Сергей Черняховский Политики, предатели, пророки Новейшая история России в портретах (1985–2012) Глава 1 Основатели архитектуры мсг — Герострат



страница8/37
Дата10.05.2018
Размер3.43 Mb.
ТипРуководство
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   37
Любитель виски

Он очень любил виски. И ещё любил собирать грибы. И действительно не интересовался деньгами — у него некоторое время даже не было тёплого пальто. Флегматичный, нематериальный, один из авторов дефолта августа 1998 года, забывший спасти свои собственные сбережения. Правда, заодно погубивший и чужие.

Впервые он забыл их спасти и погубил в 1992 году.

Очень любил читать книги и любил их писать. Написал много — он и его сторонники утверждают, что это книги по экономике и экономической теории. Если потратить время и их почитать, создаётся впечатление, что это художественная литература — на экономические темы. Где экономически окрашенного и даже увлекательного фантазирования заметно больше, чем описания реальности и её научного анализа. В юности он прочёл «Обитаемый остров» Стругацких. И в заключительной части, где авторы предупреждают о возможных катастрофических последствиях безответственной игры в революцию в условиях, в которых ты не разобрался, на него произвело сильное впечатление слово «инфляция».

В повести оказавшийся на чужой планете землянин, думая, что он освобождает страну от тирании, разрушил систему управления страной. И лишь после этого понял, что нарушил все планы десять лет работавшего над её спасением земного резидента Странника.

«— Теперь они сразу поймут, что их угнетают, что жизнь у них дрянная и поднимутся…

— Куда они поднимутся? — сказал Странник печально. — Кто поднимется? Неизвестные Отцы живут и здравствуют, Гвардия цела и невредима, армия отмобилизована, в стране военное положение… На что вы рассчитывали?

— Ты многое забыл, — проворчал Странник. — Ты забыл про экономику. Тебе вообще известно, что такое инфляция? Тебе известно, что надвигается голод, что земля не родит? Что мы не успели создать здесь ни запасов хлеба, ни запасов медикаментов?»

Это писалось для умных. Пятнадцатилетний Гайдар ничего не понял — но его зацепило слово «инфляция», и он решил узнать, что это такое. И начал читать книги по экономике. Сначала он читал Маркса и был марксистом. Потом он прочитал Риккардо и увлекся им. Хотя прочитать тот том «Капитала», в котором Маркс опровергает Риккардо, Егору терпения не хватило. Потом в его руки попал американский учебник по экономике — и Гайдар увлекся тем, что в нем было написано. Он вообще очень любил книги и, не отличая их от жизни, на каждом этапе верил в истинность той, которую прочитал последней.

Всем было известно, кто его дед и кто его отец (тот, кстати, поговаривают, проклял его и прекратил с ним общение после 1992 года). И поэтому ему несложно было получить золотую медаль в школе, поступить на экономический факультет МГУ, получить там красный диплом и потом оказаться в аспирантуре. Пока он специализировался по кафедре экономики промышленности, он вновь верил в плановую экономику. В 1983 году познакомился с Чубайсом, во время учёбы на экономическом факультете в Ленинграде промышлявшего фарцовкой, и вновь потянулся к идеям «свободной экономики». Чубайс был очень обижен на советскую власть за то, что она фарцовщиков преследовала. Работая под руководством Шаталина, он стал тяготеть к рыночному социализму. Чубайс вспоминает о Гайдаре: «Он всегда был настроен на максимально реалистичные варианты преобразований, которые можно воплотить в жизнь в советских условиях, поэтому старался ориентироваться на опыт Югославии и Венгрии». Их все больше сплачивавшаяся компания уже уверила себя в неизбежности разрушения СССР и радостно предвкушала этот момент. Гайдар колебался до конца 1990 года.

Но по мере того, как в официальной лексике стали утверждаться идеи перехода к рынку, в рынок все больше начинал верить и он сам. Гайдар всегда существовал в мире книги, в мире окружающей и доминирующей над ним информации, сливаясь с последней и растворяясь в том, что он узнал последним. Он не создавал ситуацию, даже ситуацию своих убеждений. Он был производным от ситуации. Работая в журнале «Коммунист» во второй половине 80-х, он был сторонником плановой экономики. И жёстко, по свидетельству многих, цензурировал тех, с кем был не согласен. В 90-м, перейдя в газету «Правда» на должность заведующего отделом экономики, он уже стал сторонником рынка. Программу Явлинского «500 дней» он ещё критиковал. Но через год — её уже превзошёл.

Он очень любил виски. И хотел писать книги. И в конце 91-го возникла увлекательная задача: написать свою личную книгу — «книгу жизни» — судьбами и кровью живых людей. Ему ведь было всё равно — писать чернилами или кровью. И он чувствовал себя не столько человеком, внуком своего деда (хотя об этом помнил и поколение тех революционеров никогда не осуждал), сколько героем фантастического романа. Сегодня сказали бы — героем интерактивной интернет-игры.

В основном оценки итогов его деятельности располагаются в пространстве двух основных стереотипов. Первый: Гайдар — чудовище и преступник. Человек, который разрушил экономику страны, привёл к нищете миллионы людей и уничтожил отечественную промышленность, открыв дорогу спекулянтам и прямым уголовным преступникам. Второй: Гайдар — спаситель. Он заложил основы рынка и относительного благополучия 2000-х. Всем, что страна имеет сегодня, она обязана его экономическим начинаниям. Эти суждения спорны даже не потому, что они являются крайними и упрощёнными. Скорее потому, что они сходятся в провозглашении Гайдара творцом и эпохи, и реальности. Гайдар сделал то, что сделал. И сделал то, что мог сделать. В тех конкретных условиях. То, что умел. И то, что было не им рождено как аберрация общественного сознания. Нынешняя российская экономика и состояние России — продукт и следствие экономической политики Гайдара. Но только что это за экономика?

Сторонники версии «Гайдар — спаситель» делают акцент на том, что полки магазинов и базаров полны товарами, а в стране создана рыночная экономика. Только что она даёт? И если правда то, что она даёт полные товаров прилавки, это само по себе тоже ничего не значит. Потому что главное — не столько наличие товаров, сколько возможность населения их приобретать. А потребление в целом, как известно, с конца 80-х сократилось. Нынешние 300 рублей примерно равны по покупательной способности одному брежневскому рублю. И каждый сам, умножив на триста (или, как считают осторожные экономисты, на 200), зарплату, которую получал бы четверть века назад, может посчитать, насколько она реально уменьшилась. Товары стали другими, появились те, которых просто не существовало четверть века назад. Но в целом реальное благосостояние основной массы людей существенно ниже их благосостояния в 70–80-е годы со всеми тогдашними проблемами. И то, что Россия даже к началу кризиса 2008-го еще не восстановила состояние 90-го, признавали даже представители власти. Большая часть товаров на прилавках — это то, что ввозят в страну в обмен на вывозимое сырьё. То есть, в массе своей, старая промышленность разрушена и не восстановлена, новая же не создана.

Политика Гайдара и внедрение отживших смитовских моделей в экономику сделали производство невыгодным, внедрение инноваций — почти невозможным, разрушило науку, здравоохранение, образование. Заставили хозяйство страны работать на выгоды сегодняшние, принципиально закрывая возможности постановки и реализации тех программ, которые направлены на стратегические цели. И даже то, что есть в позитиве (но по сравнению не с 1990-м, а с 1992–1993 гг.), мы имеем не за счёт политики Гайдара и рынка, а за счёт преодоления её последствий и ограничения рынка. И просто за счёт того, что цена на нефть в 2000-е годы в несколько раз превосходила цену на нефть в конце 80-х.

Казалось бы, всё это — неопровержимые доказательства трактовки «Гайдар — чудовище». Но только это еще большая неправда. И сам Гайдар, обреченно твердивший на протяжении последних лет: «Ну не было к концу 1991 года никакой могучей советской экономики», — стократно прав. Возглавь он правительство в 85-м — может, это был бы совсем другой Гайдар. И совсем иная политика. Во всяком случае, при всей своей ирреальности, в экономике он понимал больше, чем Горбачёв. И, кстати, есть немало свидетельств того, что в середине 80-х Гайдар был твёрдым антирыночником. Он всегда был таким, каким его делал информационный мейнстрим. Но он возглавил не «могучую советскую экономику», пусть даже с накапливавшимися в ней к 80-м противоречиями. Он возглавил её развалины. И превращена она в развалины не им. А в первую очередь правительством Рыжкова и политическими авантюрами Горбачёва. Все забывают, что ни в 90-м, ни в 91-м ещё не наблюдалось снижения производства промышленности в СССР. Но только на полках уже почти ничего не было. Промышленность работала, товары по пути в магазин куда-то исчезали. Зато сразу появились, когда стало возможно устанавливать на них любые цены.

Разрушительные эксперименты с нелепым созданием кооперативов (нелепым, во всяком случае, в той форме, в какой осуществлялись), «радикальной экономической реформой» (её навязали стране вовсе не Гайдар с Чубайсом, а Рыжков с Абалкиным) создали ситуацию перекачивания безналичных рублей в наличные и резко умножили денежную массу, намного превысившую товарную. А в результате всё это опустошило полки магазинов. Это последние советские правительства, а не первые «демократические» разрушили систему планирования. Это они стимулировали своими подходами предприятия к тому, чтобы отказываться от выпуска дешёвой продукции в пользу дорогой. Это они создали ситуацию, когда продать сырьё за границу стало выгоднее, чем производить из него товары. Это политика Горбачёва, а не Гайдара, разрушала экономические и хозяйственные связи. Это пропаганда тогдашнего ЦК КПСС и его СМИ заставляли обывателя грезить о рынке и категорически отвергать любые цивилизованные подходы к управлению экономикой.

Гайдару предложили руководить экономикой, когда она была растоптана Рыжковым и командой его безграмотных экономистов-рыночников. Когда Горбачёв сделал страну неуправляемой. Когда общество истерично требовало рынка и верило только в рынок. Реально было два пути действия. Либо твёрдо и решительно уходить от рыночной наивности и диктаторски вводить систему гарантированного распределения, а потом петровскими методами выкорчёвывать рыночную ересь. Этот шанс на спасение был упущен в августе 1991-го. Либо действовать в соответствии с общественными ожиданиями, фобиями и наивными учебниками времён Адама Смита. Гайдар сделал то, что в этих конкретных условиях он мог сделать в рамках поставленной задачи движения к рынку. Но не он, а общество поставило ему безумную задачу. Общество бредило рынком и не желало другого. Сложно сказать, понимал ли Гайдар тогда, что общество делает нелепости. Но он сказал: «Вы хотите рынка? Вы ради рынка отказались от своих идеалов и от своей памяти? Вы хотите променять право первородства на колбасу? Тогда пристегните ремни — сейчас вы узнаете, что это такое на самом деле».

Виновен не Гайдар. Виновны те, кто довёл пусть даже противоречивую экономику СССР начала 80-х до состояния 91-го. И навязал стране нелепую мечту о рынке. Беда не в том, как Гайдар повёл страну в сторону рынка. Он повёл так, как в тех условиях было возможно. Беда в том, что в принципе был избран этот путь. Порочен не Гайдар с его правительством — порочен рынок. Гайдар же, судя по тоскливому выражению его глаз и по некоторым слухам о его пристрастиях последнего времени, что-то возможно и понял. И не выдержал. Он всё больше любил виски. И всё больше писал книги. Точнее, фиксировал в тексте свои не отличаемые им от жизни видения. Правда, посмотрев на все то, что он натворил в 92-м, он всё время предупреждал: впереди может быть ещё хуже. Потому что где-то, чутьём много читавшего человека, понимал: путь порочен. Но сказать прямо смелости не имел. На одном уровне сознания он понимал, что путь, по какому пошла страна, абсурден. На другом — отстаивал правильность своих действий. Понимая: признав правду — лучше не жить. Даже когда 3 октября 1993 года призвал московских политических маргиналов к оружию для поддержки антиконституционного мятежа, он защищал не Ельцина. Он защищал своё право жить в мире им же созданной для себя иллюзии. Право не признавать своих ошибок и преступлений.

Разум подсказывал ему: «Ты — преступник». Страх увидеть правду твердил: «Да нет, ведь я делал все, как у Смита и в американском учебнике!». Долго так жить было нельзя.

16 декабря 2009 года он вновь встретился с Чубайсом и Ясиным. Они вновь пытались уверить его в его гениальности. К вечеру, после сердечного приступа, у него образовался отёк легких.

Виски больше не помогало.

Антиэкономист

Чубайс вообще довольно редко оглашает свою позицию по тем или иным значимым событиям повестки дня. Во-первых — она и так понятна. Во вторых — он предпочитает кулуарное политическое действие публичному и текущее менеджерское — пропагандистскому. Он вообще больше делает, чем говорит. Другой вопрос — что именно. И какой вред приносит.

И если он свою позицию публично все же оглашает — значит, вопрос, по которому он ее оглашает — признается им особо значимым и существенно задевает его интересы.

Поэтому значимо не то, что он болезненно, негативно и некорректно отреагировал на оглашение позиции Глазьева по вопросам стратегии экономического развития страны: было бы странно, если бы он ее приветствовал, Чубайс и Глазьев — идеологические и политические антиподы.

Значимо то, что он отреагировал публично. Потому что, в первую очередь, это означает признание значимости проекта Глазьева и — признание ее угрозы для курса, который проводит Чубайс и для интересов тех людей и групп, которые представляет Чубайс и которые стоят за Чубайсом.

То есть, во-первых, это означает, что, по его мнению, разработка Глазьева ухватила некие сущностные моменты происходящего и как минимум в главных моментах соответствует действительности. Во-вторых, что реализация его предложений явно реальна — Чубайс не стал бы обращать внимание на то, что обречено на неудачу — и напротив, мог бы молча наблюдать за тем, как эти предложения сами себя дискредитируют. В-третьих, — что существует опасность принятия Путиным предложений Глазьева.

Чубайс ценит свое слово — публично выступает лишь против того, что признает особо опасным.

Причем сочтя нужным выступить против, он не нашел что возразить по сути позиции Глазьева. Ни одно из содержательных положений последнего оспорено не было. Даже по поводу наиболее спорного тезиса — предложения о существенном обесценивании рубля для активизации промышленного роста — то есть, предложения о девальвации. Хотя конечно было бы странно, если бы он оспаривал эту позицию — поскольку сам же привел страну к катастрофе сверхдевальвации в 1998.

Чубайс объявил, что Глазьев не является экономистом, адресуясь к тезису о том, что «что Европа и США эмитируют деньги для захвата российских активов»: «Человек, который всерьез утверждает, что денежная эмиссия в США и Европе осуществляется с целью захвата по дешевке российских активов, если он здоров, может быть кем угодно, только не экономистом»[6].

Но это — использование любимого приема родного Чубайсу политико-идеологического течения: разоблачения самим выдуманного. Придумать нелепость — и обвинить в ней оппонента. Потому что Глазьев ни слова не говорил о том, что Запад осуществляет денежную эмиссию с целью захвата денежных активов. У Запада просто есть большие проблемы, ради решения которых он эту эмиссию проводит — борьба с кризисом, попытка денежными вливаниями активизировать экономику. Глазьев вел речь не о том, что захват российских активов — цель этой эмиссии. Он вел речь о том, что эта эмиссия, в каких бы целях она изначально не осуществлялась, создает условия и позволяет использовать ее для такого захвата и для него используется.

То, что для экономик того вида, который существует на Западе свойственно решать свои проблемы за счет внешних источников — вот это оспаривать может, «если он здоров… только не экономист». Причем либо предельно лживый, либо откровенно невежественный. То, что катастрофические проблемы, отягощавшие американскую экономику в 80-е годы, США решили за счет экспансии товаров на захваченный ими рынок СССР и Восточной Европы, пишут сегодня именно американские экономисты. В частности — игравшие ведущую роль в экономической команде Рейгана.

И то, что Чубайс не смог оспорить ничего существенного из написанного Глазьевыми, означает либо то, что верность всего, что было озвучено последним, он признал, либо то, что просто не счел себя достаточно компетентным, чтобы с данными положениями спорить.

Что, по-своему, естественно. Потому что как ни покажется кому-либо парадоксальным — сам Чубайс никогда экономистом не был. То есть, он, конечно защищал в 1983 году кандидатскую диссертацию по теме «Исследование и разработка методов планирования совершенствования управления в отраслевых научно-технических организациях», но с тех пор этими проблемами больше не занимался. Хотя и был одно время доцентом инженерно-экономического института.

Его нельзя считать ученым-экономистом, потому что никаких экономических открытий он не совершил. И его нельзя считать экономистом-практиком — потому что экономист практик, чтобы таковым считаться, должен иметь некие экономические успехи. То есть успехи не в сфере переделывания чего-либо в области экономики, а успехи в достижении экономической эффективности. Кем ни считай Чубайса — разрушителем страны или создателем нового класса собственников — в экономике ничего эффективно работающего ему создавать не удавалось. Если не считать экономической эффективностью установление высоких зарплат своим сотрудникам. Или извлечения прибыли из продажи чего-нибудь из имеющегося.

Чубайс начал свою «практически экономическую деятельность» с того, что был главным экономическим советником Собчака, когда тот получил власть в Ленинграде. И в отличии от того, что удалось сделать Лужкову в Москве, хозяйственная деятельность Собчака в северной столице даже самыми большими симпатизантами никогда не считалась минимально удачной — а обычно ее считают сугубо провальной.

Потом Чубайс занимался госимуществом и приватизацией в России. Он утверждает, что создал в стране класс новых собственников. Только этот класс так и не создал для страны эффективной экономики. И пока экономикой России занимался Чубайс — она неслась от катастрофы к катастрофе, иногда тормозя в силу вмешательства старых хозяйственников.

Он что-то организовывал. Что-то реорганизовывал. Что-то продавал. Что-то раздавал — он конечно был политиком, и как считают его сторонники — «эффективным менеджером». Но, во-первых, безусловно, не экономистом. Во-вторых, то, что можно считать в его деятельности эффективным — было эффективным с точки зрения решения тех или иных политических задач и обслуживания тех или иных политико-экономических интересов, но не с точки зрения создания чего-либо экономически эффективного. С поста министра финансов и первого вице-премьера его к 1998 году отставил даже Ельцин. Правда, потом поручил вести переговоры по многомиллиардному займу у МВФ — во избежание девальвации рубля. Считается, что Чубайс займ все же получил, правда, куда делись эти десятки миллиардов долларов остается непонятным до сих пор. Зато при его участии и ведущей роли в августе 1998 года были осуществлены и девальвация, и дефолт одновременно. Притом, что, обычно все же, даже в случае кризиса бывает что-то одно: девальвацию проводят, чтобы не было дефолта, на дефолт идут, чтобы не допустить девальвации. Осуществить их одновременно — это просто некое экономическое чудо. С наложением и умножением негативных последствий и одного, и другого.

Потом было РАО «ЕЭС». Чубайс в считанные месяцы повысил зарплаты ее сотрудникам и обеспечил их лояльность — и принялся раздавать ее частным собственникам, утверждая, что создав конкуренцию между производителями электроэнергии, он обеспечит снижение цен на нее для потребителей. Единая система электроэнергетики существовать перестала — цены со времени «реформирования» выросли уже в разы. Кто не верит — может сравнить свои собственные платежные квитанции за последние десять-пятнадцать лет.

Потом было «Роснано» — самым крупным и растиражированным достижением разработок которой стал автоматизированный «магазин без продавцов» — который пока можно было увидеть лишь на выставке. Потому что разработкой новых технологий «Роснано» не занимается, и пока там есть Чубайс — заниматься не будет. Оно распределяет деньги между теми, кто их запрашивает, обещая что-нибудь сделать — оно не формирует заказы и политику государства в области разработки нанотехнологий. Просто в силу того, что Чубайс не умеет что-либо экономическое организовывать. Он умеет делить и продавать то, что было создано до него.

В отличие от собственно капиталистов он не умеет определить, что производить выгодно, вложить в это деньги и организовать производство. Он не умеет создавать — он умеет отбирать.

Глазьев его сильно задел тем, что попытался поставить вопрос о том, как в России воссоздать производство. Как что-либо создавать. Сама постановка вопроса — уже неприемлема для Чубайса и стоящих за ним кланов. Во-первых, потому, что они просто не понимают и не знают, как что-либо создавать и когда об этом начинают говорить — они ощущают свою беспомощность и ущербность.

Во-вторых, потому, что организация производства требует вложения денег. А если деньги вкладывать в производство — они не достанутся им для, по существу, непроизводительных спекуляций.

В-третьих, потому что если вдруг в стране начнет работать производство — окажется тут же, что можно обойтись без них и что они лишь два десятилетия паразитировали на остатках советской экономики.

Поэтому предложения Глазьева и им, и Чубайсу неприемлемы и опасны. И они это понимают. И возразить им хотят. Но правды сказать, почему им эти предложения невыгодны — не могут. А ответить концептуально — тем более не могут. И в силу некомпетентности. И в силу того, что возражать на почти очевидное — бессмысленно.






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   37


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница