Сергей Черняховский Политики, предатели, пророки Новейшая история России в портретах (1985–2012) Глава 1 Основатели архитектуры мсг — Герострат



страница33/37
Дата10.05.2018
Размер3.43 Mb.
ТипРуководство
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   37
Стратег левого поиска

Вы-то думали, что здесь всего лишь Экспериментальный творческий центр. А оказалось, что здесь и просто ЦЕНТР.

Левое поле современной России более чем своеобразно. При мощной левой традиции, при доминирующих в целом левых ожиданиях и огромной левом интеллектуальном наследии собственно левых сильных политических организаций, левого движения как такового практически не существует.

Есть партии, так или иначе либо использующие левую традицию, как КПРФ, либо эксплуатирующие левые ожидания общества — как «Единая Россия», которая при этом и называет себя правой партией, и участвует в осуществлении вполне правой политики.

При этом левая традиция и левые ожидания во многом направлены разновекторно. Левая традиция — во многом живет прошлым и его образами. В частности — сохранением левого интеллектуального наследия, доставшегося из прошлого. Но в еще большей степени — ностальгией, пусть в хорошем смысле слова, и амаркордами, припоминаниями.

Левые ожидания отчасти несут в себе ностальгию, но в еще большей степени — нормальные левые бытовые и социально-экономические требования.

Отсюда два ограничения левого поля в России, две его существенные, базовые слабости.

Первая — в том, что традиция, во многом оформленная в те или иные социокультурные партии, апеллирующие к советскому наследию, и ожидания — интегрированы лишь отчасти. Поле их совпадения, пожалуй, меньше, чем поле их различия.

Вторая — в том, что ни традиция, ни ожидания не сориентированы в будущее. Ни один из этих компонентов не несет в себе попытка моделирования новой социальной альтернативы, не несет образа будущего, как альтернативы настоящему — не несет Проекта.

В принципе принято считать, что левое означает позиционирование в выборе демократии в противопоставлении автократии, в выборе общественной собственности и планового производства в противопоставлении частной собственности и рынку, в выборе интернационализма в противопоставлении национализму.

Одновременно считается, что левое — всегда за защиту социальных начал в противопоставлении имущественной иерархии и социальному дарвинизму.

Это и так, и не так.

Потому что главное в левом, в конечном счете, это то, что левые — это партия движения, а правые — партия порядка. Причем движения вперед при более или менее четком определении образа будущего, проекта общества, альтернативного сегодняшнему миру и подлежащего созданию в будущем.

В общем-то, этим очень мало занимаются левые и в мире в целом, и особенно — в России. В России сегодня практически полностью отсутствует социальное проектирование вообще, интеллектуальный поиск нового общественного устройства, нового прочтения коммунистической теории в частности. Левые в России сегодня заняты либо тем, что просят вернуть их в «Старое Доброе Советское Время», либо соглашаются его не возвращать — но при установлении не меньшей социальной защиты в настоящем.

Левые настроения не ориентированы в будущее, левые организации не пытаются звать на борьбу за будущее, левые обществоведы (даже не получается назвать их «левыми интеллектуалами») не осуществляют поиск будущего.

В этом отношении и феноменом, и исключением является такое явление левой политической и интеллектуальной жизни, как Сергей Кургинян, его «Экспериментальный творческий центр» и заявленные им концептуальные подходы — как, собственно, и инструментарий.

Его книга «Постперестройка» стала определенным бестселлером 1991 года. И не только обвинением курсу перестройки и всей атмосфере горбачевщины (что тем более интересно, поскольку Сергей Кургинян входил в число советников тогдашнего высшего советского руководства). Именно ее потом, в августе 1991 года, найдут на столе Председателя КГБ Владимира Крючкова.

Скептики и недоброжелатели Кургиняна любят перечислять тех, чьим советником на том или иной этапе выступал последний — и акцентировать вопрос на том, что многие из них приходили в результате к политическому поражению. Сам Кургинян однажды сказал по этому поводу: «Мне нужно повесить над входом в Центр объявление: «Политические трупы, просьба обращаться за реанимационной помощью хотя бы не позднее, чем через неделю после клинической смерти»».

При этом деятельность центра — а Кургинян никогда не скрывал своей левой и коммунистической направленности, — с одной стороны была ориентирована на поиск Проекта будущего, и формулирование своего видения коммунистического проекта, как такового, но с другой — всегда оставалась увязана с реальной сегодняшней политической жизнью.

То есть, как элемент интеллектуального пространства и конгломерата российских аналитических центров, он специфичен как своей левой ориентацией, так и своей приверженностью будущему и признанием истории как сверхценности.

А как элемент российского политического поля — специфичен как той же ориентацией на приоритеты будущего, так и действительной вовлеченностью в пространство реальной политики.

ЭТЦ никогда не претендовал на то, чтобы быть политической партией. Но он всегда позиционировал себя как своего рода интеллектуальную коммуну. С одной стороны, подобно бенедиктинским монастырям первого тысячелетия нашей эры сохраняющую наследие разрушенной культуры и разрушенной цивилизации, с другой — создающую новые формы интеллектуальной работы и межчеловеческих отношений, но с третьей — активно анализирующую политический процесс и, по возможности, активно в него вмешивающуюся. Кургинян в известном смысле воплотил в политике физический принцип реле — управление потоками большой энергии импульсами малой.

И, при этом, не являясь партией или политической организацией — Центру и его создателю подчас удавалось оказывать воздействие на политический процесс куда большее, чем иным очень большим и очень влиятельным партиям.

Во всяком случае, когда 17 марта 1996 года Ельциным было принято решение, и, похоже, подписаны Указы о роспуске Думы, запрете КПРФ и переносе президентских выборов на два года — не несостоявшиеся протесты перепуганного парламента и КПРФ, а скальпельно-элитное воздействие Кургиняна оказалось одним из важнейший факторов того, что эти решения так и не были реализованы и утром 18 марта — отменены.

Осенью того же года, после подписания Хасавюртовского соглашения Кургинян одним из первых объявил его национальным предательством, а Лебедя — национальным предателем. И стал тем медиатором, режиссером (а они есть режиссер по одной из своих специальностей), который создал конфигурацию политических сил, по разным причинам и разным поводам недовольных генералом, и сумел срежиссировать и обеспечить политически-элитный разгром и снятие претендента в диктаторы с его постов.

Скептики могут сколь угодно долго иронизировать по поводу экстравагантности самого Кургиняна, как и стиля его докладов и исследований — но заставить действовать по одному сценарию Березовского, Чубайса, Строева, Куликова и Зюганова — для этого все же нужно известное мастерство.

Они могут также раздраженно иронизировать по поводу того, когда в тех или иных выступлениях Кургинян начинает в лицах описывать, что и в какой момент сказал на том или ином закрытом совещании тот или иной носитель высшей государственной власти в России и бросать негодующе: «Ну, он что, под столом там сидел?», но проходит год-другой, выходит интервью с одним (возможно — уже отставным) из участников упомянутого совещания, который почти дословно воспроизводит то, что вызвало некогда такую недоверчивую реакцию.

Это — очень давние истории. Есть и много более близких к сегодняшнем дню, о которых еще кто-нибудь со временем расскажет.

Но, среди прочего, интересно и то, что обрушение пирамиды ГКО в августе 1998 года было математически смоделировано и предсказано Кургиняном в одном из докладов на клубе «Содержательное единство» в 1994 году. Причем не только как факт, не только с указанием года, но и с указанием августа, как конкретного срока этой катастрофы.

Конечно, Кургинян — не традиционный марксист, как и не традиционный коммунист.

Эта нетрадиционность, имеет как минимум несколько проявлений на разных уровнях.

Прежде всего, его идеологические пристрастия не втиснуты в удручающе узкий футляр терминологии позднесовестких учебников «марксизма-ленинизма». Как в том отношении, что это просто другой, боле образный и эмоциональный язык, так и в том, что ему свойственно, естественное, в отличие от языка скучных партийных пропагандистов, обращение к терминологии и понятиям реальной послемарксовой политической науки и политической технологии.

Хотя на самом деле все используемые понятия и выводы — практически ни в чем существенном не противоречат общим научным законам марксизма. И лишь прописывают их действие применительно к эпохе, через сто шестьдесят лет после написания Манифеста и через сто лет после эпохи творчества Ленина.

Второй момент его нетрадиционности — это совмещение трех приоритетов: левой коммунистической ориентации, твердой власти, и признания ценности Империи. Левые обычно видят в слове «империя» лишь смысл «империалистического государства» — для Кургиняна Империя — это нечто вроде интернациональной Коммуны (или Советов) — это пространство, охваченное действием коммунистического проекта и расширяемое во имя этого проекта действием сильной коммунистической власти. При этом левые, в большинстве своем, давно отказались от идеи «диктатуры пролетариата». Кургинян, при всей своей нетрадиционности — один из последних ее носителей. Или один из первых, кто вновь разжигает пламя этой идеи. Просто он видит в «пролетариате» не традиционного молотобойца — что неплохо, но недостаточно, а того, кого видел Маркс — лично свободного человека, не обладающего собственностью на средства производства и вынужденного продавать свою рабочую силу. Но при этом Кургинян просто помнит или понимает то, чего не помнят или не понимают коммунисты-традиционалисты — что одна из причин, по Марксу обуславливающих передовую роль пролетариата — это его связь с передовыми производительными силами. То есть для Кургиняна «диктатура пролетариата» — это «диктатура когнитариата», диктатура производителей знания, информации, технологий — всех тех, кто не только не заинтересован в сохранении частной собственности на средства производства но и способен самостоятельно организовать и наладить новое технологическое производство.

И третий безусловный момент нетрадиционности Кургиняна и его центра — это его театральность. В данном случае вопрос об общей театрализации политического процесса современного мира выносится за скобки и не рассматривается, хотя, кстати, он очень важен.

Центр Кургиняна театрален уже по своему непосредственному происхождению — он вырос из Театра Кургиняна («Театр на Досках»), одного из эпицентров общественной и театральной моды 80-х гг. Но, родившись из театра, он сохранил в себе черты театра — что предельно раздражает как тех или иных традиционал-коммунистов, так тех или иных традиционал-политологов.

И этот может казаться странным. Но на деле — не настолько, насколько кажется.

Строго говоря, театр, как таковой, это попытка смоделировать и познать мир. Отсюда и шекспировское: «Весь мир театр, а люди в нем актеры».

И в этом отношении по задачам это мало отличается от того, чем должен заниматься научный, в том числе, политологический центр. А если задачи общие — вполне естественно объединение методов. То есть соединение в понимании реальных политических процессов, понимания и драматургии самого человеческого поведения, его мотивов страстей и воздействия на него театральности, создаваемой другими.

Но, с другой стороны, театр — это и создание мира. Своего. Нового. То есть, то самое действие — которое так не хотят выполнять традиционные левые. Но и цель левого движения, левого Проекта, когда он является таковым — это бросить вызов миру, не только не признав его лучшим из миров, но и приняв на себя ответственность за создание нового.

Отсюда, в результате, ЭТЦ Кургиняна — это и центр познания в известных целях, но новыми методами, но и центр действия: тоже в известных целях и тоже новыми методами.

Как там было у Стругацких в их «Граде обреченном» после официального объявления о провале и прекращении Эксперимента: «Теперь, как видишь, ситуация в корне переменилась. Уверен, что новая терминология и некоторые неизбежные эксцессы не смутят тебя: слова и средства переменились, но цели остались прежними».

Но и, кроме того, эта театральная импульсивность и образность, как в качестве инструмента поиска, так и в качестве способа артикуляции — отражение не только и не столько тенденций современного мира и современной политики как таковых. Это попытка привнести в познание и действие некий погасший огонь. Разжечь тот накал, ту идеалистичность в ее предельной прагматичности, которая собственно создала современную цивилизацию, и в частности, собственно коммунистический проект — и одна может бросать человека на путь созидания и создания будущего.

По сути, Кургинян хочет вернуть человеку его человеческое — чтобы тот смог создать Новый мир. Вернуть ему его будущее.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   37


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница