесь мы остановимся на третьем вопросе.

Бесспорно, что «...теория относительности покончила с фикцией единого времени, охватывающего все пространство. Она покончила и с мыслью о чисто пространственной картине одновременных событий во всей Вселенной как о точном отображении реальности»355. Отсюда следует связь пространства и времени (а с учетом общей теории относительности — связь пространства, времени и физической материи), но является ли эта связь абсолютной, упраздняющей самостоятельность связанных элементов? Можно ли, например, безоговорочно согласиться с , такой трактовкой вопроса: «Если специальная теория относительности показала, что время это не что иное, как четвертая координата в единой геометрической структуре, включающей в себя пространство и время, то общая

354 См. обсуждение этого вопроса: Г. А. Поликарпов. Развитие идеи взаимосвязи пространства и времени. Автореферат, Одесса, 1968.

355 Б. Г. Кузнецов. Этюды об Эйнштейне. М., 1965, стр. 48.

198

теория относительности обнаружила, что эта геометрическая структура может быть сделана еще более содержательной, если включить в нее не только пространство и время, но также и вещество. Вещество можно интерпретировать как определенные сильно искривленные части пространства. Пространство, время и вещество оказались объединенными в одну единую и неразделимую структуру, которая охватывает весь физический мир; Если раньше можно было и «время» измерять в сантиметрах, теперь стало возможным измерять в сантиметрах «вещество». Геометрия превратилась в фундаментальное образование, которое охватывает все существующее»356. Нам представляется, что здесь надо несколько иначе расставить акценты. Время, пространство и вещество нужно рассматривать в единстве, время и вещество можно выразить через пространство (перевести на язык пространства), но это не означает их абсолютного сведения к последнему. Можно сравнить вещество с «бугорками», образуемыми искривлением пространства 357, можно говорить о веществе как таких участках пространства, где поле наиболее сильно (как это было сделано в приведенном выше высказывании Эйнштейна), и не менее законен такой, например, подход: «Пространство может быть определено как актуальная бесконечность при существовании в этом пространстве силового поля»358.



Следовательно, во-первых, пространственный, временной и «вещественный» подходы взаимозаменимы и соответствующие языки взаимопереводимы, подобно тому как взаимозаменимы и взаимопереводимы субстанциональный, атрибутивный и релятивный подходы и языки; но ни в одном из случаев переводимость не является полной сводимостью. Во-вторых, ни один подход не является абсолютно преимущественным для любых задач, но становится таковым для решения задач определенного типа.

Таким образом, триединство под эгидой пространства — не единственно возможный способ образования общей структуры, и формирование ее не уничтожает самостоятельности и специфики входящих в нее элементов.

356 К. Л а н ц о ш. «Альберт Эйнштейн и строение космоса». М., 1967, стр. 117; см. также стр. 125. 367 См. также, стр. 16. 358 Б. Г. Кузнецов. Этюды об Эйнштейне. М., 1965, стр. 203.

199


Всеобщие категории времени и пространства также могут рассматриваться в единстве, т. е. вспоминая слова Маркса, время вполне представимо как пространство развития, еще одно измерение его, позволяющее прочертить «мировую линию» любого объекта. Но при этом изменение и его временная структура предстают в форме результата, как, например, при построении графика движения пространственное изображение способно отобразить временные интервалы только в определенной точке, каждый раз фиксирующей какой-то результат, что-то устойчивое в отношении движущегося предмета к точке отсчета. На уровне всеобщего возможное единство времени и пространства не снимает их специфики, ибо в ее основе лежит специфика устойчивости и изменения. Свести время к пространству удалось бы лишь сведя сначала изменение к устойчивости, а, это, как мы пытались показать выше, невозможно.

В5. Теперь можно дать более глубокую характеристику устойчивых и изменяющихся вещей путем выведения категорий состояния и процесса. Состояние — это множество одновременно существующих свойств вещи359. Процесс — есть изменение состояния. Элементы процесса можно назвать событиями360.

Любое влияние выступает как событие и как процесс. Отсутствие изменений в каком-либо отношении дает право говорить о состоянии предмета, наличие изменений — о происходящем там процессе.

Например, хроническое состояние болезни является таковым, поскольку развитие патологического процесса приостановилось и привело к определенным устойчивым результатам. Но это же состояние является процессом, поскольку оно включено в общую жизнедеятельность организма.

359 Б. А. Г р у ш и н определяет состояние объекта как «объект, взятый в определенный момент его жизни, т. е. характеризующийся определенной структурой» («Очерки логики исторического исследования», стр. 122). Но знание структуры — это уже последующая ступенька познания, первоначально состояние дается просто как совокупность свойств.

360 Иногда термины «событие» и «процесс» употребляют как синонимы. Например, «Под событием мы понимаем всякое изменение какого-либо свойства». В. Краевский. Проблема онтологической категории причина и следствие. (Сб. «Закон. Необходимость. Вероятность». М., 1967, стр. 289).

200

с. Связь и изолированность. Абсолютное и относительное



с1. Любой объект существует и исследуется не сам по себе, но в различных отношениях. Наиболее важные сведения об объектах современная наука получает, изучая их взаимодействие. Категория связи углубляет характеристику отношения. Изучение предмета в его взаимодействии с другими явлениями позволяет установить, с чем связан и с чем не связан, от чего изолирован данный предмет. Знание этих характеристик является необходимой предпосылкой любого сознательно проводимого исследования.

Категорию связи следует отличать от понятий взаимодействия и отношения. Взаимосвязь — это состояние взаимодействия, а взаимодействие — процесс взаимосвязи. Если мы будем рассматривать отношения между изменениями микро- и макроорганизмов со стороны их устойчивости, то следует говорить, допустим, о связи микроба и определенного состояния организма. Если же мы взглянем на эту связь со стороны ее конкретной динамики (не просто констатируем связь изменений, но проследим их последовательность, тенденцию), то состояние взаимосвязи предстанет как процесс взаимодействия. Отличие связи от отношений намечает А. И. Уёмов: «При наличии взаимосвязи между вещами изменение одной вещи вызывает изменение другой. Взаимоотношение же не означает, что изменение одной вещи определяет какое-то изменение другой»364. Констатируя, что один предмет больше другого, что один город восточнее другого города, мы еще ничего не говорим ни об изменении этих предметов, ни о том, связаны ли они и каков характер этой связи.

Связь в нашей литературе определяется как такое отношение между предметами, когда изменениям одного предмета соответствуют изменения другого362. Нам представляется, что это определение включает необходимые характеристики связи, но еще недостаточные. Дело в том, что наличие изменений у двух предметов еще не

361 А. И. Уемов. Вещи, свойства и отношения, М., 1963, стр. 50.

362 А. И. У е м о в. О диалектико-материалистическом понимании связи между явлениями. «Философские науки», 1958, № 1; А. А. Зиновьев. К определению понятия связи. «Вопросы философии», I960, № 8.

201


говорит об их связи. А указание на то, что эти изменения должны соответствовать друг другу, мало что разъясняет. Возьмите, например, случай выздоровления в результате приема так называемых плацебо. Человек выздоравливает, принимая совершенно нейтральное вещество (например, дистиллированную воду), полагая, что это чудодейственное лекарство. Связаны ли друг с другом прием плацебо и улучшение самочувствия? Конечно, нет. Связь тут другая: не с химическим, а с психогенным фактором. По той же причине ошибочно ставить диагноз по принципу therapia ex juvantibus et nocentibus: больной поправляется, принимая лекарство, помогающее от какой-то болезни; следовательно, у него именно эта болезнь. Но ведь улучшение состояния может быть связано не с приемом данного лекарства, а, скажем, с активизацией защитных сил организма. Данный объект может быть поставлен в соответствие со многими другими объектами, т. е. находиться в определенных отношениях с ними, но эти отношения не обязательно будут связями. Для того, чтобы отношение стало связью, необходимо, чтобы изменения связанных объектов не только соответствовали друг другу, но и были вызваны (хотя бы частично) воздействием друг друга. Понятие воздействия точно также не покрывается понятием соответствия, как понятие воздействия причины на следствие не покрывается понятием их регулярного следования друг за другом во времени 363.

Пусть перед нами два объекта: М, состоящий из элементов а, b, с и N, состоящий из элементов d, e, f. Процесс соответствющих друг другу изменений множеств М и N можно записать так:

М: а в с N: d e f

|—|


M1: a1 в1 с1 N1: d1 e1 f1

Как же найти недостающее условие для замены знака соответствия |—| на знак связи ↔ ? Здесь мы сталкиваемся с фундаментальной трудностью ограничения бесконечного числа возможных отношений наших изменяющихся предметов, из которого требуется выделить именно данную связь. Но на помощь приходит принцип

363 См. анализ этого вопроса: Е. Эйльштейн. Лаплас, Энгельс и наши современники. Сб. «Закон, необходимость вероятность». М., 1967, стр. 228—229.

202


конкретности существования, который на данном уровне говорит нам, что изменения также существуют не вообще, но лишь в определенных множествах, отношениях. Следовательно, и вопрос о связи надо формулировать не как вопрос о связи объектов вообще, но о связи их в определенном отношении. Нельзя, например, с абсолютной достоверностью утверждать, что событие на Солнце, произошедшее менее 8 минут назад (луч света идет от Солнца до Земли 8 минут), не связано ни с одним событием на Земле, так как постулат о том, что скорость света — предельная скорость, является частным и потому в принципе допускающим ограничения положением; можно поэтому предположить, что на неизвестных нам пока уровнях материи, где скорость, возможно, превышает скорость света, события на Солнце и на Земле окажутся связанными. Но совершенно достоверно, что эти события не связаны, если они рассматриваются в том множестве предметов, в котором скорость света является предельной.

Попытаемся дать общую формулировку предлагаемого решения. Для того, чтобы решить вопрос о том, связаны ли данные объекты, надо: 1) определить, в каком отношении мы будем изучать их связь (например: связаны ли изменения данного вещества на молекулярном уровне с изменениями организма на уровне функционирования его органов в течение определенного отрезка времени; вопросы о том, есть ли связь, скажем, на клеточном уровне, или за пределами этого отрезка времени и т. д. не ставятся; 2) установить соответствие между изменениями объектов, взятых в определенных отношениях; 3) проследить, имеют ли место изменения одного предмета при отсутствии соответствующих изменений другого.

Дадим теперь определение связи. Объекты являются связанными в определенном отношении, если изменениям одного из них соответствуют изменения другого, и при отсутствии изменений одного отсутствуют соответствующие изменения другого. Отсутствие связи называется изолированностью364. Синонимами терминов «связь»

364 Связь есть вид отношения. Любое отношение предполагает наличие связи и изолированности, отграничения относящихся предметов. Но такая характеристика не является определением отношения, как это полагает И. И. Новинский (см. его работу «Понятие связи в марксистской философии», М., 1961, стр. 119). Только в систе-

203

и «изолированность», являются соответственно термины «зависимость и «независимость», «обусловленность» и «необусловленность».



Одним из важнейших следствий предлагаемого понимания связи является то, что факт связи или изолированности предметов может быть установлен только экспериментально365. Фактически мы подошли уже здесь к необходимости различения понятий объекта и предмета и введения понятия уровня. Но для более точного определения этой категории требуется ввести еще некоторые понятия.

Познание связи (зависимости, обусловленности) осуществляется с помощью конкретизации, познание изолированности (независимости, необусловленности) с помощью абстрагирования (абстракции)366.

с2. Положение о том, что все в мире связано — фундаментальное обобщение материалистической диалектики. От представления о мире как о совокупности несвязанных, пропастями отделенных друг от друга сфер, к представлению о нем как связном единстве — таков путь развития человеческой науки и культуры. В конечном счете сложнейшие проявления нашей духовной жизни зависят от тех изменений на Солнце, которые дают энергию,, аккумулируемую зелеными растениями. Периоды изменения солнечной активности связаны с изменением состояния здоровья людей: замечено, например, увеличение числа инфарктов с возрастанием солнечной активности. Космические излучения, идущие до нас множество све-

ме категорий можно отличить, так сказать, вторичные характеристики категорий от их основного первичного определения как ступеньки познания. Отношение гораздо более абстрактная ступенька, чем связь и изолированность, а потому не может быть определена посредством, последних.

365 Исследователь создает такие условия для изучения связи, когда фон, на котором изучается связь определенных явлений, остается постоянным или находится под контролем. «В физике мы почти всегда ограничиваем наши исследования одной парой одновременно меняющихся параметров. Например, мы сжимаем воздух в сосуде и измеряем его объем при различных давлениях, поддерживая температуру постоянной. Или мы нагреваем газ и измеряем давление при различных температурах, поддерживая постоянный объем» (Э. Роджерс. Физика для любознательных, т. 1, М., 1969, стр. 31).

366 Такое определение абстракции и конкретизации через указание их объективных категориальных основ было впервые предложен» М. А. Розовым в его работе «Научная абстракция и ее виды». Новосибирск, 1965.

204

товых лет, тоже влияют на жизнь нашей планеты. Любой предмет связан не только с самыми далекими внешними условиями, но и с самыми глубокими внутренними. Кто бы мог предположить еще несколько десятилетий тому назад, что, например, заболевание серповидной анемией обусловлено изменениями, происходящими на молекулярном уровне; электрически заряженная глутаминовая кислота одного из пептидов заменяется в молекуле гемоглобина электрически нейтральной аминокислотой— валином; в результате этого молекулы гемоглобина уже не отталкиваются, но слипаются в серповидные образования и оказываются неспособными осуществлять транспортировку кислорода. В конечном счете во Вселенной все связано со всем: от электрона до метагалактики и от неисчерпаемых глубин электрона до необозримых просторов неоткрытых еще сверхмакромиров».



Но было бы большой ошибкой остановиться в поэтическом восторге только на этом положении, абсолютизировать его, забыв, что это лишь одна из ступенек познания. Все связано со всем, но не во всех отношениях367. В каких-то отношениях все оказывается несвязанным, изолированным (точно так же, как все изменяется и все является устойчивым и т. п.). Метафизическое игнорирование этого приводит к серьезным трудностям, и в конечном счете — к идеализму.

Прежде всего отрицание объективной изолированности явлений, признание только их связи заставляет думать, что лишь несовершенство наших знаний позволяет рассматривать какие-то явления как несвязанные. При таком подходе получается, что, например, при полном совершенстве наблюдений действие песчинки, брошенной в Южный океан, должно быть заметно на берегах Балтики. Всякое выделение чего-либо в качестве независимого целого предстает как мысленная абстракция, лишенная, по существу, объективных оснований. Например, Д. Бом пишет: «...понятие вещи является абстракцией, в которой она мысленно отделена от бесконечного внешнего фона и от своей внутренней структуры. Однако в действительности (подчеркнуто нами.— В. С.) она не существует и не могла бы существовать отдельно от круга явлений, из которого она, таким образом, была мысленно

367 Ср. М. Б у н г е. Причинность, М., 1962, стр. 121.

205


абстрагирована. И поэтому мир не складывается из различных «вещей», присутствующих в нем, а скорее эти вещи являются лишь приближениями, которые мы обнаруживаем при анализе определенных кругов явлений и при соответствующих условиях»368. Выходит, что наша абастракция произвольна.

А отсюда уже один шаг до идеализма. И этот шаг давно был сделан Кантом: «Так как сплошная связь всех явлений в контексте природы есть непреложный закон, то этим неизбежно уничтожалась бы всякая свобода, если бы мы упорно настаивали на реальности явлений»369.

В самом деле, признание свободы, независимости от чего-либо несовместимо с признанием всеобщей связи без всяких ограничений, без указания отношения. И вот «выход»: поскольку анализ явлений приводит к таким противоречиям, стало быть, сами явления нереальны, наш разум, представляющий явления таким образом, несовершенен, и остается только верить в то, что бог дал свободу в духовном мире. Именно к таким выводам пришел Кант.

Следовательно, надо признать, что явления не только связаны, но и столь же объективно изолированы, независимы друг от друга. Зависимость явлений друг от друга в реальной действительности ограничена, по крайней мере, следующими факторами370. 1. Пространственно-временными рамками; события для которых имеет место

равенство t < r/c (где r — пространство, t — временный промежуток между событиями, с — скорость света) никак не связаны друг с другом. 2. Взаимокомпенсацией воздействий. Например, общее количество энергии, отдаваемое в законченном процессе, не зависит от промежуточных фаз ее превращения. Следовательно, для определения количества освобождаемой в организме энергии нет необходимости учитывать всю сложность процесса распада вещества, поступающего в организм. 3. Наличием порогов в процессе отражения. Так, реакция глаза на изменение освещенности не зависит от отдельных (не в

368 Д. Б о м. Причинность и случайность в современной физике. М, 1958, стр., 211.

369 И. Кант. Критика чистого разума. Пг. 1915, стр. 319.

370 М. А. Розов. Научная абстракция и ее виды. Новосибирск, 1965, стр. 35—36.

206

сумме!) изменений, не достигающих 1/100 от первоначальной освещенности; работа весов с ценой деления в 5 г не зависит от помещения на чашу весов груза весом 1 г или 4 г. Могут возразить, что ведь какие-то изменения происходят в указанных предметах при любой силе воздействия. Но мы специально подчеркиваем, что речь идет не о независимости любых изменений (в каком-то отношении все зависимо), но именно о независимости в отношении изменения реакции глаза и показаний на циферблате весов.



Представление о мире и любом объекте как единстве связи и изолированности хорошо согласуется с данными современной науки. «Таким образом,— отмечает Н. Винер,— с точки зрения кибернетики мир представляет некий организм, закрепленный не настолько жестко, чтобы незначительное изменение в какой-либо его части сразу же лишало его присущих ему особенностей, и не настолько свободный, чтобы всякое событие могло произойти столь же легко и просто, как и любое другое»371.

Такое представление является необходимой предпосылкой правильного познания. Например, температура тела пойкилотермных животных зависит от изменения внешней температуры. Поэтому неучитывание этой объективной зависимости при их изучении, абстрагирование от нее не было ошибочным. Но такое абстрагирование (в определенных пределах, разумеется) вполне оправдано по отношению к теплокровным, гомотермным животным.

Рассмотрим в этом плане различие между операцией по изготовлению так называемого изолированного желудочка по Гейденгайну и по И. П. Павлову. Цель операции — создание условий для исследования роли нервной системы в регуляции деятельности желез пищеварительного тракта. Вот описание этой операции: «Идея операции, предложенной еще до Павлова Гейденгайном, заключается в выделении из фундальной или пилорической части желудка изолированного участка, который сообщается с помощью фистулы с наружной поверхностью. В результате образуется небольшая полость, полностью отделенная от полости большого желудка. Поэтому сок, отделяемый железами слизистой оболочки, образующей

371 Н. В и н е р. Я — математик. М., 1964, стр. 314.

207

стенки изолированного желудка, оказывается свободным от примеси пищи, слюны и т. д. (т. е. обеспечивается изоляция от посторонних влияний—В. С).



Изолированный желудочек снабжается кровью через подходящие к нему сосуды брыжейки. Однако разрез, проходящий через все слои стенки желудка... пересекает блуждающие нервы, тянущиеся вдоль большой кривизны. Поэтому маленький желудочек, изолированный по Гейденгайну, лишен основных нервных связей. Он не воспроизводит истинной картины желудочной секреции (т. е. была в значительной степени устранена и та связь, которую предстояло исследовать — В. С).

Проблему изготовления изолированного желудочка, который отражал бы все стороны секреторного процесса, имеющие место при нормальных условиях (т. е. сохранял бы в нужных отношениях и независимость и зависимость— В. С), полностью разрешил Павлов.

Тщательно проследив ход нервных волокон блуждающего нерва в желудке, он обнаружил, что они выступают по малой и большой кривизне. В павловском желудочке разрез проходит так, что между изолированным и большим желудками остается мостик из мышечных слоев и серозной оболочки. Слизистая же оболочка полностью рассекается... Искусственно образованная стенка из двух слоев слизистой полностью разделяет полости изолированного желудочка и большого желудка. Нервы подходят к изолированному желудочку через оставленный мышечно-серозный мостик»372.

3. К понятиям связи и изолированности очень близки категории абсолютного и относительного. Исторически разница между абсолютным и независимым необусловленным заключалась в том, что под абсолютным понимали нечто полностью, совершенно ни от чего независимое, существующее, безусловно, и само по себе. Но такая абстракция неприемлема, это, по сути дела, та же «вещь в себе». Вне взаимодействия, вне конкретных условий вещь не существует. В разных отношениях все и аб-

372 А. Г. Гинецинский, А. В. Лебединский. Курс нормальной физиологии. М., 1956, стр. 36—37. Наш подход к этому описанию деятельности экспериментаторов, может служить примером категориального анализа. В конкретном естественно-научном тексте мы выделили те общие понятия (связь и изолированность), которые в интересующем нас отношении составляют его «каркас».

208


солютно и относительно373, так же как все связано и не связано. Отличие абсолютного и относительного от связи и изолированности заключается в том, что они, во-первых, характеризуют элементы (стороны) отношений связи и изолированности (абсолютное — это не зависящее от чего-либо, относительное — зависящее) и, во-вторых, в том, что во множестве, состоящем из абсолютных и относительных элементов, абсолютное выступает как эталон, а относительное сопоставляется с ним (абсолютный нуль, абсолютная и относительная высота и т. д.). Таким образом, абсолютное и относительное — это элементы такого множества, в котором абсолютное не зависит от каких-либо условий и является элементом-эталоном, а относительное зависит от этих условий и сопоставляется с абсолютным374.

Например, половина данного количества урана превышается в свинец за 4,5 млрд. лет независимо от воздействия давлений и температуры; поэтому, измеряя относительное содержание урана и свинца в изучаемой породе, можно оценить ее возраст. Содержание урана и свинца в каждой данной породе относительно, оно зависит от целого ряда условий, но сама указанная закономерность в превращении урана в свинец, безусловно, абсолютна. Сопоставляя относительные величины с абсолютной, мы получаем интересующие нас данные. «Солнце другое для каждой планеты»,— говорил Л. Фейербах. Конечно, Солнце по-разному выступает во взаимодействии с разными планетами; в этом смысле его свой-

373 Диалектика абсолютного и относительного в нашей литературе наиболее полно и последовательно рассмотрена в упомянутых выше работах В. А. Селиванова. См. также: В. Хютт. Категории «абсолютное» и «относительное» в историко-философском освещении. Уч. записки. Тартуского гос. университета, труды по философии, VIII, 1965; Н. Г. Ицкович. К вопросу о сущности категории относительности и ее взаимоотношении с категорией абсолютности. Вильнюс, 1968.

374 Иногда указывают еще смысл абсолютного как полного, совершенного. Но это либо частный случай, либо отголосок старого понимания. Говоря об абсолютной идее, подразумевали нечто независящее ни от каких реальных условий, существующее само по себе, замкнутое в себе, не принимающее никаких изменений и дополнений. Если же речь идет, скажем, об абсолютном слухе, то полнота и совершенство здесь понимаются, конечно, только с точки зрения определенных требований: как способность точно определить на слух любую ноту, т. е. независимо от того, какая эта нота.

209

ства относительны, зависят от характера взаимодействии. Но для всех планет оно остается Солнцем, т. е. центром, вокруг которого они вращаются, источником теплоты и т. д. «Солнце для солнечной системы» будет абсолютным, а «Солнце для Венеры», «Солнце для Земли» и т. д.— относительными. И, наконец, классический пример Энгельса: «Что вода при температуре от 0 до 100° жидкость — это вечный закон природы, но, чтобы он мог иметь силу, должны быть налицо: 1) вода, 2) данная температура и 3) нормальное давление. На луне вовсе нет воды, на солнце имеются только составляющие ее элементы, и для этих небесных тел указанный закон не существует»375. При наличии соответствующих условий этот закон абсолютен по отношению ко всем другим изменениям (колебания температуры от 0 до 100°, разные примеси в воде, место, где будет находиться вода и т. д.); по отношению же к указанным условиям он относителен.



В познании абсолютного и относительного по сравнению с познанием связи и изолированности, помимо абстрагирования и конкретизации, добавляется сравнение по величине абсолютного и относительного, познанных в результате применения абстракции и конкретизации.

с4. В борьбе с метафизикой необходимо подчеркивать, что, во-первых, не существует абсолютно абсолютного и, во-вторых, не существует такого относительного, которое бы в то же время, но в другом отношении не было бы абсолютным. Первая крайность ведет к догматизму и объективному идеализму, вторая — к релятивизму и идеализму субъективному.

Желание иметь такую точку отсчета, которая была бы такой всегда, выступала абсолютной во всех условиях, во всех отношениях, психологически вполне понятно. Но выполнить его в нашем бесконечно разнообразном и вечно изменяющемся мире невозможно. Упрямство же в желании достигнуть невыполнимого приводит в гносеологическом плане к догме, в онтологическом,— к богу. Нет ничего, что существовало бы, действовало, имело свойства, было бы правильным всегда и везде. Не говоря уже о более частных законах (что видно из приведенного выше энгельсовского примера), и самые фундаментальные принципы не являются абсолютно абсолютными. Всемир-

375 Ф. Э н г е л ь с. Диалектика природы. 1964.

210

ный закон тяготения лишается смысла в применении к информации, мысли и даже к физическим телам в состоянии невесомости. Самые надежные принципы нашей морали могут оказаться непонятными для иных космических цивилизаций. Условия, необходимые для формирования жизни на нашей планете, отнюдь не абсолютны для всей Вселенной. Всеобщие (философские) законы абсолютны для любых явлений, но не во всех отношениях: утверждение о том, что событие существует или имеет такое-то свойство в данном отношении, делает уже неприменимым в этом отношении противоположное всеобщее положение (не существует, не имеет).



Абсолютные абсолюты возникают в результате незаконной экстраполяции абсолютного по отношению к данным условиям на все условия, на «мир вообще» (что несовместимо с принципом конкретности существования). Причем часто это происходит незаметно как для автора такой экстраполяции, так и для воспринимающих ее других исследователей. Например, А. Эйнштейн и Л. Инфельд, приведя следующее высказывание Демокрита: «Условно сладкое, условно горячее, условно холодное. А в действительности существуют атомы и пустота, т. е. объекты чувств предполагаются реальными и в порядке вещей — рассматривать их как таковые, но на самом деле они не существуют. Реальны только атомы и пустота», воспринимают его как стремление свести внешнюю сложность естественных явлений к некоторым простым идеям и отношениям»376. Это так, но нельзя не замечать, как это стремление перерастает в совершенно другое: объявить условное по отношению условным вообще и безусловное по отношению безусловным вообще. Говоря современным языком, тут действительность, открывающаяся взору физика, объявляется не просто более глубоким (опять-таки в определенном отношении) уровнем действительности, но единственной действительностью, реальной «на самом деле», а действительность, открывающаяся взору физиолога,— чем-то иллюзорным или, во всяком случае, действительностью второго сорта. Примеры такого рода можно найти и в современном познании, даже в такой новейшей отрасли знаний, как общая теория систем. Так, Ч. Черч-

376 А. Э й н ш т е й н, Л. И н ф е л ь д. Эволюция физики. М., 1966, стр. 56.

211

мен буквально повторяет ход мысли Канта, который имел место при обсуждении проблемы вещи в себе. Последовательность рассуждений Черчмена такова: «Система замкнута, если ее оценка не зависит от характеристик окружающей ее среды». «Обобщенная система есть замкнутая система, остающаяся замкнутой во всех возможных сферах». «Существует одна и только одна обобщенная система». «Поиск обобщенной системы становится все более затруднительным с течением времени и никогда не завершится...»377. Да, не удалось позитивистам очистить науку от метафизики! Очевидно, нужны иные методы...



Допущение какого-то абсолютно абсолютного объекта заставляет сделать о нем два предположения: если не только он независим от всего окружающего, но и все другие объекты независимы от него, никак не связаны с ним, то о таком объекте ничего нельзя сказать, в том числе и утверждать о его существовании (ибо быть ни с чем не взаимодействующим и проявляться во взаимодействии нельзя; а что можно сказать о предмете, если он никак не проявляется?); если же данный объект ни от чего не зависит, но все другие объекты зависят от него, то для него не подыщешь лучшего имени, чем «бог». Последнее и было сделано в идеалистической философии. Но такое предположение о существовани объекта, действия которого не подчиняются законам природы, а природа, напротив, должна подчиняться его произволу, противоречит научному знанию о мире. Перефразируя слова Энгельса об абсолютной идее Гегеля, что она является абсолютной только потому, что о ней абсолютно нечего сказать, можно резюмировать: об абсолютно абсолютном объекте либо действительно ничего нельзя сказать (как о несуществующем), либо можно приписать ему все что угодно (как богу); противоположности сходятся: абсолютно абсолютное, абсолютно несуществующее и бог оказываются синонимами.

Крушение иллюзий о возможности абсолютно абсолютного часто бросает неподготовленных людей в другую крайность. Все начинает казаться сугубо относительным и единственной мерой всех вещей, как сказал еще Про-

377 Ч. Ч е р ч м е н. Один подход к общей теории систем. Сб. «Общая теория систем». М., 1966, стр. 184—186.

212


тагор, представляется человек, субъект. Положение «все относительно в каком-то отношении», заменяется на «все относительно во всех отношениях». Но поскольку последнее не может реально служить ориентиром в хаосе событий, то к нему добавляют: «нужное отношение произвольно (априорно или конвенциально) выбирает субъект». Можно видеть, как иной исследователь, в целом мыслящий очень тонко и стихийно-диалектически, именно в этом пункте незаметно соскальзывает в субъективный идеализм. Например, Эшби, справедливо отмечая, что любая вещь может выступать как множество различных систем, делает отсюда вывод, «...что не существует такой вещи, как (единственное) поведение очень боль-шой системы, взятое само по себе, независимо от данного наблюдателя. Ибо сколько наблюдателей... столько же картин поведения, которые могут разниться вплоть до несовместимости в одной системе»378. Здесь делается непозволительный скачок. Прежде чем говорить о различии знаний, в определенной мере зависящих и от субъекта, надопрежде всего подчеркнуть, что разбиение одной и той же материальной вещи на разные системы осуществляется объективно, независимо от сознания и восприятия наблюдателя, но вследствие объективных различий в характере взаимодействий (Солнце другое для каждой планеты, независимо от того, есть ли на этих планетах наблюдатели). Это различие систем абсолютно по отношению к человеческому сознанию и относительно по отношению к характеру конкретных природных взаимодействий, а не к наблюдателю. Полное отрицание абсолютно лишает исходной точки отсчета и делает любые утверждения произвольными, лишенными объективного критерия. Другое дело, что это абсолютное в данном отношении, в свою очередь, оказывается в чем-то относительным. В последнем утверждении есть диалектика и нет никакого релятивизма.

d. Простое и сложное. Прерывное и непрерывное

Для вас — века, для нас — единый час.

А. Блок.


d1. Разделение объектов, выступающих как множества, на элементы предполагает связь и изолированность

378 У. Р. Эшби. Введение в кибернетику. М., 1959, стр. 154. 213.

этих элементов. Условия проявления этой связи и изолированности более детально раскрываются с помощью понятий, как бы членящих объекты на связанные и изолированные в определенных отношениях уровни. К понятию уровня объекта мы последовательно приходим через категориальные ступеньки простого и сложного, прерывного и непрерывного, внутреннего и внешнего, конечного и бесконечного.

Относительно категорий простого и сложного мы ограничимся теми элементарными сведениями, которые необходимы для выведения понятия уровня379. Множество, выступающее в другом множестве как элемент, является по отношению к этому другому множеству простым. Элемент, выступающий в другом множестве как множество, является по отношению к этому другому множеству сложным.

Поскольку все есть и элемент и множество, постольку все и просто и сложно. Клеточная мембрана, например, по отношению к клетке в целом выступает как простой элемент.

При рассмотрении через световой микроскоп клеточная мембрана толщиной 100 А представляется непограничной линией, но электронный микроскоп показывает, что она имеет сложную структуру. Органеллы, находящиеся в цитоплазме, имеют в обычном микроскопе вид зернышек, т. е. выступают как простые элементы; их внутренняя сложность опять-таки вскрывается с помощью электронного микроскопа.

И сложность и простота одного и того же явления вполне объективны. Человек наглядно убеждается в сложности простоты, расщепляя атомное ядро и выпуская из элементарных частиц заключенную в них колоссальную энергию, как волшебного джина из бутылки. Но, с другой стороны, если бы бесконечная сложность не «уплотнялась» бы, не концентрировалась в простоту, мир предстал бы перед нами как хаос. Например, каждое абстрактное понятие уходит своими корнями в мир чувственных представлений. Вся эта длинная цепочка

379 Так абстрактное определение сложности, данное ниже, не совпадает, например, с определением сложности на уровне системы (см.: Б. В. Бирюков, В. С. Тюхтин. О понятии сложности. Сб. «Логика и методология науки», М., 1967). Сложность множества и сложность системы — разные понятия.

214

определений сжата, уплотнена для нас в понятии, выступающем как простой элемент знания. Но какая сложность раскрывается перед нами, когда мы впервые познаем содержание этого понятия или стремимся передать его другим!



Метафизики либо абсолютно противопоставляют друг другу простоту и сложность, либо объявляют их отличие сугубо относительным. Так, в биологии долго не смолкал спор о том, что представляет из себя вид: простую, неразложимую далее единицу, или сложную систему, включающую в себя богатство различий и разновидностей380.

Диалектика показывает, что «или» здесь неуместно. В отношении к другим видам данный вид прост, но внутри себя, как и все существующее, он сложен. Видя относительность этих различий, некоторые исследователи бросаются в другую крайность. «...Понятие простоты или сложности,— замечает американский физик Р. Пайерлс,— это отчасти дело привычки мышления, абсолютного же критерия здесь нет»391. Это неправильно.

Одно и то же явление и сложно, и просто в разных отношениях не потому, что это нам так кажется, но потому,. что это действительно так, независимо от уровня нашего знания.

d2. Простота изменения называется непрерывностью, сложность изменения — прерывностью382. Взаимопереход, этих категорий хорошо показан в следующем примере. «Мы можем взвешивать огромные количества песка и считать его массу непрерывной, хотя его зернистая структура очевидна. Но если бы песок стал очень драгоценным, а употребляемые весы очень чувствительными, мы

380 В работе К- М. Завадского («Учение о виде». Л., 1961) параграф, где излагается история и современное состояние этого вопроса, так и называется: «Вид — единица или система?»

381 Г. П а й е р л с. Законы природы. М., 1957, стр. 336.

382 Ср. с определениями, которые дает В. И. Свидерский: «...понятие непрерывности означает не что иное как саморавенство в изменении, т. е. сохранение данного качества в ходе его определенного количественного изменения». «Прерывность же.... есть изменение качественного состояния... действительность лишь постольку прерывна, поскольку она разнокачественна». («Некоторые вопросы диалектики изменения и развития», М., 1965, стр. 113). По содержанию наши определения одинаковы, причем определения В. И. Свидерского даны с помощью, так сказать, привычных терминов. Но все дело в том, что уже различая предметы как прерывные и непрерывные,, мы можем вполне еще не знать, что такое качество и количество. Пов-

215


.должны были бы признать факт, что масса песка всегда изменяется на величину, кратную массе одной наименьшей частицы. Масса этой наименьшей частицы была бы нашим элементарным квантом. Из этого примера мы видим, как прерывный характер величины, до тех пор считавшейся непрерывной, обнаруживается благодаря точности наших измерений»383. Однако удачный пример не гарантирует верного решения проблемы в несколько иных обстоятельствах. Так, на той же странице мы читаем: «Продукцию каменноугольных копей можно изменять непрерывным образом... Но число работающих углекопов можно изменять только прерывно. Было бы чистой бессмыслицей сказать: «Со вчерашнего дня число работающих увеличилось на 3.783»384. Общее же правило говорит нам: все может выступать как прерывное и непрерывное, но не во всех отношениях, не для всех эталонов. Масса угля прерывна по отношению к физическим методам ее добычи, масса людей может быть непрерывной, если, скажем, именно данное их количество необходимо для осуществления производственной операции, т. е. если они составляют систему, которая перестает функционировать при удалении любого из ее членов. В разных отношениях свет ведет себя как волна (непрерывное) и как частица (прерывное). Экстраполяция неосуществимости прерывного или непрерывного представления процесса в известных частных условиях на любые условия до сих пор распространена в науке. Удивляет при этом, что такие общие заключения из ограниченного опыта делают не только «ползучие эмпирики», но и ученые, логичность мышления которых во многом может быть принята за образец. «Каждый раз получается тот итог,— замечает, например, Д. Гильберт,— что однородный континуум, который должен был допускать неограниченное деление и тем самым реализовать бесконечное в малом, в действительности нигде не встречается. Бесконечная делимость континуума — это операция, существующая только в человеческом пред-

торяем — вне системы одну и ту же категорию можно определить разными путями, в системе с осознанным принципом построения ограничения оказываются гораздо более жесткими.

383 А. Эйнштейн, Л. И н ф е л ь д. Эволюция физики. М., 1966, стр. 224—225.

384 Там же, стр. 224.

216

ставлении, это только идея, которая опровергается нашими наблюдениями над природой и опытами физики и химии»385. Не является ли такая метафизика расплатой за позитивистское презрение к «метафизике» в другом смысле?



Познание прерывного и непрерывного осуществляется с помощью сравнения по величине сложных множеств и-простых элементов (опять-таки, это еще не счет и измерение!).

е. Внутреннее и внешнее

Термины «внутреннее» и «внешнее» чрезвычайно многозначны, между тем важность этих понятий в любом научном исследовании настоятельно требует точности. И. И. Новинский выделяет четыре основных смысла этих слов: 1) внешнее, как находящееся во вне, соответственно, внутреннее — внутри данного предмета; 2) как находящиеся на поверхности и в глубине; 3) как видимое и как непосредственно не наблюдаемое; 4) как частное, случайное и как необходимое386.

С нашей точки зрения, все эти смыслы — частные случаи одного главного. Внутреннее — это те элементы, которые содержатся в данном множестве. То, что в данном множестве не содержится, будет по отношению к нему внешним.

Это определение является более точным выражением первого смысла. Второй и третий смыслы — это частные случаи, когда основанием деления предметов на различные совокупности служит степень проникновения мысли в предмет и способ отражения его. Такое понимание-внутреннего и внешнего в определенных ситуациях вполне оправдано, но надо хорошо помнить границы его применимости. Естественно, что на первых порах мы считаем внешним то, что прежде всего бросается в глаза и воспринимается невооруженным глазом, а все, остающееся еще в данном явлении неизвестным, рассматривается как внутреннее. Дальнейшее познание вносит в такую картину свои поправки.

385 Д. Гильберт. Основание геометрии. М., 1948, стр. 342.

386 См.: И. И. Новинский. Понятие связи в марксистской философии. М., 1961, стр. 158.

217


«Наши привычные анатомические и физиологические представления об органе,— пишет И. В. Давыдовский,— не совсем точны, поскольку мы не включаем в эти представления аппараты, например, нервные, регулирующие конструкции и функции того же органа, лежащие в значительной мере за пределами его»387. То, что на первый взгляд казалось внешним по отношению к органу, на самом деле есть внутренний элемент его, хотя пространственно это не так. Луна представляется чем-то внешним по отношению к земным явлениям, кажется, что она слишком далека от них. Но по отношению к морским приливам лунное притяжение оказывается одним из важнейших внутренних элементов механизма их происхождения. Среда и организм пространственно внешни друг к другу, но функционально организм и его среда — неразделимое целое, по отношению к которому оба они выступают как внутренние элементы. Наоборот, допустим, язык морфологически есть нечто внутреннее по отношению к человеческому организму, а пища — внешнее; но когда ребенок учится жевать, не прикусывая собственный язык, то и хлеб и язык функционально оказываются внешней средой по отношению к головному мозгу (пример У. Р. Эшби).

Следует опять-таки подчеркнуть, что из относительности внутреннего и внешнего не вытекает вывод, сделанный в свое время Гете: «Нет ничего внутреннего, нет ничего и внешнего, ибо внутреннее есть в то же время внешнее». В то же время, но не в том же отношении. Все есть внутреннее и внешнее в определенных отношениях; вне отношения, вне конкретного множества действительно нет ничего, в том числе ни внутреннего, ни внешнего.

Что касается четвертого смысла, то необходимое (то, без чего предмет не существует) тем самым оказывается и внутренним, а случайное (то, без чего предмет может существовать) выступает как внешнее.

Это говорит о частичном совпадении содержания этих понятий, но категории необходимого и случайного, как это станет ясным дальше, несут на себе добавочную смысловую нагрузку.

387 И. В.Давыдовский. Вопросы локализации и органо-патологии в свете учения Сеченова—Павлова—Введенского. М., 1954, стр. 36.

218


д. Конечное и бесконечное

g1. Прежде чем определить содержание этих всеобщих категорий, отметим, что за терминами «конечное» и «бесконечное» стоит не только философский смысл. Эти понятия давно разрабатываются в математике, о конечной и бесконечной моделях Вселенной спорят физики. Однако отождествление всеобщего философского значения этих терминов с одним из частных смыслов было бы глубоко ошибочным. В математике, например, различают понятия неограниченности и бесконечности. Под неограниченностью понимают определенное топологическое свойство пространства, бесконечность рассматривается как количественная характеристика. Для философа это различие менее существенно, поскольку бесконечность мира не сводится для него только к количественному выражению этого свойства. Тем более, принятие, допустим, конечной модели известной нам в настоящее время Все-ленной физика и космолога отнюдь не является альтернативой философского положения о бесконечности миря. Во-первых, эти термины употребляются в этих двух случаях в разных смыслах, во-вторых, из принципа относительности частного (В. И. Свидерский) автоматически вытекает конечность любых частных объектов и их характеристик, а из принципа конкретности существования следует, что все в разных отношениях и конечно и бесконечно.

Так что вопрос о том, конечен ли в определенном отношении данный объект, не может решаться средствами теории всеобщего, а содержание всеобщих категорий конечного и бесконечного не может быть выяснено путем конъюнкции или «обобщения» в локковском смысле значений этих терминов в частных науках388.

Любой объект существует в каких-то пределах: он является таким, а не другим в определенном пространстве, времени, в отношении определенного эталона, в зависимости от определенных условий и т. д. За этими пределами он уже не существует как этот предмет, он ограничен своими пределами. Граница объекта — это любой другой объект, в котором не существует данный объект

388 Подробный анализ соотношения всеобщего и частного смыслов-понятий конечного и бесконечного см.: В. И. Свидерский, А. С. Кармин. Конечное и бесконечное. М., 1966.

219


и который обладает наименьшим отличием от него в множестве, элементами которого являются оба эти объекта. Границей может быть и вещь, и свойство, и отношение, которые, в свою очередь, могут выступать в самых различных аспектах: количественном, качественном, пространственном, временном и т. д. Таким образом, философское понятие границы не тождественно с обыденным представлением о ней, как о некоей пространственной черте. Например, если мы берем живой организм в целом, то его граница с внешней средой бросается в глаза. Но этот организм можно разделить на множество самостоятельных предметов и проводить границы между внешними покровами и внутренними органами, между отдельными системами, намечать границы в морфологическом и функциональном планах и т. д.

Так, физиологическое может рассматриваться как граница психического, но никакого пространственного разграничения в физическом смысле, тут, конечно, не увидишь.

В данном определении говорится, что граница не принадлежит ограниченному объекту. Это противоречит распространенной в нашей литературе концепции, берущей начало от Гегеля. Вот как выражается с этой точки .зрения диалектика границы: «Скажем, граница лесной поляны (в каком смысле ее ни понимать — в пространственном, временном, качественном, количественном — все равно) и находится в самой поляне, и лежит за ее пределами. Граница в такой же степени принадлежит объекту, в какой и не принадлежит ему. Поскольку она отделяет данный объект от других, постольку она находится еще внутри этого объекта, принадлежит ему. Но поскольку она связывает его с другими объектами, означает тем самым переход от него к другим объектам, постольку она уже находится в этих других объектах, вне его и не принадлежит ему»389. Нам представляется, что диалектический анализ здесь не доведен, до конца, так как не указаны отношения, в которых граница то принадлежит, то не принадлежит объекту. Указание противоречия без его дальнейшего конкретного анализа, столь характерное для Гегеля, вообще мистифицирует диалекти-

389 В. И. Свидерский, А. С. Кармин. Конечное и бесконечное. М., 1966, стр. 123.

220

ку и вызывает упреки в туманности, неточности т. д. Попробуем провести необходимый анализ. Два отличных друг от друга объекта, между которыми нет границы в качестве чего-то третьего, представляют собой множество, элементы которого являются контрадикторными противоположностями: ĀLА. Если эти элементы рассматривать как простые, то между ними нет других элементов того же уровня, и о границе, вообще еще нельзя говорить. Чтобы поставить вопрос о границе, надо перейти на другую ступеньку познания и представить данные элементы как сложные. Тогда мы получаем такую картину: а, в, с, ÎАLd, e, f ÎĀ. Далее, из наименее отличающихся друг от друга элементов А и Ā (end) составим новый объект В, где с, d Î В, т. е. от контрадикторных противоположностей перейдем к контрарным: вместо поляны и не поляны будем иметь поляну, лес и, скажем, кустарник — в качестве перехода от поляны к лесу и границы между ними.



Получается, следовательно, что границу можно определить только в контрарном, а не в контрадикторном множестве. До того как end были выделены в особое образование — границу, они действительно принадлежали порознь разным объектам. Теперь же мы можем сказать, что граница принадлежит и не принадлежит одному и тому же объекту в смысле генезиса составивших ее элементов: с Î A, d, Î Ā. Мы не видим иного решения вопроса, если не представлять границу «воображаемой» линией.

Далее, можно поставить вопрос о границе внутри границы (между с и d), о границе А1, который включает в себя теперь а и в, с границей В, и о границе Ā1, который включает в себя теперь и е и f, с той же границей В. Для проведения новых границ придется снова представить наши элементы второго уровня (А и Ā — элементы первого уровня; а, в и т. д. — элементы второго уровня) как множество и повторить описанную процедуру, в результате которой будут определены границы между элементами третьего уровня и т. д. без конца.

Одним словом, любые отличия элементов, и, следовательно, границы между ними всегда эталонированы, т. е. существуют не вообще, но лишь по отношению к определенному эталону.

221


Наличие границы между объектами называется конечностью, ограниченностью их по отношению друг к другу. Отсутствие границы между объектами есть их бесконечность по отношению друг к другу. Объектами являются, разумеется, не только вещи (тем более не только тела), границы могут проходить по любым параметрам. Следует не просто противопоставлять «дурной» бесконечности «качественную» бесконечность, но говорить о разных видах бесконечности, каждая из которых (в том числе и количественная) хороша на своем месте, поскольку соответствующее понятие сформулировано не вообще, но для решения задач определенного типа. В этом плане нельзя в целом не согласиться с Ю. А. Петровым: «Надо сказать, что вопрос о целесообразности использования той или иной абстракции бесконечности, а также характер этого использования зависят от характера конкретных задач. Хорошо известно огромное множество задач, в которых даже 390 конечные объекты (отрезки пути, промежутки времени т. п.) целесообразно рассматривать как актуально бесконечные множества. Зато, например, в теории алгорифмов подобное рассмотрение объектов, получаемых этой теорией, просто недопустимо». Но и там особым образом используется понятие потенциальной бесконечности «...в случае отрицательного ответа на вопрос о применимости алгорифма к некоторому слову: если применение алгорифма к слову ведет к потенциально бесконечному процессу, то данный алгорифм к данному слову неприменим»391.

Чтобы раскрыть данные выше определения, рассмотрим некоторые из наиболее значимых в современной науке видов бесконечности, каковыми являются бесконечность потенциальная и актуальная.

Потенциальная бесконечность есть отсутствие границ изменения объекта. Поскольку любой объект в каком-то отношении устойчив, то он может бесконечно изменяться, оставаясь в этом отношении самим собой: материя прояв-

390 Характерно это «даже». Как будто «конечные объекты», «на самом деле» конечны, но только нами (чисто «абстрактно!») рассматриваются как актуально-бесконечные, в то время как эти объекты сами по себе и конечны, и бесконечны (и актуально, и потенциально), но в разных отношениях.

391 Ю. А. П е т р о в. Логические проблемы абстракций бесконечности и осуществимости. М., 1967, стр. 10.

222


ляется в разнообразнейших формах, оставаясь материей. Но поскольку любой объект в каком-то отношении изменчив, то в этом отношении он потенциально конечен, перестает быть самим собой. Ю. А. Петров справедливо замечает, что тесно связанная с понятием потенциальной бесконечности абстракция потенциальной осуществимости «...ограничена предположением о том, что изменения некоторого свойства объекта не приводят к изменению основных свойств данного объекта (качества объекта)»392. (Для нас пока достаточно сказать, что изменения одних свойств не означают изменения для всех других). Поскольку всякая устойчивость и всякое изменение имеют границы, то, следовательно, за этими границами бесконечное становится конечным, а конечное — бесконечным. Таким образом, эти понятия соотносительны, и не существуют бесконечности и конечности «вообще». Не означает ли, однако, такой подход, отказ от понятия бесконечности? Нет, просто «хаотическое представление» о «дурной» бесконечности заменяется вполне осмысленным, хотя и менее привычным понятием. Принцип конкретности существования позволяет осознать те затемняющие факторы, благодаря которым изгнание «дурной» бесконечности упорно сопровождается чувством утраты чего-то подлинно бесконечного или, во всяком случае, воспринимаемого таковым на интуитивном уровне. Представление о «дурной» бесконечности возникает в связи с убеждением о возможности неограниченного возрастания числового ряда. Анализ этого убеждения показывает, что содержащиеся в нем знания есть знания о незнании границ этого процесса. Всякий раз, когда мы задаем конкретные условия, возможность возрастания числового ряда оказывается ограниченной: человек за такое-то время может написать одно количество чисел и представить другое, человечество — еще большее, машины, возможно, еще большее и т. д., но всегда это число окажется конечным и определенным, если определены условия. Если же мы знаем, что в этих условиях осуществимо написание определенного числа, которое, однако, не является границей в других условиях, и в то же время реальные возможности написания того или иного числа в этих последних условиях неизвестны, мы начинаем говорить о потен-

392 Цит. работа, стр. 34.

223

циальной бесконечности числового ряда. Знание об отсутствии границ изменения данного объекта в данных условиях оказывается незнанием тех условий, в которых эти границы существуют, и, следовательно, незнанием того, как осуществить такое изменение, которое положило бы конец существованию данного объекта и было бы уже изменением другого уровня.



Теперь становится понятной точка зрения А. С. Есенина-Вольпина, согласно которой «...понятие бесконечности в математике может быть заменено понятием неосуществимого»393.

Но было бы неверным остановиться на этом и не видеть другой стороны медали: знание о потенциальной конечности данного объекта в данных условиях оказывается незнанием выхода за границы этих условий. До сих пор, например, нам были известны максимальные пределы продолжительности человеческой жизни. Пересадка сердца и дебатируемая возможность пересадки мозга394 раздвигают эти пределы до «бесконечности». Но эта бесконечность окажется конечной в других условиях. Становится ли это понятие бесконечности фиктивным? Нельзя ли сказать, что мы просто не знаем того, что бесконечное «на самом деле» конечно? Нет. Знание о неосуществимости замены данного объекта другим в определенных условиях (т. е. знание о его потенциальной бесконечности или незнание как осуществить его конечность) или знание о неосуществимости сохранения объекта в данных условиях (т. е. знание о его потенциальной конечности или незнание как осуществить выход за пределы этой конечности) одинаково отражают то, что есть «на самом деле», но только в разных отношениях, множествах, условиях.

Актуальная бесконечность есть отсутствие границ существования структуры по отношению к величине множеств, в которых она существует (употребляя более «ходовые», но пока еще не выведенные в нашей системе, понятия, актуальную бесконечность можно определить как отсутствие количественных границ сферы действия какого-либо закона). Ограниченность существования

393 А. С. Е с е н и н-В о л ь п и н. Анализ потенциальной осуществимости. Сб. «Логические исследования», М., 1959, стр. 223.

394 См., например : Н. Амосов. Спорное и бесспорное. Литературная газета, 1968, № 8.

224


структуры величиной множеств будет актуальной конечностью.

Кантор понимал под актуально бесконечным «...некоторое замкнутое в себе постоянное, но лежащее по ту сторону всех конечных величин, количество...»395. В качестве простейшего примера актуально бесконечного множества он приводит закономерно определенное множество всех конечных чисел. Актуальная бесконечность со — это наименьшее твердо-определенное число, которое больше, чем все конечные числа v, причем, w — v = w, (например, 2 есть предел известных переменных растущих рациональных чисел, но разность между наибольшим из них и пределом никогда не исчерпывается, остается бесконечной). Если остановиться на такой чисто количественной храктеристике актуальной бесконечности (необходимой в математике для того, чтобы оперировать с бесконечными величинами), то может показаться, что эту математическую абстракцию нельзя прямо переносить на действительность396. Но вспомнив приводимое выше канторовское определение множества (как связанного в одно целое с помощью некоторого закона), мы обращаем внимание уже не на количественное выражение, но на специфику внутренней структуры. И на таком пути аналоги математической абстракции становятся очевидными: «Актуальная бесконечность Кантора связана с истинной бесконечностью Гегеля, она представляет собой математический эквивалент этого понятия; ее физическим прообразом служит всеобщий естественно-научный закон»397.

Реализацию такого понимания бесконечности мы видим уже у Энгельса, который писал, возражая ботанику Негели, утверждавшему, что «Мы можем познавать только конечное»: «Это постольку совершенно верно, поскольку в сферу нашего сознания попадают лишь конечные предметы. Но это положение нуждается вместе с тем в дополнении: «по существу мы можем познавать только бесконечное». И в самом деле, всякое действительное, исчерпывающее познание заключается лишь в том, что мы в мыслях поднимаем единичное... во всеобщность; заключается в том, что мы находим и констати-

395 Новые идеи в математике. Сб. 6, СПб, 1914, стр. 85.

396 См., например, А. С. Кармин. К постановке проблемы бесконечности в современной науке. «Вопросы философии», 1965, № 2.

397 Б. Г. Кузнецов. Этюды об Эйнштейне. М., 1965, стр. 202.

225

руем бесконечное в конечном, вечное — в преходящем. Но форма всеобщности есть форма внутренней завершенности и тем самым бесконечности; (подчеркнуто нами.— В. С.) она есть соединение многих конечных вещей в бесконечное. Мы знаем, что хлор и водород под действием света соединяются при известных условиях температуры и давления в хлористо-водородный газ, давая взрыв; а раз мы это знаем, то мы знаем также, что это происходит всегда и повсюду, где имеются налицо вышеуказанные условия, и совершенно безразлично, произойдет ли это один раз или повторится миллион раз и на скольких небесных телах»398. Таким образом, речь идет о таких соотношениях, которые, при наличии определенных условий имеют место независимо от других условий (повсюду) и независимо от количества повторений (всегда: один раз в этом смысле равен миллиону раз). Иными словами, эти соотношения не ограничены по отношению к определенным условиям и количеству, являют собой бесконечность в смысле внутренней завершенности, упорядочивающего начала, действующего независимо от числа случаев.



Понять актуальную бесконечность —это значит познать закон, согласно которому определяется место любого взятого на выбор элемента бесконечной совокупности явлений. Любой хлор и водород будут действовать именно так, как это предписывает определенная объективная закономерность. И в этом смысле в структуре данного соотношения объективно присутствует его бесконечность, неограниченность по отношению к другим условиям. В математике это выражается в положениях такого рода, что, например, и прямая и любой отрезок ее являются бесконечными множествами точек: важно не число элементов, но их соотношение, порядок, именно и делающий данную совокупность прямой. В теории множеств имеется парадоксальное, по видимости, положение: для бесконечных множеств часть равна целому. Например, множество всех четных чисел явно меньше множества всех целых чисел. И тем не менее и то и другое — бесконечное множество. Однако по мощности эти множества не одинаковы, так как множества называются равномощными, если между всеми их элементами можно установить вза-

398 Ф. Энгельс. Диалектика природы. 1964, стр. 201.

226

имно-однозначное соответствие. В данном примере в множестве всех целых чисел «половина» элементов окажется «лишними». С нашей точки зрения эти множества бесконечны не вообще, но лишь в смысле неограниченности, необусловленности числа их элементов. И в этом смысле любые бесконечности действительно равны: и электрон, и атом, и Солнце одинаково неисчерпаемы. В этом же смысле мы вправе сказать:



Одно и то же — миг и вечность,

Мгновенно — вечно все вокруг.

Но по отношению к другим условиям любое из этих множеств оказывается конечным. Поскольку возможность сопоставления элементов множества четных чисел с множеством целых чисел ограничена, первое в этом смысле является конечным. Электрон конечен по отношению к атому, поскольку он не обладает всем тем, чем и атом и, следовательно, ограничен. Один период времени конечен по отношению к другому, поскольку в нем ограничены возможности определенных изменений. И, равные как бесконечности, предметы оказываются неравными в качестве конечных.

Относительно актуальной бесконечности и конечности следует сказать то же самое, что было отмечено для потенциальной: знание о бесконечной сфере действия закона есть незнание той узловой точки, где закон будет экстраполирован на новую область.

g2. Метафизики представляют мир либо как конечный и только конечный, либо как бесконечный и только бесконечный. В действительности мир и любой объект (напомним, что в рамках теории всеобщего они тождественны) и конечны, и бесконечны в разных отношениях.

Всеобщность бесконечности и конечности, как было показано выше, доказывается дедуктивно, она выводится из всеобщности изменения и устойчивости: наличие устойчивости в данном отношении кладет предел изменению, а наличие в другом отношении изменения этой устойчивости означает выход за ее пределы и наоборот. Это доказательство подкрепляется рассуждением методом от противного, и, хотя такой способ в последнее время становится модным объявлять «наивным», нам не встречались серьезные аргументы, доказывающие его несостоятельность. Неизбежным следствием абсолютизации конечности является допущение внутренне противо-

227

речивого утверждения, что природа ограничена чем-то не подчиняющимся ее законам (т. е. связана с тем, с чем она не связана!).



Метафизики другого рода настаивают на существовании абсолютно бесконечного. Тот же Г. Кантор, склоняясь по своим философским взглядам к объективному идеализму, допускал наряду с существованием конечного и трансфинитного (актуально-бесконечного, способного, однако, к дальнейшему увеличению) еще и собственно бесконечное или абсолютное, которое «следует мыслить недоступным увеличению и поэтому математически неопределимым399. Математик не скрывал, что свойства так понимаемого абсолютного — это, по сути дела, свойства бога. После той критики абсолютно абсолютного, которая была дана выше, вполне понятными будут слова Спинозы: «Под богом я разумею существо абсолютно бесконечное...».

Но в мире нет ни абсолютно конечного, ни абсолютно бесконечного, которые были бы таковыми во всех отношениях. Допущение абсолютно конечного мира приводит к идее существа, ограничивающего мир, но не принадлежащего к нему. Допущение мира абсолютно бесконечного во всех отношениях, ничем не ограниченного, вообще изгоняет из мира закономерность (ибо вне знания условий нельзя открыть и закон), ставит знак равенства между миром и богом. Бог вне мира или мир в боге — и то и другое неприемлемо для материалиста. Даже материя не является абсолютно неограниченной — в рамках основного вопроса философии она ограничена идеальным400. Перед нами бесконечный мир. Но каждый шаг в его познании открывает и его конечность.

Справедливо, однако, и обратное: перед нами конечный мир; но каждый шаг в его познании открывает и его бесконечность.

399 Новые идеи в математике. Сб. 6, СПб, 1914, стр. 86.

400 Очень характерно это отражение диалектики взаимоограничения материи и сознания в рамках основного вопроса философии в следующем замечании Ленина: «Неизменно с точки зрения Энгельса только одно: это — отражение человеческим сознанием (когда существует человеческое сознание) — (подчеркнуто нами.— В. С), независимо от него существующего и развивающегося внешнего мира». (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18). Иными словами, процесс отражения мира сознанием бесконечен, но пока существует сознание, предел же его существования нам неизвестен.

228


f. Объект и предмет (понятие уровня)

f1. Начав с наиболее абстрактного утверждения, что каждый объект существует только как элемент множества, мы конкретизировали его, показав, что объект существует в определенных условиях, и теперь, подводя итоги, можем подняться на еще более конкретную ступеньку: каждый объект существует как определенный уровень объекта или как предмет.

До сих пор мы употребляли термины «объект» и «предмет» как синонимы. Но в нашей литературе уже проводится разграничение между этими понятиями401. Это различие можно показать на простых примерах. Глыба мрамора — объект, скульптор высекает из нее предмет — статую. Человеческий организм — объект, его форма и внутреннее строение с одной стороны и функции с другой — предметы (соответственно изучаемые разными науками). Мышление — объект, отдельные стороны его, изучаемые логикой, психологией, физиологией и т. д. и т. д. — предметы. Задача состоит в том, чтобы показать, что это, но видимости, чисто гносеологическое разграничение объекта и предмета не является произвольным, но имеет объективные основания в самой действительности.

Различение объекта и предмета — не выдумка методологов, но отражение реальных процессов, происходящих в науке. Возникновение каждой новой отрасли знания, каждого нового подхода предполагает выделение новых предметов. А. Рейвин, например, описывает выделение различных предметов исследования в процессе развития генетики: «На ранней стадии развития своей науки генетики рассматривали единицу наследственности, т. е. ген, как чисто формальное понятие; их опыты состояли главным образом в анализе признаков индивидуумов и предназначались для определения генетичес-

401 Г. П. Ш е д р о в и ц к и й. Проблемы методологии системного исследования. М., 1964; Б. С. Грязнов. Логический анализ понятия «объект научного исследования». Сб. «Проблемы исследования структуры науки», Новосибирск, 1967. (Терминология Б. С. Грязнова противоположна нашей: то, что мы называем предметом, он именует объектом исследования и наоборот). Однако оба автора ставят вопрос в чисто гносеологической плоскости: исследователь выделяет предмет из объекта. Мы идем дальше и ставим вопрос так: что позволяет выделять предмет, каков его онтологический статус?

229


кой конституции (т. е. генотипов , или наборов генов) этих индивидуумов. В недавнее время... генетики начали исследование как более высоких, так и более низких в сравнении с индивидуумами уровней организации (подчеркнуто нами — В. С). Переходя на молекулярный уровень, генетики интересовались физико-химической природой, изучая ген не как формальную и абстрактную единицу, но как структуру, обладающую физическими и химическими свойствами, которыми можно объяснить его роль в передаче генетической информации. Генетики, исследующие эволюцию, перешли к анализу генетической структуры популяций, или, иными словами, к анализу распределения генотипов внутри популяции»402. В одном объекте — организации живого были выделены разные уровни, предметы. Другой пример, где различение объекта и предмета уже вполне осознано: «Образно говоря, «язык» и «мышление» есть не что иное, как проекции одного объекта, снятые в разных ракурсах. Чаще всего проблему пытаются решить, либо просто отождествляя друг с другом эти проекции (на том основании, что они относятся к одному объекту), либо же приставляя их друг к другу. Это так же ошибочно, как пытаться представить себе общий вид производственной детали, наложив друг на друга или механически присоединив друг к другу две ее чертежные проекции... Логически правильное решение должно строиться по совсем иной схеме: нужно исходить из того, что существует один целостный объект, назовем его условно «языковым мышлением», а «язык» и «мышление» выделены в нем 'как абстракции, взятые в разных ракурсах или в разных поворотах объекта в связи с решением различных задач»403. В свою очередь язык и мышление представляют собой объекты по отношению к вновь выделяемым из них предметам. Н. Г. Комлев насчитывает в языке-объекте лингвистки 9 аспектов (психо-физиологический, геносемиотический, исторический

402 А. Рейвин. Эволюция генетики. М., 1967, стр. 10.

403 Г. П. Щедровицкий, В. М. Р о з и н. Концепция лингвистической относительности Б. Л. Уорфа и проблемы исследования языкового мышления. Сб. «Семиотика и восточные языки». М., 1967 стр. 97.

404 Н. Г. Комлев. Семантическая аспектация языка. Сб. «Язык и мышление», М., 1967, стр. 179.

230

Сам процесс выделения предмета можно хорошо проследить в дальнейших рассуждениях В. Ф. Кагана после того, как он дал приведенное выше (III; В, в1) определение геометрического пространства. Постулаты Евклидовой геометрии служат условиями, ограничивающими определенный предмет внутри этого объекта (геометрического пространства): «...мы можем условиться сделать предметом всего исследования только такие пространства, в которых выполняется следующее требование (постулат). Постулат I. Между любыми двумя точками А и В, на любом расстоянии, меньшем АВ, от любой из них, имеется промежуточная точка. Этим постулатом из числа всех возможных пространств выделена очень обширная группа. Подчиняя пространства этой группы новым требованиям, мы будем их все больше и больше специфицировать, отпечетлевая их особенности»405. Сформулировав девять постулатов, автор замечает: «Эти девять постулатов оставляют выбор только между геометрией Евклида и геометрией Лобачевского. Поэтому, присоединяя в качестве десятого постулат Евклида, мы получаем систему основных положений, вполне определяющих евклидово пространство»406.



Спрашивается, на каком основании исследователи могут «условиться» выделить из целостного объекта те или иные «абстракции»? Традиционная точка зрения говорит нам, что есть единственный объект, который существует «на самом деле», и множество абстракций, отражающих его более или менее «приближенно». Предметы абстракций, таким образом, создаются в процессе исследования. Но где же тогда критерий, чтобы отличить истинные и ложные абстракции? Прагматический критерий — успешность применения — явно недостаточен, ибо «на самом деле» мы можем быть обязаны успехом совсем не той абстракции и не тому ходу мысли, относительно которых мы это думаем. Близость абстракции к реальности тоже не подходит, ибо истинными оказываются и весьма далекие от непосредственно воспринимаемого абстракции («отступить, чтобы вернее прыгнуть»). Другое дело, если мы будем саму действительность рассматривать не толь-

406 В. Ф. Каган. Система евклидовой геометрии. Сб. «Об основаниях геометрии», М., 1956, стр. 480.

406 Там же, стр, 484.

231


ко как единый объект (истина монизма), но и как множество предметов (истина плюрализма), точнее как иерархию уровней в объекте (истина монизма оказывается ведущей). Нелепо мысленно объединять в одно целое сапожную щетку и млекопитающих, если в самой действительности нет для этого объективных оснований. Столь же нелепо и разъединять, выделять что-либо, если это не разъединено на каком-либо уровне действительности.

Таким образом, предмету, выделенному в познании, соответствует не объект вообще, но определенный уровень этого объекта. Предмет или уровень объекта есть множество элементов (подмножество) данного объекта, ограниченное конечным множеством условий в отношении (во взаимодействии) с определенным объектом-эталоном. Любой предмет выступает как объект407 вне данного отношения (до данного взаимодействия и после него).

Возвращаясь к приведенным выше примерам, можно сказать, что языковое мышление есть предмет по отношению к познанию; этот предмет объективно существует (а не «конструируется» исследователем) в тех условиях, когда для управления деятельностью необходимо и достаточно знание, неразрывно связанное с языком. По отношению к мышлению языковое мышление выступает как объект, а мышление является предметом, существует в тех ситуациях, когда решение познавательной задачи зависит только от общей логической структуры мысли, независимо от того, в каком языке она выражена. Но мышление выступает как серия шумов или набор черточек на бумаге (т. е. объективно существует в качестве таких предметов) по отношению к любому объекту, не-

407 Объект определяется здесь в противоположность предмету, а не как материальный объект, понятие о котором остается мета-категорией, т. е. объект и предмет выступают здесь, как и все другие категории, в качестве характеристик, атрибутов любого материального объекта. Все категории описывают объект как единицу материи, и из контекста всегда ясно, в каком смысле мы употребляем термин «объект»: как описываемую субстанцию или как один из ее ее атрибутов. Приходится специально делатр. это примечание, ибо при невнимательном чтении создается впечатление, будто бы мы уже употребляли понятие «объект», до его определения, в то время как употреблялся лишь термин «объект», за которым стояло совершенна другое понятие, не определяемое в данной системе.

232

способному воспринимать данное явление как информацию.



Ограничение уровня осуществляется по любым категориальным характеристикам предмета и ограничивающих его условий (в отношении изменения и устойчивости, во времени и пространстве и т. д.). Но необходимыми условиями выделения предмета являются прежде всего экстенсиональное (вширь) и интенсиональное (вглубь) ограничения408. Представим себе объект как множество предметов и выделим предмет-эталон. Сопоставляя с ним другие предметы, можно разбить их на две группы. В первую войдут те предметы, которые либо входят в качестве элементов в одно множество наряду с эталоном, либо в которые эталон входит как элемент. Предметы этой группы будут шире по отношению к эталону. Во вторую группу войдут предметы, которые являются элементами эталона, элементами элементов эталона и т. д. Предметы второй группы будут глубже по отношению к эталону. Разумеется, в отношениях «шире» и «глубже» имеется степень различия. Экстенсиональная граница предмета — это более широкий уровень, интенсиональная граница — более глубокий уровень.

Предмет представляет собой как бы определенный срез, сечение объекта. Если, допустим, ген изучается на молекулярном уровне, то экстенсионально он ограничен уровнем внешних функций гена (данные на выходе «черного ящика»), а интенсионально— уровнем взаимодействия элементарных частиц (т. е. новым «черным ящиком», по отношению к которому молекулярные изменения выступают как данные на выходе). Это можно изобразить наглядно:

Внутрь большого прямоугольника помещен прямоугольник меньшего размера, а внутрь последнего - ещё более маленький . Заштрихованная область между большим и самым маленьким прямоугольниками и предстваляет собой предмет.На переднем крае познания один из ограничителей (а в предельном случае и оба они) оказываются неиз-

408 Ср. рассуждения о бесконечности вширь и вглубь В. И. Свидерский, А. С. Кармин. Конечное и бесконечное. М., 1966, стр. 179.

233

вестными. Мы не знаем пока экстенсиональных границ макромира («сверхмакромира», элементами которого оказались бы галактики) и интенсиональных границ микромира; в отношении же предмета, для которого действителен категориальный каркас, являющийся всеобщим для изученных в настоящее время явлений, неизвестны ни экстенсиональные, ни интенсиональные границы. В этих случаях термины «внешнее» и «внутреннее» получают дополнительную смысловую нагрузку. Если неизвестен (или несуществен, пренебрежим) интенсиональный ограничитель, то внутренним (интенсионально неограниченным внутренним) будет все то, что входит в интенсиональное бесконечное множество, имеющее только экстенсиональную границу. В этом смысле, если например, организм ограничивается только экстенсионально, то внутри него оказываются и органы, и молекулы, и атомы, и элементарные частицы, и вся неисчерпаемость последних. Если тот же организм ограничен и интенсионально, то органы, молекулы и другие уровни оказываются вне уровня организма. Рассмотрение их вне этого уровня будет истинным лишь в тех пределах, в которых изменения не связаны с изменением данного уровня (т. е. до тех пор, пока количественные изменения не переходят в качественные). Если неизвестен экстенсиональный ограничитель, то внутренним (экстенсиональна ограниченным внутренним) оказывается все входящее в экстенсионально бесконечное множество (все, кроме микромира, включается в макромир). Если неизвестны оба ограничителя, то внешнее существует только как возможность.



Итак, существовать — значит существовать на определенном уровне. В свете этого термин «все» означает не «все вообще», но «все на этом уровне». Поэтому мы не можем согласиться с Б. Расселом: «Что бы мы ни взяли в качестве совокупности предметов предложений» суждения об этой совокупности предметов образуют новые предложения, которые, во избежание противоречий» должны остаться вне этой совокупности... Следовательно» не должны существовать всеобъемлющие совокупности предложений и выражение «все предложения» является бессмысленным»409. Последний вывод не следует из вер-

409 В. R u s s е 1. Logic and Knowledge. L., 1956, p. 62.

234

ной посылки теории типов. Выражение «все» становится бессмысленным только в том случае, если оно претендует на абсолютную абсолютность, на включение всех актуальных и потенциальных объектов во всех отношениях. Но тогда оно обозначает то, что не существует и не может существовать, точнее, то, о чем вообще нельзя сказать ничего,, ибо и невозможность существования означает только невозможность на определенном уровне. Идея уровней может быть успешно применена для упорядочения категориальных отношений. Покажем это на примере пространства и времени. Пространство и время как всеобщие характеристики являются объектами, в которых в определенных условиях выделяются подмножества — предметы. Такими подмножествами (совокупностями элементов) пространства и времени будут соответственно место и период. Элементы каждого уровня являются на этом уровне простыми. Простое время называется моментом (мгновением), простое пространство — точкой. На другом уровне момент и точка оказываются сложными множествами (периодом и местом), и, следовательно, прерывное изменение на одном уровне становится непрерывным на другом. Такой подход пред-ставляется ключом для решения апорий и антиномий. Возьмем апорию «Ахиллес и черепаха». Парадокс возникает в результате того, что под движением понимается движение вообще, без учета того, что Ахиллес и Черепаха движутся на разных уровнях. Пространство и время, в которых они движутся, являются не прерывными или непрерывными вообще, но прерывными и непрерывными в отношении Ахиллеса и черепахи. То, что сложно и непрерывно для черепахи, оказывается простым и прерывным для Ахиллеса. У них разные времена, разные мгновенья, и разным мгновеньям и периодам соответствуют разные точки и места. Квант пространства, преодолеваемый каждым элементарным движением Ахиллеса, как целостного организма, во-первых, является конечной величиной (т. е. проблема бесконечной делимости отрезка просто не стоит перед нами), и, во-вторых, эта величина больше, чем квант, соответствующий движению черепахи, или, скажем, движению клеток или молекул в организме Ахиллеса. Мы не удивимся, если те, кто убеждены, что решение сложных проблем также должно быть очень сложным, назовут наш подход «наивным». Мы, однако,



235

предпочли бы выслушать возражения по существу, а не эмоциональную оценку.

Весьма близким по направлению мысли представляется нам решение другой апории Зенона «Стрела», которое предлагает В. И. Свидерский 410. Хотя он не использует понятия уровня, но рассматривает изменение и сохранение положения стрелы в разных отношениях (как внутреннюю пространственную структуру летящей стрелы, которая сохраняется, и ее внешнее соотношение с другими предметами, которое меняется). Мы не можем не согласиться и с одним из выводов, который делает В. И. Свидерский относительно дискуссии о противоречивости движения411; «Решение вопроса о противоречивости, механического движения и рациональном истолковании апории Зенона «Стрела» следует искать прежде всего на пути раскрытия онтологического смысла этой противоречивости. В этой связи нужно отметить, что подавляющее большинство участников дискуссии пошло по другим путям — путям поисков решения проблемы с помощью соображений гносеологических, математических, физических и т. п.412. Общий онтологический смысл апорий и антиномий может быть выяснен, на наш взгляд, путем придания онтологического статуса понятию предмета, рассматриваемого как уровень объекта.

f2. Если мы остановились на замене представления о природе как единственном объекте представлением о ней как о совокупности уровней, то это могло бы стать основой для перехода к плюрализму и эклектике: мир множествен, произвольно выбирай любое его сечение. Но для нас это только момент, который должен быть преодолен после того, как схвачено его рациональное зерно, его истина. Последняя заключается в том, что не существует такого абсолютного объекта, который оставался бы самим собой при любом типе взаимодействия. Мы не можем, например, согласиться с таким пониманием природы: «Если частица протяженная, каждая ее точка имеет свою мировую линию, а частица, в целом, представляется совокупностью мировых линий, образующих так называемую «мировую трубку». Именно такая труб-

410 В. И. Свидерский. Некоторые вопросы диалектики изменения и развития. М., 1965, стр. 31—34.

411 См. «Философские науки», 1962—1964 гг.

412 Цит. работа, стр. 43.

236


ка и имеет значение для природы. (Здесь и далее подчеркнуто нами.— В. С). Мы можем пересекать эту трубку различными плоскостями, подсчитывать различные сечения или объемы между поперечными сечениями, но все это делается, имея в виду определенные конкретные эксперименты, проводимые с частицей. Мы должны давать себе отчет в том, что для природы существует только мировая трубка, как целое. Отдельные ее части, которыми мы интересуемся, вступают в игру лишь потому, что мы проводим те или иные эксперименты»413. Разумеется, частица в экспериментах и частица независимо от них — разные вещи. Но кто сказал, что вне искусственного взаимодействия частица существует для природы всегда как объект? Разве экспериментирование, которое проводит человек, не подчиняется тем же законам, что и естественные природные взаимодействия? Разве природа сама не способна взаимодействовать в разных ситуациях с одними и не взаимодействовать с другими сечениями объекта? Следовательно, любое явление объективно выступает в разных условиях разными аспектами, а искусственное выделение того или иного предмета (в эксперименте или мысли) возможно лишь в том случае, если оно не противоречит законам природы.

Но, с другой стороны, возникает вопрос: все ли такие сечения равноправны, нет ли какой-то преимущественной системы отсчета? Очевидно, что выбрав ту или иную точку отсчета, можно получить определенную структуру уровней объекта, в рамках которой можно будет судить о том, какой уровень наиболее «репрезентативен» по отношению к объекту в целом, и, следовательно, какая из абстракций будет «ближе к реальности». Точка отсчета и, соответственно, представления о той целостной реальности объекта, которую надо познать, поднимаясь по ступенькам уровней, могут быть разными. Можно стремиться перевести различные явления на язык, который непосредственно понятен человеческим переживаниям (антропоцентрическая реальность); или на язык явлений, наиболее распространенных в нашем земном опыте (геоцентрическая реальность); или на язык законов, инвариантных всем явлениям известной нам области

413 К. Л а н ц о ш. Альберт Эйнштейн и строение космоса. Примечание издательства. М., «Наука», 1967, стр. 74.

237


Вселенной (негеоцентрическая реальность). В двух последних случаях, в свою очередь, в качестве наиболее фундаментальной реальности можно, например, выбрать наиболее изученную физическую реальность, т. е. законы существования массово - энергетических явлений. Так обычно и поступают, ставя знак равенства между «реальным» и «физическим». «Если говорится об осуществимости на математической модели каких-либо функций мозга (например, описываемых с помощью «формальной нервной сети»), то отсюда еще не следует осуществимость этих функций на технической модели, предполагающей уже некоторый вид реальной физической осуществимости. Этот вид реальной осуществимости, конечно, будет отличен от реальной осуществимости, основанной на таком физическом субстрате, каким является мозг»414.

С нашей точки зрения, нельзя выбрать в качестве преимущественной ту или иную систему отсчета, абстрагируясь от задач, стоящих перед различными видами человеческой деятельности. Для математика техническая неосуществимость предложенной им модели функций мозга с помощью имеющихся средств объективно будет помехой и затемняющим фактором, далеким от того, уровня реальности, который он отражает. Инженер будет считать более близкой к реальности ту модель, которая не только верно отражает работу мозга, но и осуществима на уровне современной техники. Психолог, изучающий специфику человеческих установок, будет прав, сказав, что модель, отлично воспроизводящая дискурсивную работу мысли, но неспособная переживать, как человек, далека от реальности человеческой личности.415. Все они заняты разными делами и «на самом деле» каждого из них будут также разными. В современном познании

414 Ю. А. П е т р о в. Логические проблемы абстракций бесконечности и осуществимости. М., 1967, стр. 6.

415 Это великолепно показано в научно-фантастическом рассказе С. Гансовского «День гнева»: «Попробуем представить себе, что создан искусственный мозг, вдвое превосходящий человеческий и работоспособный. Будет ли существо, наделенное таким мозгом, с полным правом считаться человеком? Что действительно делает нас тем, что мы есть? Способность считать, анализировать, делать логические выкладки или нечто такое, что воспитано обществом, имеет связь с отношением одного лица к другому и с отношением индивидуума к коллективу?» См. также его статью «Машина как личность». Газета «Литературная Россия». 1967, № 51.

238

все чаще осознают необходимость разных подходов к объекту и необходимость синтеза этих подходов для получения целостного представления о нем. Но основа этого синтеза представляется в виде единственной «последней» (по аналогии с «последними кирпичиками» мироздания) реальности. Отличной иллюстрацией этого может служить рассуждение К. Гробстайна: «Вот заяц обгладывает молодые побеги на опушке леса. Внезапно он настораживается, делает прыжок и попадает в лапы рыси. Каково биологическое объяснение этого события?— Совершенно ясно,— скажет эколог,— что перед нами небольшой участок экосистемы, а именно часть цепи питания, включающая в себя вторичного гетеротрофа (рысь) и первичного гетеротрофа (заяц), который в свою очередь питается автотрофами (зеленые растения). Солнечная энергия, улавливаемая зелеными растениями, распределяется по всей экосистеме.— Все это верно,— подтвердит физиолог,—но давайте заглянем глубже! Наблюдая целый организм, нельзя понять суть его поведения. Воспользуемся электродами с самописцами и посмотрим, что же происходит на самом деле. Вы заметили залп импульсов в чувствительных нервах перед тем, как заяц поднял голову? Вот импульсы вошли в центральную нервную систему, прошли по восходящим путям, через ядра переключения (реле) в гипоталамусе и достигли коры ...в коре происходит интеграция входящих сигналов, и оттуда выходят нисходящие импульсы. Нисходящие импульсы идут по спинному мозгу, по двигательным нервам в мышцы, мышцы сокращаются и... следует прыжок! Вот что на самом деле происходит за доли секунды ужаса. Чтобы по-настоящему понять поведение, надо спуститься на уровень нервной системы».416. Далее берут слово цитолог, электронный микроскопист, биохимик и биофизик. Каждый из них выделяет свой предмет, все более далекий от непосредственно наблюдаемого явления. «Вот куда нас завел последний прыжок бедняги зайца»,— подводит итог К. Гробстайн.— Следует ли рассматривать зайца как первичного потребителя в цепи питания экосистемы, как организм в состоянии стресса, как совокупность сигнальных устройств и приводимых в движение рычагов, как сообщество клеток со



416 К. Г р о б с т а й н. Стратегия жизни. М., 1968, стр. 62—63.

239


специализированными органеллами или как конгломерат высокоорганизованных макромолекул, взаимодействие которых обеспечивает тончайшие процессы переноса энергии? Должны ли мы из всех этих подходов выбрать какой-то один? Или, может быть, можно описать зайца на каждом из этих уровней в отдельности, так что полное представление о предмете можно получить при любом подходе? Подобно трем слепым, «осматривающим» слона, наши исследователи, работая каждый на своем уровне, развивают различные концепции зайца. А реальное явление — заяц не хочет укладываться в эти концепции, каждая из которых охватывает лишь какой-то аспект на определенном уровне... И лишь объединение этих концепций, включая изучение взаимодействий между различными уровнями, даст истинное представление о живом феномене-зайце»417. В основном это верное рассуждение, но кое-что необходимо уточнить. Во-первых, «аспекты зайца» не менее реальны, чем «сам заяц», и их выделение — не произвольный акт исследователей, но отражение предметов, которые в определенных отношениях независимы друг от друга (объективная основа абстракции), а в других отношениях друг с другом связаны (объективная основа конкретизации, синтеза). Во-вторых, заяц как объект, тоже не последняя и не единственная реальность; те данные, которые дают нам о нем наши органы чувств в обычных ситуациях, не являются абсолютно преимущественной системой отсчета. Заяц во взаимодействии с рысью или во взаимодействии с негуманоидным наблюдателем из космоса — не меньшая реальность, чем во взаимодействии с человеком.

Но типы взаимодействия и задачи деятельности не являются рядоположенными, их можно и нужно субординировать. Совершенно объективно для успешного управления деятельностью необходимо, во-первых, знание наиболее общих и фундаментальных закономерностей, т. е. необходим — на современном этапе — интенсивный и экстенсивный прорыв в «негеоцентрический океан», и, во-вторых, умение понять все другие законы как проявление этих наиболее общих и фундаментальных. Следовательно, для человеческой деятельности в целом преимущественной точкой отсчета объективно выступает

417 Там же, стр. 64—65.

240


негеоцентрическая реальность, по отношению к которой можно построить иерархию уровней объекта и соответствующих абстракций. В свою очередь, в рамках негеоцентрической реальности объективно выделяются те закономерности, которые являются генетически первичными. К ним, однако, относятся не только физические в узком смысле (массово-энергетические), но и кибернетические (информационные) законы; в структурном плане они выступают как проявление всеобщих онтологических закономерностей418. Таким образом, по отношению к объекту человеческой деятельности в целом «ближе к реальности» будут знания, более общие по объему и более глубокие, т. е. с максимально удаленными друг от друга экстенсивным и интенсивным ограничителями; знания, позволяющие представить объект как единую систему. Повторяем, однако, что это единая система, но не единственная419. Для решения частных задач правомерны другие системы отсчета. Грубо говоря, чтобы построить хороший дом, не надо лезть в негеоцентрическую реальность; но для того, чтобы человечество в целом могло наиболее эффективно строить свою жизнь, выход в не геоцентрический океан необходим. Ясно, что, с одной стороны, для решения этих задач нужны разные системы отсчета, и каждая из этих систем будет хороша на своем месте; с другой стороны, не менее ясно, что между этими задачами и системами существует объективная субординация.

С. Основные направления познания

Выше были описаны те категориальные предпосылки, которые предполагаются известными современному ис-

418 Разумеется и наоборот: более общие законы являются стороной, моментом более конкретных.

419 Мы пытаемся, таким образом, избежать метафизических крайностей, хорошо охарактеризованных в следующем высказывании Б. Рассела: «Логика, которую я защищаю, является атомистической, в противоположность монистической логике тех, кто более или менее следует Гегелю. Когда я говорю, что логика является атомистической, я имею в виду, что разделяю веру большинства, что имеется много отдельных вещей; я не считаю кажущейся множественность мира, и что мир состоит только из разновидностей и нереальных подразделений единой неделимой реальности». В. R u s s е l. The Philosophy of Logical Atomism. „Logicand Knowledge". L., 1956, p. 178.

В действительности мир и един и множествен, причем единство его познается на более глубокой ступени познания.

241

следователю420 перед тем, как он начинает изучение любого нового предмета с уровня данности. Предположим, что исследователь знает о предмете пока только одно: X существует, т. е. предмет уже отнесен к какому-то множеству. В следующих главах нам предстоит реконструировать дальнейший ход познания. Наметим вкратце ход этой реконструкции.



1. Мы начинаем теперь описание категориальной последовательности познания с такого уровня категориальной спецификации, характерной для современного познания, когда предмет выступает не просто как элемент и множество, но как вещь, обладающая свойствами и находящаяся в отношениях.

2. Вещь берется только на определенном уровне, относительно которого описывается весь категориальный цикл современного познания. Так, если, например, исследователь в изучении живой клетки дошел до ступеньки состава, то он может выделить новый предмет (скажем, ядро клетки) и в отношении него начать весь категориальный цикл сначала. В этом случае мы не последуем за ним и будем упорно следить только за ходом мысли относительно самой клетки, взятой на том уровне, где она функционирует как элементарная единица живого. Процесс познания можно представить в виде ствола, от которого все время отходят ветви (новые предметы), от каждой ветви — новые веточки и т. д. Мы можем взять любую ветвь, но будем смотреть на нее только, как на ствол, т. е. прослеживать только магистральную линию одного уровня.

3. Предметом изучения может быть как объект со стороны его устойчивости (вещь и состояние вещи), так и со стороны изменения (действующая, изменяющаяся вещь и процесс изменения). «Объекты разбираются по двум плоскостям, играющим роль основных осей координат — одновременности (синхронический ряд) и разновременности (полихронический ряд)»421. Оба эти аспекта необходимы для полного изучения любого предмета,

420 Под современным исследователем мы понимаем, конечно, не любого конкретного ученого, но, так сказать, идеальную модель исследователя, осознанно применяющего в решении своих частных задач всеобщие философские предпосылки.

421 Б. А. Груши н. Очерки логики исторического исследования. М., 1961, стр. 82.

242


но они выступают в качестве последовательных ступеней: устойчивость (статика), изменение (динамика).

4. Эти два подхода (в аспектах изменения и устойчивости) применяются для характеристики предмета на ступенях познания его определенности (определенность устойчивости и изменяющейся вещи) и обусловленности (обусловленность системы, находящейся в равновесии, и развивающейся системы). На этапе определенности описываются те категории, которые отражают процесс познания свойств вещи, необходимых и достаточных для отличения вещи в заданном отношении. Познание отвечает здесь на вопрос «что такое?» Категории обусловленности отражают процесс познания условий, необходимых и достаточных для наличия выявленной ранее определенности вещи. Познание отвечает здесь на вопрос «почему?».

На уровне данности предмет выступает как «черный ящик», который только назван или как-то указан. На ступени определенности с разных категориальных сторон выделяются отличительные черты этого ящика: его «контуры» (внешняя форма), данные на выходе (функция) и осуществляется проникновение внутрь его в том плане, что констатируется его состав и структура (отношения между элементами состава). На ступени обусловленности осуществляется проникновение внутрь «черного ящика» уже в более глубоком смысле, т. е. выясняются те условия, от которых зависят характеристики, выявленные на ступени определенности.

На ступени определенности предмет познается через его свойства, на ступени обусловленности — через отношения (при этом мы помним относительность этих характеристик). Категории, определенные в этой главе через элемент и множество, получат соответствующие модификации, определяясь через более конкретные характеристики свойств и отношений.

Оценка тех или иных явлений как условий или черт определенности относительна. Предмет можно определять на любой категориальной ступени: и через его функцию, и через причину, и как систему и т. д. Чем дальше идет познание, тем глубже будут определения. Поэтому, относя ряд категорий к ступени обусловленности, мы подчеркиваем, что они характеризуют только условия ранее выделенной определенности, и это не мешает им

243


самим выступать как более глубокие определения предмета. В свою очередь, категории, характеризующие определенность данного предмета, выступают как условия по отношению к другим предметам. Например, «Генетики будущего будут искать связь между геном и сложно организованной хромосомой, между геном и клеточной структурой, между геном и формообразованием, между геном и развивающейся популяцией»422. Каждое из этих предложений намечает особый предмет исследования, где ген выступает как условие по отношению к разным явлениям. Мы сознательно отсекаем рассмотрение множества таких возможных ответвлений и будем интересо-ваться только той стороной отношения ген — признак, которая определяет сам ген.

5. В познании определенности и обусловленности (как устойчивых, так и изменяющихся) мысль идет от внешнего к внутреннему. Задание такого направления имеет смысл только по отношению к определенному уровню, срезу реальности и не совпадает с движением познания в глубь материи. Молекулярный уровень по отношению к организменному будет столько же внешним, как и окружающая макро-среда. И, хотя он познается позднее среды и организма, мы учитываем не это движение, но необходимость перехода, скажем, от знания внешних по отношению к организменному уровню условий (как среды, так и «внутренних» более глубоких уровней) к знанию внутреннего состояния самого организма, взятого не как бесконечный в глубь объект, но именно на организмен-ном уровне.

6. Дальнейшее описание категориального пути познания может быть выражено в следующей принципиальной схеме: тип — вопрос — категория — логическая операция. Основные направления познания, охарактеризованные выше, могут быть выражены по этой схеме так:

Дальнейшая задача состоит в том, чтобы последовательно раскрыть категориальные ступеньки внутри этой общей схемы.

Вопрос Категория Операция

Что такое? Определенность Описание

Почему? Обусловленность Объяснение

422 А. Р е й в и н. Эволюция генетики. М, 1967, стр. 219.244

ГЛАВА IV

ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ ПРЕДМЕТА А.

Общий путь познания определенности

Для того, чтобы иметь возможность объяснить какое-либо явление, надо сначала описать его. Но описывать подряд всю бесконечность признаков предмета невозможно и ненужно. Описание должно быть упорядоченным. Итогом упорядоченного описания является определение предмета.

Определять предметы можно по разным сторонам и основаниям: по их внешней форме, функциям, внутренней структуре и т. д. Прежде всего мы опишем общую структуру определенности предмета и ее познания, а затем сопоставим различные виды определенности с точки зрения их места и роли в процессе познания. Познание нового предмета начинается с «мелькающих впечатлений» (В. И. Ленин), получения первых «хаотических представлений» (К. Маркс) о нем. Проследим, как из. этих неупорядоченных знаний выделяются элементы, необходимые для четкого определения предмета, через какие категориальные ступеньки проходит познание от исходного ограничения той области, к которой относится предмет на уровне данности до выделения свойств, необходимых и достаточных для отличения этого предмета как вещи.

Элементы называются необходимыми, если при их отсутствии нет и объекта. Если при наличии необходимых элементов необходимо есть объект, то они называются достаточными.

Наличие необходимых элементов называется возможностью существования объекта- Наличие необходимых и достаточных элементов делает существование объекта действительностью.

Например, краснота — необходимый элемент воспаления; краснота, опухоль, жар и боль — необходмые и

245

достаточные элементы. Если есть какие-либо из этих элементов, то есть и возможность воспаления; если налицо все они, то воспаление действительно имеет место.



а. Нечто и ничто

а1. Поскольку объект каким-то образом дан сознанию, то в этом отношении он уже определен. Дальнейшее определение будет относиться к вновь выделяемому лредмету. Например, одним из структурных элементов живой клетки является аппарат Гольджи. Известны его форма, химический состав, структура, т. е. в этих отношениях он определен. Но функция его точно неизвестна и перед современной наукой стоит задача определить ее.

Как отмечает Ленин, прежде, чем познать качество предмета, из мелькающих впечатлений о нем выделяется нечто423. Нечто — это любые свойства предмета, недостаточные для отличения его как вещи424. Эти свойства как-то отличают предмет, но не на том уровне, на котором предмет существует как вещь в отношении, заданном задачей исследования (т. е. при определенном типе взаимодействия). Качество вещи, вещь как таковая здесь еще неизвестны425. На ступени нечтокак бы постепенно нащупываются границы вещи. Известно, например, что одной из причин сокоотделения является некий гуморальный фактор, передающийся через кровь. Эти предварительные характеристики дают в руки исследователя как бы кончик нити, позволяющий в дальнейшем отчетливо представить качество данного фактора. На уровне

423 См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 301.

424 Точнее следует говорить не только о свойствах, но и о любых характеристиках вещи, в том числе и отношениях. Мы рассматриваем здесь атрибутивный вариант, как более распространенный.

425 «Не надо, впрочем,— пишет Гегель,— смешивать свойства с качеством. Говорят, правда, также: нечто обладает качеством. Это выражение, однако, неуместно, поскольку слово «обладать» внушает мысль о самостоятельности, которая еще не присуща непосредственно тождественному со своими качествами нечто. Нечто есть то, что оно есть, только через свое качество, между тем как, напротив, вещь, хотя она также существует лишь постольку, поскольку она обладает свойствами, все же не связана с тем или другим определенным свойством, и, следовательно, может также и потерять то или другое свое свойство, не перестав поэтому быть тем, что она есть» (Гегель. Соч., т. 1, стр. 216).

Иными словами, только дальнейшая субординация свойств вещи, выделение ее качества позволяет дать четкое определение.

246


нечто находится и знание о функции аппарата Гольджи: известно, что она как-то связана с секрецией.

Для определения предмета не менее важно знать и то, чем он не является, знать те свойства, которых у него нет, т. е. охарактеризовать его как небытие нечто—как ничто. «Omnia determinatio est negatio»,— говорил еще Спиноза. Мы еще не знаем точно, как именно воздействует окружающая среда на наследственность, но уже известно, что во всяком случае не так, как это представлял Т. Д. Лысенко.

Отбрасывание каждой очередной возможности в процессе дифференциального диагноза есть шаг на пути к определению действительной болезни426.

Результаты утверждения и отрицания свойств на ступени нечто и ничто фиксируются в особой форме знания, которую мы условно назвали «именем»427. «Имя» — это уже не чувственный образ, поскольку в нем выделены и словесно фиксированы какие-то признаки, но. еще не отчетливое понятие, поскольку эти признаки еще не дают возможности для отчетливого выделения предмета. Примером «имени» могут служить распространенные у первобытных народов метафорические «определения» абстрактных знаний: «Твердый—-это как камень», «круглый — это как луна». Но и в научном обиходе мы очень часто оперируем с терминами, за которыми еще нет понятий; фиксируемое ими знание находится на уровне нечто. Известно, например, что внутривенное введение мочи вызывает у животных значительное падение кровяного давления. Этот эффект приписывают веществу неустановленного строения, которое циркулирует в крови и выделяется вместе с мочой. Веществу этому дано название калликрин. Именем, а не понятием было знание

426Хороший пример значения отрицательных знаний в развитии науки можно найти у Н. Г. Чернышевского. В то время география еще не имела положительных сведений об условиях жизни многих районов Земли, но, тем не менее, писал Чернышевский, «Географ не имеет, нужды доказывать, что под полюсами не найдется обезьян, в центральной Африке не найдется безголовых людей, в центральной Австралии — рек, текущих снизу вверх, в недрах земли — сказочных садов и циклопов, кующих оружие Ахиллесу под надзором Вулкана» (Н. Г. Чернышевский. Избр. филос. соч. 1951, т. 1, стр. 199).

427 В. Н. С а г а т о в с к и й. Чувственные основы и логическая: природа понятия. Кандидатская диссертация. Томск, 1962, гл. II, § 2. Его же. От представления к понятию. Ученые записи ТГУ, № 41, Томск, 1962.

247

«об эфире относительно его конкретной физической природы.



2. Проследим уровень нечто и ничто на наших сквозных примерах.

1. Ген был предположен как нечто, ответственное за кратность отношений при расщеплении наследственных признаков, установленном Г. Менделем: при скрещивании сортов с различными признаками эти признаки либо попадают, либо не попадают в потомство; в определенной пропорции наследуется, скажем, либо желтая, либо зеленая окраска гороха, но не смешанная 428. Вот как выглядит один из шагов исследования гена на уровне нечто и ничто: «Сэттон обратил внимание на то, что наблюдаемое поведение хромосом точно соответствует постулированному Менделем поведению генов... Либо хромосомы равноценны ге'нам, либо гены являются частью хромосомы. Если бы верным было первое предположение, то число генов у организмов должно было быть равным гаплоидному числу хромосом. Поскольку гаплоидное число хромосом у некоторых организмов крайне мало..., а число кеаллельных генов у любого организма наверняка не меньше нескольких сотен, отсюда следует, что гены должны быть частью хромосом, причем некоторые гены должны быть соединены в одной и той же хромосоме. Так было предсказано физическое сцепление для определенных групп генов»429. Характеристика гена в отношении его месторасположения обогатилась здесь отрицательным знанием на уровне ничто (ген не равен хромосоме) и положительным знанием на уровне нечто (ген является частью хромосомы). Здесь же выделяется новый предмет: соотношение генов внутри хромосомы.

428 Такой способ введения предмета весьма распространен в науке. Например, в 30-е годы XIX в. Фарадей открыл процесс электролиза и установил, что количество вещества, разлагающегося при электролизе, пропорционально количеству прошедшего через раствор электричества. Стоуни в 1874 г. высказал предположение, что в состав атома входят какие-то частицы, несущие электрический заряд. В 1879 г. В. Крукс установил, что в вакуумной трубке может быть получен поток отрицательно заряженных частиц. В 1891 г. Стоуни предложил назвать их электронами. В 1897 г. Томсон экспериментально доказал существование электронов. Да и существование самих атомов с гораздо большей силой последовало из закона кратких отношений в химии, чем из демокритовской аналогии.

429 А. Рейвин. Эволюция генетики. М., 1967, стр. 25—26.

248

2. В отношении электричества (электромагнитного типа взаимодействия) в том (функциональном) плане, в котором мы его дальше будем рассматривать, история науки не сохранила сведений об уровне нечто430. Но если взять электричество в другом отношении — в отношении структурного механизма взаимодействия заряда и поля,, то знание о нем и сейчас находится на уровне нечто: «Заряд это то, что связано с электромагнитным полем, а поле — то, что связано с зарядом»431.



3. История формирования понятия рефлекса очень хорошо прослежена в работе П. К. Анохина «От Декарта до Павлова». В работе намечаются следующие основные шаги мысли, приведшие к постановке проблемы рефлекса на уровне данности.

1. Различение между объективно наблюдаемыми движениями своих органов и внутренними переживаниями, порождающими эти движения. Это была «первая гипотеза о нервной деятельности». 2. Выделение произвольных (сознательных) и непроизвольных (бессознательных) движений. Это привело к постановке вопроса о том, что является причиной бессознательных актов и как вмешивается сознание в совершение актов произвольных. Идея этого разделения, «сделалась матерью теории рефлекса». Действительно, с помощью представления Галена о животных духах (Spiritsanimaux) была намечена первая характеристика связи между внешними влияниями и деятельностью нервной системы. А. Везалий утверждал, что «нервы выполняют по отношению к мозгу ту же роль, что большая артерия для сердца и полая вена для печени, поскольку они передают соответствующим органам, к которым они приходят, дух, образованный мозгом, и, следовательно, могут быть рассматриваемы как активные слуги и посланцы мозга»432. Специфика этой связи еще не была определена, но уже до Декарта

430 «Мы никогда не узнаем, кто первым обратил внимание на удивительную способность янтаря, потертого о шерсть, притягивать к себе различные легкие предметы, не соприкасаясь с ними. Произошло это очень давно. По словам греческого философа Фалеса Милетского, жившего в VI веке до нашей эры, это были ткачи» (В. И. Григорьев, Г. Я. Мякишев. Силы в природе. М., 1964, стр. 108).

431 Там же, стр. 102.

432 цит. П. К. Анохин. От Декарта до Павлова. М., 1945,. стр. 11.

249


она была охарактеризована как нечто, совершающееся по типу уже известных способов передачи воздействий — воздушных, водяных, световых и др.

4. На примере гипертонической болезни ясно видно значение отрицания определенных свойств. Сначала повышение артериального давления рассматривалось как симптом заболевания почек или артериосклероза. Затем выяснилось, что напряженный гипертонический пульс не является признаком артериосклероза и, что повышение кровяного давления чаще встречается без органического заболевания почек (20-е годы XX в).

Эти отрицательные характеристики позволили отличить симптоматические гипертонии (где повышение кровяного давления — признак другой, болезни) и эссен-циальную гипертонию (гипертоническую болезнь433).

5. Примером характеристики жизни на уровне нечто {который в целом наукой уже давно пройден) может служить подход К. Вилли, который заявляет, что «жизнь не поддается простому определению», но, в общем-то, мы отличаем живое от неживого. Затем он перечисляет свойства жизни без всякой попытки установить взаимоотношения между ними: рост, движение, обмен веществ, размножение, приспособление434.

Известно, что любая из этих черт, взятая сама по себе, вне специфической взаимосвязи, может быть обнаружена или искусственно осуществлена и в неживой природе. Поэтому такое знание о жизни способно отличать ее лишь «в рамках домашнего обихода». Более простой пример знания жизни на ступени нечто — «определение» ребенка: «живое — то, что движется». По поводу примера Вилли нам могут возразить, что не противоречит ли, мол, наша оценка богатому содержанию работы этого автора? Нет, не противоречит. Не надо забывать, о калом предмете идет речь.

На уровне описания деталей жизни Вилли глубок и интересен. Но жизнь, как форма движения материи,— этот «слишком общий» вопрос, видимо, просто не интересовал автора, а поэтому и остался рассмотренным :весьма поверхностно.

433 А. Л. Мясников и К. Н. 3 а м ы с л о в а. Гипертоническая (болезнь. Руководство по внутренним болезням. М., 1964, т.. II.

434 К. Вилли. М., 1959, стр. 10.

250

6. Понятие установки — одно из новейших понятий современной психологии. Сам термин появился в начале нашего столетия в общей экспериментальной психологии и в 20-е годы — в социальной психологии. Несмотря на расплывчатость и различные оттенки его значения, можно выделить нечто общее, а именно: установка связывается с отношением личности к ценностям социальной при-роды (в социальной психологии) и с целенаправленным поведением, с понятием динамического начала, с готовностью к реакции (в общей экспериментальной психологии)435. Констатировав это значение установки на уровне нечто, А. Прангишвили ставит задачу четко определить, данное понятие.



От нащупывания связей и проведения аналогии через ограничение сферы признаков, которые могут принадлежать предмету, мысль идет к большей определенности, к более четкому определению своего предмета. Повышение отчетливости проводимых сопоставлений — характерная тенденция познания436.

Подчеркнем еще раз, что знание чего-либо как нечто имеет место не вообще, не по отношению к объекту, но по отношению к определенному уровню последнего, к предмету. Знание, достаточное для определения чего-либо, скажем, по функции или на макроуровне, может оказаться недостаточным для определения его, допустим,, по составу или на уровне микромира. Следовательно, дальше потребуется указать, в каких отношениях будут определяться исследуемые нами объекты. Не выполнив это требование, мы закрыли бы себе путь к сколько-нибудь определенным результатам исследования. Действительно, тогда можно было бы с одинаковым успехом утверждать, что современной науке известны и неизвестны, например, структура э