Сергей Черняховский Политики, предатели, пророки Новейшая история России в портретах (1985–2012) Глава 1 Основатели архитектуры мсг — Герострат



страница35/37
Дата10.05.2018
Размер3.43 Mb.
ТипРуководство
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   37
Глава 8

Принявший вызов

Принявший вызов

Возвращение Путина на должность Президента РФ в любом случае не рядовое событие в истории России — тем более республиканской России.

Его можно рассматривать как продолжение пребывания у власти — и тогда это уже предполагает 18-летний срок правления. Из десятка первых лиц Российской Республики только один был у власти дольше. Это — уже эпоха.

Его можно рассматривать как возвращение к полной власти — и тогда это тем более нестандартное событие. До XX века по понятным причинам такое вообще бывало редко: правили долго, но уходя — уже обычно теряли власть навсегда. В XX веке из персонифицированных политических лидеров после ухода с первого поста к власти возвращались Черчилль, де Голль, Перон, Брежнев, Берлускони, Даниэль Ортега.

Последние два малопоказательны, поскольку возвращались к власти в системах, не только допускавших, но заведомо предполагавших возможность ухода после одних выборов и возврат после других.

Брежнев оставил пост главы государства в июле 1964 годы — вернулся на него в 1977 году. Но характер этого поста в тот период придает этому примеру понятную специфичность.

Черчилль в 1945 г. предельно обидно и неожиданно проиграл выборы и утратил власть в Британии, перед этим приведя ее к победе во Второй Мировой войне. И вновь возглавил правительство, выиграв выборы 1951 г.

Де Голь, также приведя Францию к победе над Германией, в 1946 г. демонстративно ушел в отставку в результате разногласий с образовавшими правительство партиями. И вновь был призван к власти в 1958 г., затем дважды побеждая на выборах президента созданной им Пятой Республики.

Перон стал президентом Аргентины в 1946 году, взял курс на индустриализацию страны, вновь переизбрался в 1952, однако через три года был свергнут в результате военного переворота, но вернулся к власти в 1973, хотя через год умер в возрасте 79 лет.

Все подобные случаи — индивидуальны и не стандартны. Но общи в одном: утратив власть — возвращались лишь те, кто был яркими политическими фигурами.

Возглавить страну, как и потерять власть — можно иногда в силу случая. Чтобы вернуться — нужно оставить по себе память, которая заставит позвать тебя обратно.

В 1999 году Путин пришел к власти, не желая ее и первоначально от нее отказываясь. В 2008-м он оставил президентский пост не потому, что проиграл выборы или был смещен — а потому, что этого требовала Конституция. Можно как угодно относиться к нему, его политике, его курсу и его возвращению — но и быть выдвинутым на пост президента и победить на выборах 2012 года он смог только потому, что имел поддержку общества и был популярен. Можно сколько угодно обвинять выборы 4 марта в чем угодно — но нелепо отрицать очевидное: все последние годы Владимир Путин являлся самым популярным политиком России.

В 1999 году он возглавил структуры власти — на тот момент явно обреченной. Возглавил их с рейтингом доверия в 2 %. И был объявлен преемником политика, в тот момент чуть ли не самого непопулярного в стране. Кто-то может говорить, что Путину повезло — и он был назначен Ельциным на этот пост случайно.

Только быть в этот момент получившим власть от Ельцина — при прочих равных означало политическую смерть. И то, что Путин через нее перешагнул — уже означало наличие качеств и умений, позволивших через нее перешагнуть.

Он мог что-то, чего не могли другие. Выдвинутый непопулярным антигероем — сумел стать популярным, несмотря на это. Он стал популярным, несмотря на то, что в Ленинграде работал вместе с Собчаком. Он стал популярным — несмотря на то, что в кампании 2012 года его поддерживал Чубайс. Но массовое общественное сознание не связывает его с их образами. Оно связывает его с одним образом — его самого.

Кто-то уверяет, что это результат его постоянного присутствия на телеэкране. Брежнев там тоже присутствовал — и не меньше. С результатом почти противоположным. Несмотря на то, что эпоха Брежнева была, в общем-то, более чем благополучной эпохой.

Значит, есть что-то в самой личности, что позволяет заведомо большей части общества его принимать. А значит, есть что-то в ней же, что позволяет этой личности общество понимать. В одной из американских книг о журналистике герой говорит о своем главном редакторе, что тот всегда знает, что примет типичный читатель — потому, что сам по восприятию является таким же типичным читателем.

Путин понимает общество и принимаем им — потому что он такой же, как большинство. По своим пристрастиям, приоритетам, ценностям. Или он как минимум понимает, каковы эти приоритеты и ценности у большинства. Он — эмпатичен. И он — антиэлитарен.

Среди прочего — Путин первый после Ленина руководитель России, выросший и сформировавшийся в городской среде. Являющийся носителем городской культуры — но не культуры элитных районов, привилегированных школ и рафинированных компаний, а культуры обычных жителей города. Выросших в коммунальных квартирах, в игре в дворовых кампаниях — и в драках с дворовыми хулиганами. И вытекающих из последнего тренировках по дзюдо.

В известном смысле, он представитель самого здорового из последних поколений страны — родившихся в 50-е годы и вступавших в жизнь в 70-е. Семидесятников.

Шокирующий и разрушающий сознание удар хрущевского доклада 1956 года прошелся мимо них — они уцелели. Зато когда их сознание формировалось — они были свидетелями полета Гагарина и при них взлетали еще несовершенные, но триумфальные корабли серии «Восток». Они входили в жизнь после окончания «волюнтаризма» Хрущева — но до начала «застоя» позднего Брежнева. И видели — что жизнь улучшается на глазах, что в мире «ни одна пушка не может выстрелить без нашего на то соизволения».

США разгромлены во Вьетнаме. И американские президенты первым делом после выборов наносят визиты в Москву, чуть ли не для одобрения своего избрания руководством СССР. Фашистские режимы падают один за другим в Южной Европе. Рушатся последние колониальные империи.

Жизнь спокойна. Нормальна. Безопасна.

И для того, чтобы чего-то добиваться в жизни — нужно просто спокойной работать. Просто хорошо и профессионально работать. Многое не идеально — но все преодолимо. И сын мастера с вагоностроительного завода прошедшего службу в подводном флоте и Невский пятачок в 1970-м году поступил на юридический факультет Ленинградского госуниверситета.

Это у них «прорабы перестройки» украли страну и будущее в 1985.

Путин как-то говорил, что его любимая книга — «Щит и меч». И любимый фильм — «Офицеры». Роман Кожевникова вышел в свет в 1965 году, когда Путину было 13 лет. Одноименный фильм — в 1968. Когда ему было 16. «Офицеры» — в 1971 — когда ему было 19. И еще в 1973 году выходит фильм «Семнадцать мгновений весны» — когда Путину исполняется 21 год. С 1975 года, после окончания ЛГУ, он работает в контрразведке, а затем, с 1984 — в разведке.

И уже здесь, работая в Демократической Германии — видит шабаш местной перестройки. И однажды бросает погромщикам, идущим на штурм советского представительства: «Я офицер! Вы меня не запугаете!». Кстати, мало кто помнит, что впервые по телевидению Путина показали еще в 1992 г., когда представляя мэрию Северной столицы на пресс-конференции, он скажет: «Все должны понять — власть нельзя трогать руками». Потому что он видел, и в ГДР, и позже — в СССР, что бывает со страной, когда власть позволяет «трогать себя руками».

Ленинградский период его работы вызывает много толкований. И обвинений. Как в отношении тех или иных экономических и финансовых вопросов, так и в отношении той политической команды, в которой он работал. Ко всему этому можно относиться по-разному. Но понятно как то, что человеку, стоящему во главе страны, его оппоненты всегда найдут, что вменить в вину из прошлого, так и то, что первая половина 90-х была такой, какой она была. Когда многие, если они хотели желать сделать хоть что-то — вынуждены были делать и то, что совсем могло не соответствовать их желаниям и предпочтениям.

А также и то, что человеку, постаравшемуся прекратить Смуту, вряд ли стоит вменять в вину те или иные аспекты его участия в Смуте, которую начинал не он, и которая ему была навязана.

Если даже не особенно присматриваться, но просто обратить внимание — можно заметить, что мимика Владимира Путина очень часто совпадает с мимикой Вячеслава Тихонова в роли Штирлица в «Семнадцати мгновениях» и Станислава Любшина в «Щите и Мече».

В книге братьев Стругацких «Парень из преисподней» есть такие строки: «Ты ведь Бойцовый Кот, Гаг? — … — Так точно! — Гаг приосанился. Бойцовый Кот есть боевая единица сама в себе, — в голосе сухопарого зазвенел уставной металл, — способная справиться с любой мыслимой и немыслимой неожиданностью, так? — И обратить ее, — подхватил Гаг, — к чести и славе его высочества герцога и его дома!»

Вот что, кстати, делать, если вы поклялись держать в руках Щит и Меч, защищая святое для вас Дело, — но те, кто призвал к нему — предали или разбежались?.. Те, от кого вы ждете команд, — на связь не выходят, либо отдают явно невнятные распоряжения. А те, кто говорит, что не предал и утверждает, что Делу верен — ведут себя столь неадекватно и нелепо, что остается гадать — то ли они провокаторы, то ли — полные идиоты…

Когда ты не знаешь кто рядом: не доверяющий тебе единомышленник или завоевывающий твое доверие враг. А тот, кто ищет связи с тобой — то ли действительно связной Центра, то ли занявший его место агент гестапо…

Уже став директором ФСБ, и в целом демонстрируя политическую лояльность власти — Путин однажды публично и демонстративно ее нарушил. Через неделю после отставки Евгения Примакова, он открыто, во главе Коллегии ФСБ, нанес визит на дачу попавшего в немилость к Ельцину экс-премьера и под запись телекамер вручил ему памятный подарок — винтовку с дарственной надписью от Коллегии. И эта запись, со ссылкой на пресс-службу ФСБ, была показана в новостях по ведущим каналам ТВ.

В 1999 году он действительно отказывался от поста Премьера и роли будущего Президента. А осенью того же года даже писал заявление об отставке с поста Премьера.

Сергей Доренко как-то рассказывал, что Путин еще в те времена ему однажды сказал: «Понимаешь, лично у меня все есть — я получил и то, что хотел, и то на что не мог рассчитывать. Но ведь нужно и стране помочь».

Согласиться в 1999 году на роль официально провозглашенного преемника Ельцина — это не означало принять у последнего власть. Ее у Ельцина тогда уже просто не было. Это означало принять вызов и пойти на риск. И, так или иначе, все 12 лет с тех пор он все время делал одно — принимал вызовы и шел на риски.

Начать, в условиях «хасавюртовского синдрома» и при дезорганизованной и не получающей жалованья армии, реальные боевые действия против ваххабитской Ичкерии — это значило принять вызов и пойти на риск.

Выйти на выборы в качестве представителя Ельцина — это означало пойти на риск. Стать президентом в условиях, когда есть мощная и популярная оппозиция, элиты расколоты и часть из них относится к тебе явно недоброжелательно, а часть полагает, что ты будешь их марионеткой — и у тебя самого нет ни собственной реальной партии, ни группы поддержки, ни верных частей — это значило принять вызов и рисковать.

Вообще, в тех условиях сказать слово «мочить», вызвавшее негодование политического класса и телевидения — это означало пойти на риск. Он сказал это слово не потому, что ему это подсказали — он сам не знал, почему он это сказал. Сказал потому, что страна, которой надоели невнятные и обтекаемые речи, хотела, наконец, услышать что-то внятное и человеческое.

Вернуть стране часть советской символики — означало пойти на риск. Ввязаться в противостояние с катающимся, как отвязавшаяся в шторм пушка на палубе, и превратившимся в самостоятельную ветвь власти телевидением — значило принять вызов и пойти на риск.

Против Путина были:

— левая оппозиция, удерживавшая власть в половине регионов страны и имевшая контрольный пакет голосов в парламенте;

— правое телевидение;

— региональная губернаторская и подчас явно сепаратистская фронда;

— ведущие «олигархи» страны (вообще-то, это были не олигархи, а плутократы);

— мощная фракция элиты, сплотившаяся в «Отечество — вся Россия»;

— международные ваххабитско-террористические круги.

Война на Кавказе, разрушенная промышленность, деградирующая государственная структура, огромные государственные долги, нищее после кризиса 1998 года население.

За него — остатки тех самых структур и тех самых людей, от которых — и от последствий действия которых — и нужно было спасть страну. Против него были и реальные противники, и те, кто объективно мог стать его союзниками. За — те, кто на деле был его противниками. Он был свой среди чужих и чужой среди своих.

И никакой способной поддержать «партии большевиков», и никакого «вооруженного и организованного пролетариата», способного стоять насмерть и раз за разом посылать по мобилизации в борьбу новые и новые полки.

А в остальном — как тогда, (только в переносном смысле): «Со всех сторон блокады кольцо, и пушки смотрят в лицо».

Кому-то не нравится один вектор его курса. Кому-то — другой. Кто-то хотел бы, чтобы он вернул страну в 1992 год, назначил премьером Чубайса и главой Центробанка Гайдара. Только понятно, что было бы со страной. И кстати, через год и с ним, и с Чубайсом, и с Гайдаром.

Кто-то хотел бы, чтобы он вернул, вдобавок к советскому гимну, советский герб, флаг и национализировал экономику. Наверное — это было бы весьма неплохо. Только как это сделать, когда ты — один, выкованной двумя десятилетиями борьбы и способной на реальную работу партии — нет, кадров, чтобы провести масштабную ротацию — тоже нет. А та партия, которая в этой ситуации, наверное, объявила бы себя твоим сторонником — хоть и большая, но если что-то и умеет, так это каждый раз проигрывать самую выигрышную ситуацию. Как только та возникнет.

Путин принимал все вызовы и не уходил от них. Но решал проблемы в той ситуации, которая реально была — и с теми людьми, которые реально были. Он не менял подряд всех тех, кого, наверное, хотел бы сменить, в частности, и потому, что всегда стоял вопрос, кем их заменить: он пришел к власти без своей команды и кадрового резерва. И шел другим путем: путем использования тех, кто был и кто что-то мог делать. Но создавал такие конфигурации, в которых они должны были делать хотя бы частично идущее на пользу делу.

Единственное, что у него было — нормальный навык человека его поколения: работать. Расшивать ситуации. Осуществлять ручное управление. Он создал систему из того, что ему досталось в наследство — из груды политического хлама. И сконфигурировал его так, чтобы этот хлам работал. И еще у него была способность чувствовать настроения и ожидания общества. И как минимум говорить то, что общество от него ждало бы.

Кто-то скажет, что он это только говорил, но не делал. Но даже если бы они были правы — он-то умел понять и выразить то, что чувствует общество. Другие — не умели.

Да и не только выразить — но и делать. Губернаторская фронда была подавлена. Телевидение — взято под контроль. На элиту был одет железный обруч. И было сказано одному из экономических теоретиков правительства, упомянувших о том, что экономического ведомство намерено провести эксперимент: «Вот эксперименты — на кроликах. На людях эксперименты делать не нужно».

И был «Норд-Ост». И все помнили, что в 1995 году в подобной ситуации, когда Басаев захватил роддом в Буденновске, Черномырдин пошел с ним на переговоры и отпустил с миром. И что в 1996 году был Хасавюрт, когда Лебедь сдал позиции Центра в Чечне, практически пошел на ее отделение, что обернулось нападением на Дагестан в 1999 году.

Как голосили в те дни московские рафинированные круги, требуя от власти капитуляции. Устраивали демонстрации, уже тогда поведением своим напоминавшие выходки дрессированных обезьян, требующие принять все условия террористов. И тогда он тоже принял вызов — террористы были уничтожены и подавляющее большинство заложников — освобождены. И больше подобных захватов в Москве с тех пор не было.

Кстати, Ходорковский — это тоже был вызов. И дело даже не в том, хорош сам Ходорковский или плох. Дело в том, что он вступил в борьбу за власть. И использовал не конвенциональные методы. Власть может быть даже и очень плохой — но власть должна уметь защищаться. Потому что иначе она не станет лучше, а просто перестанет быть — и общество будет само, на уровне «войны всех протии всех» выяснять отношения внутри себя. Ходорковский оказался в заключении не потому, что он плохой. А потому, что он вступил в игру, в которой один проигрывает, а другой выигрывает.

Со времен Горбачева в обществе утвердилось представление, что политика — это некая беспроигрышная игра: выиграл — получил власть. Проиграл — ничего не потерял.

Путин вернул политике ее содержание. Те, кто говорят, что при Путине политика ушла из нашей жизни, что ее теперь нет — лукавят. Ушла не политика — ушла игра в политику. Имитация. А политика — вернулась. Заниматься ей, то есть, на самом деле, рисковать — им не хочется. Им хочется играть в политику так, чтобы, если получится — получить все. А если не получится — не потерять ничего. Это — рождает авантюризм и безответственность. Привычку ставить эксперименты на людях и на стране. Реальная политика там, где за ошибки и неудачи в ней платят свободой и жизнью. Участия в политике достойны те, кто ими рисковать способен. Это выковывает элиту и ее ответственность.

Путин на это был готов. Его оппоненты — не готовы. Поэтому он выигрывал, а они проигрывали.

И поэтому, в частности, на выборы 2004 года не вышли ни Зюганов, ни Жириновский, ни Явлинский.

Сегодня мало обращается внимания на то, с чем был связан максимальный взлет популярности Путина. До 2005 года она была высока, но примерно такой, как и к концу 2011 года. Кривая его поддержки рванула вверх сначала после предпринятой им корректировки рыночной авантюры «монетизации льгот», когда люди стали массами выходить на улицы и перекрывать магистрали и железные дороги, затем после «левого поворота» осени 2005 года, когда экономический курс был развернут в сторону осуществления социальных программ, и уже затем — после Мюнхенской речи, когда он бросил вызов западным оппонентам России. Тогда его поддержка с 45–50 %% подскочила до 70–80 %%. Страна чувствовала улучшение жизни — и что самое главное — начала чувствовать самоуважение.

Потом, особенно в период кризиса, оппоненты Путина много иронизировали над появившимся тогда выражением «Россия встает с колен». Просто потому, что им вообще привычнее было жить не то чтобы на коленях — но на четвереньках. Меньше нужно напрягаться. Лучше кормят те, перед кем склоняешься. И удобнее заливаться бесконечным лаем.

Путин всегда принимал вызовы. В 2008 году он ничем не рисковал, если бы ушел на гарантированный политический покой. Он ушел бы на гребне популярности, при наличии принятого закона о гарантиях оставившему должность Президенту РФ, и при удовлетворении и успокоении международных элит.

Принять пост Премьера в этих условиях — это тоже означало принять вызов и рискнуть. Потому что означало принять на себя ответственность за экономическое положение страны — но без высших полномочий Президента. И зная, что до тех пор в России даже слабый и непопулярный Президент оказывался сильнее сильного (как Черномырдин) и к тому же сверхпопулярного (как Примаков) Премьера. К тому же, когда он принимал этот пост — волны мирового кризиса 2008 года уже были видны. И он как минимум допускал возможность того, что противостоять этому придется именно ему.

Может быть, и 2011 год, и само решение возвращаться были самым большим принятым вызовом и самым большим риском Путина.

В 2011 году явно обозначилось нежелание влиятельной части российской политической и бизнес-элиты допускать его возвращение. Причем нежелание, в частности, и тех, кто десятью годами раньше делал на него ставку.

Суть их стремления не допустить его возврата однажды довольно точно сформулировал Глеб Павловский: курс Путина основными своими двумя стержнями имеет сильную социальную политику и укрепление международного положения России. А это «требует постоянной экспансии». То есть, требует постоянного увеличения расходов на социальные нужды, на оборону и постоянного противостояния на мировой арене.

Для определенной части элиты это означало недовольство их партнеров за рубежом, невозможность присваивать себе государственные средства, необходимость, так или иначе, подчинять свои интересы интересам политики страны. И ограничение возможности либо полная невозможность принять участие в новой приватизации той государственной собственности, которая либо была Путинным собрана, либо вновь образовалась.

К началу 2011 года самим Путиным решение о выдвижении еще не было принято. Неизвестно, каким бы оно было. Но на него начали оказывать давление. Байден — от имени мировых элит, Йоргенс — от имени российских, требовали отказа от выдвижения кандидатуры. Вопрос выбора стал вопросом вызова. И выдвижение стало грозить риском. Ему откровенно грозили египетским сценарием.

Но он всегда принимал вызовы. И не боялся рисков. Кроме того — он чувствовал. Чувствовал, что большая часть общества — ждет. Именно его возвращения. Что большинство — настроено его поддержать. И не просто поддержать, если выдвинется, а именно хочет этого возвращения, как такового. Потому что пока все лучшее у страны — в ее прошлом. И потому что после 2008 года, не только из-за кризиса, его действительно Россия пережила относительно спокойно, в обществе стало нарастать что-то нездоровое. Что-то стало теряться из атмосферы и надежд 2000-х гг. И как-то повеяло концом 80-х и 90-ми. Оживились тени проклятой эпохи. Осмелели давно ставшие маргиналами политические мертвецы.

С одной стороны, стало исчезать ощущение подъема, выздоровления, которое было в середине нулевых. С другой — вновь зазвучала лексика и замерцали персонажи прошлого. Заговорили даже о «десталинизации», новой приватизации, запрете на профессии…

Все как-то заколебалось, появилась неуверенность, опасения, что вновь придется пережить ужас двадцатилетней давности. Как призрак появилась тень Темных Лет. В воздухе явно носился гнилостный болотный запах.

Путина ждали именно как образ. Как возвращение надежд прошедшего десятилетия.

Все помнили, как и чем отличалось время его правления от времени 90-х. Воспринимали это отличие как чудо. И хотели повторения этого чуда: чтобы с его возвращением жизнь страны вновь сделала такой же рывок от состояния 2008–2011 гг., какой она сделала за десять лет до этого.

И он это ожидание почувствовал.

Но ждал — народ. Элиты — в значительной степени были против.

Тем, кто рассматривает страну как ресурс для распродажи — Путин не нужен. Путин вновь возвращается в условиях, пусть не настолько, как в 2000-м году, но расколотой элиты. Расколотой и ценностно, и геополитически, и экономико-стратегически. Оранжевый мятеж — не удался, но он был. Его вдохновители, в отличие от Ходорковского, за него не поплатились. Они сохранили свои места во власти, как и свои элитные и финансовые возможности и международные связи.

Народ Путина поддержал — но он в первую очередь поддержал совпадение программных установок Путина и своих ожиданий. То есть, он ждет реализации этих установок.

Ждет реинтеграции Союзного государства. Ждет реиндустриализации страны. Ждет восстановления социальной справедливости.

Ждет реализации не просто стратегических, но принципиально установочных начал программы Путина.

Того, чтобы власть выражала и защищала интересы подавляющего большинства, и опиралась на это большинство, а не на демонстративные истерики людей, давно признавших над собой юрисдикцию международных структур.

Устранения предельного характера дифференциации современного российского общества.

Создания такой организации социальных отношений, когда главным мерилом человека, главным «социальным лифтом» станет его образование, способности, труд и профессионализм, а не его богатство и связи.

Функционирования государства во имя человека. Превращения возможности развития человека в главный фактор и главное богатство общества. Постановки во главу угла интересов тех людей, которые, говоря словами самого Путина, своим трудом держат страну: рабочих, крестьян, врачей, учителей, инженеров.

Решения задач производственного и экономического прорыва. Признав в своей программе, что то, что ему до сих пор удалось сделать — это только платформа, фундамент для будущего здания, и говоря о том, что настал момент перехода к строительству самого здания нового общества, Путин поставил вопрос о качественном изменении политики и процесса созидания — что, кстати, тоже есть деятельностная революция.

Создания новой экономики «передовой индустрии и прорывных технологий, устойчивой к конъюнктурным перепадам, с центрами роста по всей территории страны, с опорой на мощную инфраструктуру» — Путин, по сути, поставил задачу экономической, социальной и производственной революции в стране.

Путин обещал именно это. Этого от него сегодня и ждут.

На само деле, он пошел на очень серьезный риск, вернувшись на пост Президента. Он опять принял вызов — но может быть, самый большой в своей жизни: он согласился на построение Нового Мира.

Приняв, после колебаний, вызов тогда, в 1999 году — он увидел, что у него что-то получается. После того, как пятнадцать лет назад ничего путного не получалось ни у кого. И он поверил, что что-то может. Скорее всего — он поверил в свою судьбу. Он, кажется, искренне верит, что призван историей спасти страну. Что это — его предназначение, его миссия в этом мире.

К концу 2011-го ему все твердили, что у него не получится. Что народ против. Что нужно остановиться. И он решил проверить. Ему действительно нужны были честные выборы. Кстати — чуть ли не единственному. Потому что остальным нужны были выборы, на которых они получат свое — чтобы тогда объявить их честными. Ему они нужны были, чтобы проверить себя — и понять, с ним ли народ.

Сегодня, похоже, он действительно верит, что в нем — спасение страны.

За ним сегодня (и с ним сегодня) страна, большинство. Против него — рыночные фундаменталисты, обслуживающий персонал ориентированных на Запад кампаний и прозападная часть элиты — меньшинство.

Перед ним три пути.



Первый. Если он поддастся давлению и пойдет на поводу у меньшинства общества — он действительно может не продержаться до новых президентских выборов. Потому что потеряет ждущее выполнения его программы большинство.

Второй. Если он попытается примирить стоящие друг против друга группы, примирить большинство и меньшинство, он, наверное, выиграет еще и выборы 2018 года — но потеряет и темп, и курс — и уйдет вскоре после них.

Третий. Выполнить обещанное. Опереться на большинство. Возглавить ожидания большинства. Оправдать их. Встать на его сторону.

Его политика и он сам может нравиться — и может не нравиться. Кто-то может считать, что он мог добиться большего. Кто-то — что он идет не в ту сторону. Можно считать его хорошим — можно плохим.

Но фактом остается то, что, в отличие практически от всех его оппонентов, он всегда принимал те вызовы, перед которыми его ставила ситуация. И не боялся риска. И ответственности. И побеждал. А они — не побежали. Он чувствовал, чего ожидает общество — а они чувствовали только то, чего хотят они.

Теоретически — может быть они и лучше. Только он побеждать умеют — а они не умеют. И то, за что брался он — у него получалось, а то, за что брались они — у них не получалось.

Он, не имея популярности изначально — ее обрел и сохранил. Они, даже если ее и имели — сохранить не смогли.

В него народ верит — в них нет.

Путин был первым, кто на государственном уровне признал разрушение СССР величайшей геополитической катастрофой XX века. И Путин был первым кто взял на себя смелость и не только провозгласил курс на реинтеграцию постсоветского пространства — но и начал воссоединение: принял решение о воссоединении с Крымом.

Дело же не только в том, что Крым — это действительно тысячелетняя история России и древнейший очаг ее государственности. И не в том, что люди, живущие в Крыму, имели полное право на национально-государственное самоопределение и на воссоединение со страной, которую они всегда считали своей Родиной, домом, о возвращении в который они мечтали четверть века.

Дело и в том, что на это нужно было решиться — и нужно было иметь смелость и ответственность это сделать.

Крым можно было оставить в составе РСФСР в декабре 1991 года — причем все говорит, что власть отделяющейся Украины не стала бы против этого протестовать — но власть тогдашней России не стала этим заниматься. Первая готова была отдать Крым России, чтобы откупиться от России, вторая готова бала отдать Крым Украине — чтобы откупиться от Украины.

Крым можно было вернуть России в начале осени 1993 года. Вернуться в Россию решил Верховный Совет Крыма. Согласиться на его воссоединение решил и Верховный Совет России — два высших органа власти двух республик — но тогдашний Президент России решил сделать вид, что ничего не заметил.

По ряду свидетельств — потому, что геополитические конкуренты посоветовали ему сделать вид, что этих решений не было.

Вернуть Крым можно было в 1996 году, когда заключался «Большой договор» между Россией и Украиной — и власть России не стала этим заниматься.

Это можно было сделать и еще не один раз.

И потому, что были юридические основания. И потому, что это было справедливо. И потому, что все это время Украина всегда зависела от России.

Власть этого не делала. Не потому, что всего этого не понимала.

Просто потому, что считала пересмотр границ, образовавшихся в 1991 году, табу. Не в силу честности перед теми, вместе с кем разрушала Союз. В силу послушности перед теми, у кого получила на это согласие. И по правилам тех, чьи правила согласилась соблюдать. И от кого, в общем-то, получила мандат на власть — в обмен на послушность.

Обязательства не нарушать правила 1991 года, правила «Беловежского мира» — «лояльность в обмен на власть».

Признание правил 1991 года и границ 1991 года означало более-менее бесконфликтное существование и властвование над вассальным государством. Признание факта, что в мире есть новый суверен — и мир его союзников. И тот, кто с этим не соглашается — будет уничтожен.

И каждый факт непослушания новому суверену показательно карался. Не потому, что своим непослушанием он наносил существенный урон интересам суверена, а потому, что проявлял непослушание.

Так уничтожили Милошевича. Так уничтожили Хусейна. Так уничтожили Каддафи. Можно их считать плохими или хорошими. Не это важно. Важно было найти тех, на чьем примере можно будет показательно карать.

Шло приучение к покорности.

Вопрос о Крыме сегодня для Запада — это не просто покорение суверенной страны и установление над ней колониального контроля.

Это попытка спасения мифа о непобедимости западной коалиции, о том, что ее воле нельзя сопротивляться — попытка не допустить утверждения мысли о том, что ей можно противостоять. И слома воли тех, кто имеет в себе силы и решимость адекватно отвечать на эту новую форму утверждения колониальной экспансии.

В марте 2014 года сталкивались два принципа: принцип соблюдение предписанных правил мировой политики и принцип суверенности России.

Выбрать первое для Путина означало гарантировать себе бесконфликтное существование в мировой элите.

Но это означало признать Россию вассалом Западной коалиции. «Младшим братом старших братьев».

И признать, что суверен в России не ее народ — 90 % граждан страны были за воссоединение Крыма — а западная коалиция.

Выбрать второе для Путина означало бросить вызов мироустройству. Вызвать ярость тех, кто провозгласил себя хозяевами мира. И их желание отомстить.

Если это не понять — не удастся понять Путина как человека и политика. Он, как минимум, абсолютно честен в своей вере в свое призвание. Он действительно верит, что послан России то ли Провидением, то ли Историей. И чувствует себя «мобилизованным и призванным» служить стране.

Вот нужно понять, что психологически это именно так. И именно поэтому он готов бороться до конца. В отличие от как многих своих оппонентов, так и от своих предшественников последних четверти века. Горбачев не мог бороться ни за что — он мог лишь позировать. Ельцин был лидером более высокого ранга — он был готов драться за власть. Но за власть для себя и за власть, цель которой — она сама.

Путину власть нужна и он готов за нее драться. Но не сама по себе, а как инструмент в его служении. Он так это понимает. И в это верит.

Строго говоря, его всегда отличала способность вызовы принимать. Принимающий вызов готов идти навстречу опасности, когда она есть, но это не значит что он готов создавать для себя опасность, когда ее нет и ее можно избежать.

Бросающий вызов способен соглашаться на создание опасности для себя, когда ее нет, и ее возникновения можно избежать.

Путин рискнул — и бросил вызов мироустройству. В ответ ему объявили, что он за это заплатит.

Те, кто это объявил — мировые лидеры, твердившие, что являются его друзьями — делали это по своим правилам. По-своему — честно: как хищники в джунглях.

Брезгливость вызывали те, кто стал повторять эти слова как шакалы, думающие, что ретранслирование слов хищников уравняет их хотя бы с этими хищниками.

«Путин еще заплатит за Крым» — когда это говорил Обама, это уже было неоправданным нахальством. Когда это повторяли политические маргиналы и пораженные комплексом ущербности представители академической среды, это было самолюбованием тем более мелким, что оно было для них безопасным.

Понятно, какие группы и во внешней, и во внутренней политике недовольны Путиным, причем в первую очередь именно им, а не системой — сохранить ее в том или ином виде, но как контролируемую ими хотели бы многие. Подчас в противоположных, по сравнению с Путиным целях.

Путиным недовольны крупные группы мировой элиты — как слишком непослушным и имеющим если не собственное видение миропорядка, то собственные цели в нем.

Путиным недовольны те элитные группы в России, которые имели значительно большую свободу и возможность большего обогащения в 1990-е годы — и были существенно ограничены в своих возможностях.

Путиным недовольны те группы, которые благодаря ему получили доступ к определенному участию в перераспределении и собственности начала 2000-х гг., но считают, что имеют право не только на собственность, но и на собственное участие во власти — и свободу от того, что они рассматривают как его опеку.

Путиным недовольны те, кто не согласен с его курсом на сильную социальную политику — и поскольку это требует покрытия социальных расходов, в частности, и за счет их прибыли.

Все это — группы меньшинства и имущего меньшинства. Есть определенное напряжение, на сегодня не вполне однозначно отождествляемое персонально с ним — в массе общества: у тех, кто чувствует замедление улучшения своего материального положения, тех, кто недоволен ростом платежей ЖКХ, ничем абсолютно неоправданных, кроме хищнических инстинктов руководителей естественных монополий, равно как и структур коммунального хозяйства. Точно так же, как и остающихся нищенскими зарплат врачей и учителей.

Но на фоне этого есть активное недовольство, собственно «путинофобия», значительных сегментов «свободного политического класса», то есть политических активистов, журналистов и публичных деятелей, либо оставшихся со времен буйств периода перестройки, либо сформировавшихся и волонтированных в 1990-е годы.

Их претензии — отчасти претензии личного неуспеха, отчасти — претензии по поводу изменения правил игры, которые их устраивали, отчасти — личностно стилистические.

Политическая картина 1990-х, как любое время смуты, предполагала наличие большого числа малых политических дружин (и шаек), массу вольных бродячих «воинов удачи». Кто-то имел свои вольные мандаты. Кто-то — свои виртуальные партии. Кто-то — свои небольшие и иногда вполне талантливые газеты.

Правилом было некое «общее участие» — разумеется, не общества как такового, не больших социальных масс, а этих активистов и их структур. Они проявляли свою позицию, в массе своей даже воздействовали на политический процесс и служили застрельщиками и «лучниками» больших «политических партий». Их чуть ли не основными претензиями лично к Путину является отмена избрания депутатов по мажоритарным округам, лишение регистрации их партийных образований и закрытие их газет.

Путин сократил публичное пространство таким образом, что критерием доступа к нему стала не рекламируемая активность персонализированного актера, а мера его презентационности — то есть то, насколько он влиятелен на деле в социально-политическом плане и какую реальную меру силы способен представить.

Хорошо это для развития политической системы или плохо, но это нанесло удар по планам и возможностям самореализации ветеранов и активистов старых политических схваток, и те из них, кто не был вписан в ведущие политические структуры, оказались лишенными своих возможностей и надежд политической самореализации. А поскольку они формировались в условиях, когда главным политическим действием оказалось слово — чем более скандальное, тем более привлекающее к себе внимание — к реальной политической деятельности, то есть и к организационно-политической деятельности, они оказались не готовы, завоевывать сторонников не умеют и работать в реальной массе общества не могут.

Путин рискнул. Рискнул личными отношениями в мировой элите. Рискнул признанием его легитимности этой элитой. Рискнул угрозой изоляции и угрозой организации его свержения.

Когда-то, еще идя на выборы в 2011 году, он сказал, что для президента России — и даже кандидата в президенты России — важно будет не то, как отнесутся к нему представители мировой элиты, а то как отнесется к нему народ России.

И признав волю народа Крыма — подтвердил, что для него это были не только слова.

К Путину можно относиться очень по-разному и, в зависимости от принятой позиции, за многое критиковать его политику. Но оказалось, что он обладает одним важнейшим качеством, которого были и остаются напрочь лишены лидеры ведущих политических сил страны и его возможные конкуренты.

Некая эмпатия общественных настроений. Некое созвучие того, что думаешь и чувствуешь сам — и того, что ощущает и ждет общество.

То есть, с одной стороны, способность сказать то, что, казалось бы, против формальной логики будет понято и принято не политиками и депутатами, а рядовым таксистом. С другой — это и возможным оказалось именно потому, что, хотя сказал он эти не вполне респектабельные слова не продумывая, на внутреннем порыве, оказалось, что это то, чего общество ждет.

Можно гадать о том, что в случае с Путиным играет большую роль — общность интересов, научный анализ либо просто умение чувствовать так, как в это время чувствует большая часть общества — но у него это получается. Получается вовремя сказать то, что поймет и одобрит и простой таксист.

Как он сказал при восстановлении Советского гимна:

«Может быть, я ошибаюсь, но ошибаюсь вместе с народом». Может быть, это способность ощущать настроение окружающих, привитая в школе КГБ. Может быть — внутренняя человеческая способность и просто изначальное родство с народом, но у него получается.

Когда он впервые стал Премьером, его рейтинг был на уровне 2 %. Через десять лет его будут называть заоблачным. Российское общество не доверяет российской власти на всех ее этажах, но доверяет Путину, который эту власть возглавляет. В частности, потому что видит в нем не власть, а своего Защитника от этой власти. Для общественного сознания он — не Первый Консул, он — Трибун (в римском понимании тот, кто ограничивает власть должностных лиц именем народа).

И базируется это на том, что он умеет чувствовать, что от него ждет народ — и говорить то, что обществом будет воспринято.

Хороший он или плохой, верна его политика или нет — но он это умеет.

А его оппоненты — не умеют.

И поэтому вся их критика и все атаки против него, в том числе, когда они имеют под собой основание, не воспринимаются основной частью общества.

Тот, кто хочет его победить, должен, как минимум, научиться тому, что умеет он — чувствовать настроения общества. И уметь действовать хотя бы формально в их русле. А пока они этого просто не умеют.

Наглость и бесцеремонность, которую частью американские, частью — европейские структуры проявляют к России и к ее гражданам, становятся очевидными. Вообще, Запад, США, Европу не нужно демонизировать, если они поступают так или иначе и игнорируют интересы России, одновременно задевая ее достоинство — это не потому, что они ее страшно не любят и мечтают избавить от нее человечество.

Они просто нормальные субъекты мировой политики, которые вполне адекватно представляют, что отношения в мире строятся не на основании Устава ООН и Всеобщей декларации прав человека, а на основании силы.

Они не всегда готовы сами идти в бой, чтобы умирать, защищая свои интересы. Но они, с одной стороны, не прочь нанести разрушительные удары по им неугодным, если можно обойтись без риска значимой численно гибели собственных граждан, с другой — всегда готовы нанять, кого-нибудь, кто будет убивать их оппонентов ради их интересов, с третьей — ведя свою историю от баронов-разбойников и ковбоев Дикого Запада, отдают себе отчет в том, что реальная политика творится именно их методами. И уважают тех, кто проявляет большую сноровку именно в этих способах действия.

Они уважают тех, кто может дать им сдачу и пренебрежительно безразличны к тем, кто под видом гуманизма и миролюбивости сам соглашается на собственные ущемления.

Они делают все это не потому, что они плохие — они делают это потому, что они НОРМАЛЬНЫЕ. И руководствуется правилами реальной жизни, показывая, что ими должна руководствоваться и Россия.

Установленные в системе правила нужно соблюдать. За их несоблюдение наказывают. Россия пыталась вести себя не по правилам и нормам цивилизованного мира, а по выдуманным нормам диких и несуществующих в природе «общечеловеческих ценностей». За это ее наказывали, и будут наказывать.

Постепенно и шаг за шагом Российское общество дозревает до понимания этих простых вещей.

Значит, отвечать нужно тем, что для них реально и ощутимо. И тем, чего они потенциально боятся. Хотя они за последние двадцать лет раскрепостились настолько, что не боятся в отношении России уже ничего Крымская легитимность — это, конечно, в первую очередь вопрос о том легитимно либо не легитимно было решение жителей Крыма на референдуме о его желании осуществить воссоединение с Россией.

Но Крымская легитимность — это и другое: приняв решение о воссоединении Крыма, Путин создал уже свою особую «Крымскую легитимность», подтвердив и получив право говорить от имени России о несовершенстве мироустройства — и от имени России бросать вызов мироустройству.

До принятия решения по Крыму деятельность Путина одобряли 69 % граждан страны. После принятия этого решения в марте их стало 80 %. После присоединения в июне — 86 %[22].

В Интернете ходила шутка. Екатерина Вторая спрашивает: «Скажите Владимир кто такой Хрущев?» — Путин отвечает: «Уже не важно, Екатерина Алексеевна».

Есть шанс через некоторое время в ответ на вопрос:

«Кто такой Горбачев» — услышать ответ Путина: «Уже не важно».






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   37


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница