Сергей Черняховский Политики, предатели, пророки Новейшая история России в портретах (1985–2012) Глава 1 Основатели архитектуры мсг — Герострат



страница30/37
Дата10.05.2018
Размер3.43 Mb.
ТипРуководство
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   37
Медведев и репрессии

Судьба президента

Выступление президента Медведева (2011 г.) по поводу предвоенных репрессий — было явно неудачно, неграмотно, нелепо и безнравственно.

Политик, государственный деятель, выступая на ту или иную спорную тему, всегда должен для себя решить, что именно он хочет получить на выходе. Причем не с той точки зрения, что он хочет что-либо «восславить» или «осудить» — а для чего он хочет это сделать: упрочить свои позиции, мобилизовать в свою поддержку те или иные политические группы, наметить путь к компромиссу между теми или иными группами — и так далее. И, во всяком случае, он не должен своими выступлениями разъединять, как минимум, свой электорат, свои группы поддержки. Если он занимается не этим, а выплескиванием на публику тех или иных своих субъективных, пусть даже очень мудрых оценок и настроений, он должен подать в отставку и уйти в политическую публицистику: там он сможет говорить что угодно, мало отвечая за последствия сказанных им слов. Возможно — он станет неким моральным авторитетом нации. Возможно — обыкновенным скандалистом вроде Евгении Альбац или Юрия Афанасьева — с перспективой полного будущего забвения. Но это уже будет его личным делом.

Что пока по факту сделал Медведев, произнеся очередные банальности по поводу «сталинских репрессий»? Прежде всего, он нанес более или мене сильный удар по единству собственного электората. В любом случае, минимум треть его электоральных сторонников полагает, что при Сталине страна развивалась в основном в правильном направлении. Наоборот полагает несколько больше — около 40 %.

Выступив так, как он выступил, Медведев оттолкнул от себя треть своих сторонников — стало быть, это выступление неудачное и глупое с политической точки зрения. Если он хотел выступить по данному вопросу — хотя, в общем-то, никто от него этого не требовал — он должен был найти формулы, не противопоставляющие одну часть его электората другой. Он этого не сделал. Это значит, что он незрелый и неумелый политик, неспособный находить слова, объединяющие, а не разъединяющие его сторонников.

Если говорить уже не о соотношении его речей с его собственным электоратом, а с общими настроениями общества. В своем выступлении он использовал слова «преступления Сталина». Ну, не говоря о том, что для юриста по образованию называть кого-либо преступником без соответствующего решения суда — это уже свидетельство профнепригодности, нужно все-таки учитывать, какая часть общества готова подписаться под твоими словами.

В начале сентября 2009 года, никак не замеченный в симпатиях к Сталину, Левада-центр опубликовал данные опроса[21], в котором как раз и попытался выяснить, готовы ли граждане страны назвать Сталина преступником. Оказалось, что в полной мере разделяют это мнение — мнение, высказанное теперь и Медведевым, — 12 % населения. Правда, еще 26 % ответили, что во многом с эти согласны — хотя и не смогли согласиться полностью. Таким образом, 62 % граждан оказались не готовы поддержать эту оценку даже в смягченном варианте, так или иначе прямо противоположную точку зрения заявили 44 % граждан.

Это значит, что, объявив Сталина преступником, Медведев не только вышел за рамки своих полномочий, но и прямо противопоставил себя большинству страны, четко встав на сторону 12 % граждан.

Возможно, Медведев хотел завоевать симпатии, условно говоря, «подрабинековского сектора» общества. Но, с одной стороны, этот сектор ему все равно не поверит. И будет по-прежнему ругать и обвинять в неискренности — зато другая, большая часть общества, придерживающаяся противоположной точки зрения — лишь убедится в том, что не вполне основательно возлагала на него свои надежды.

Кстати, незадолго до данного заявления Медведева, в одной из передач первого канала «Честный понедельник» телезрителям было предложено выбрать одну из характеристик Сталина: «Сталин — преступник», «Сталин — герой», «Сталин — эффективный менеджер». Причем сама процедура голосования была определена так, что затрудняла участие в нем людей старшего поколения, как правило, более положительно оценивающих Сталина: голосовать можно было с помощью СМС, но нельзя — по телефону. Однако в результате 54 % участников избрали оценку «Сталин — герой», еще 9 % — «Сталин — эффективный менеджер» и 39 % — «Сталин — преступник». То есть, 61 % граждан дали Сталину положительную оценку и 39 % — отрицательную.

Выступив так, как он выступил, Медведев, по сути, объявил своего рода информационную войну почти двум третям общества от имени даже не одной трети, а 12 %, одной восьмой части населения страны.

Противники революций и гражданских войн любят обвинять революционеров в том, что те являются источником хаоса и братоубийства — но Медведев показал, как оно бывает на самом деле: именно имущее меньшинство общества всегда и начинает гражданские войны, отказываясь принять волю большинства и пытаясь навязать ему свои порядки и законы — в ответ справедливо получает то, что получает.

Медведев объявил информационную гражданскую войну — и какой теперь смысл в его призывах из недавней статьи «Вперед, Россия!», где он призывал всех, в независимости от идеологических предпочтений, объединиться для решения судьбы страны. Если он хотел такого единства — он не должен был оскорблять половину страны. Если он хотел оскорбить эту половину — он не имеет оснований рассчитывать на поддержку последних.

Медведев писал: «Два года назад социологи провели опрос — почти 90 процентов наших граждан, молодых граждан в возрасте от 18 до 24 лет, не смогли даже назвать фамилии известных людей, которые пострадали или погибли в те годы от репрессий. И это, конечно, не может не тревожить».

Был такой опрос. Но почему собственно, он «не может не тревожить»? Ведь это же типичный пример — «довод слаб, повысь голос». Что на деле значит тот факт, что при постоянных напоминаниях о «репрессиях», которыми СМИ и власть занимаются 20 лет, для народа, в частности, для молодого поколения все это незначимо, чуждо и является лишь одним из пропагандистских клише власти. И если это и должно тревожить Медведева, как представителя власти — то только с той точки зрения, что приходится признать — ее мифология, которой она обосновывает свою легитимность, народу и обществу чужда и ими не воспринимается. Так путь ищут другую мифологию.

Медведев пишет: «Невозможно представить себе размах террора, от которого пострадали все народы страны. Его пик пришёлся на 1937–1938 годы». Во-первых, если невозможно представить — то и не говори. Если ты чего-то не можешь представить — так может, оно и не было или было, но далеко не в таких размерах, как кто-то «пытается представить»?

Во-вторых, если не можешь «представить размах» — то откуда знаешь, когда был «пик»? Пик, конечно, был в 1937–1938 гг., и утверждать это можно потому, что «размах» на деле хорошо известен, а данные о нем — давно опубликованы.

По данным документов, хранящихся в нынешнем ГАРФ, по политическим статьям за период с 1921 по весну 1953 года всего было осуждено по политическим статьям 4 миллиона, к высшей мере приговорено 800 тысяч человек. При этом в 1937–1938 годах всего было осуждено 1 344 923, к высшей мере в эти же годы — 681 692. 85 % всех расстрелянных приходятся именно на эти два трагических года. Тогда же было осуществлено более трети всех прочих осуждений по этим статьям.

Так что в деланном ужасе закатывать глаза и причитать «невозможно представить себе размах» — это неприличное лицемерие и дурная театральность. Все давно известно. Да, это трагедия. Причем вскрытая и признанная уже в 1938–1939 гг., то есть как раз при Сталине — и им же осужденная. Помнить — надо. Пытаться разобраться и понять, как это получилось — надо. Но закатывать глаза и тему трагедии подменять темой преступления и использовать для наживания политического капитала во внтуриэлитной борьбе кланов — это неприлично. Нерукопожатно.

Точно так же, как нечестно забывать, что, во-первых, в общей сложности т. н. репрессии затронули не большинство, и не массу населения — а менее двух процентов от общей численности. Была реальная трагедия — коснувшаяся все же абсолютного меньшинства населения страны. За исключением 1937–1938 года эти «репрессии», то есть осуждения по политическим статьям, вообще не носили сколько-нибудь массового характера.

Во-вторых, действительно неприлично не разделять тех, кто стал невинной жертвой трагедии, доносов и определенной истерии — и тех, кто действительно вел борьбу против существовавшего порядка — то есть получил удар в ответ на свое реальное противостояние с большинством общества.

Медведев пишет: ««Волгой народного горя» называл Александр Солженицын бесконечный «поток» репрессированных в то время». Но Солженицын — человек, описание и гиперболизацию «репрессий» тех лет сделавший способом получения денег и признания у врагов собственной страны. Солженицын — вообще писал о «десятках миллионов» — чуть ли не о 50 миллионах репрессированных, то есть заведомо преувеличивал число репрессированных в десятки раз. То есть, строго говоря, он — обыкновенный… мистификатор. Ссылаться в характеристике репрессий на… мистификатора — вообще несостоятельно и неприлично.

Медведев пишет: «На протяжении двадцати предвоенных лет уничтожались целые слои и сословия нашего народа». Это вообще не имеющая к делу нелепость. Сословия — есть элемент феодального общества. Сословия уничтожаются любой демократической антифеодальной революцией. Если Медведеву нравится сословное общество, общество, разделенное на дворянство, духовенство, крепостных и т. д. — то ему не стоило присягать на верность Конституции РФ, которая такого деления не предполагает.

При этом ни террор, ни осуждения по признаку социального происхождения или сословному признаку — не осуществлялись.

Не было статьи «За чуждое социальное происхождение», была статья «За антисоветскую деятельность». Да, под нее подпадали и те, кто был в ней неповинен — но никаких осуждений просто за социальное происхождение не было. Даже в пресловутом приказ НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» категории «подлежащих репрессированию» определялись следующим образом:

1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжающие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность.

3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность.

4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, муссаватисты, иттихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандпособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжающие вести активную антисоветскую деятельность.

5. Изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых сейчас казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований.

То есть нигде и никогда не шла речь о репрессиях за ту или иную социальную принадлежность. Речь шла о репрессиях за изобличенную враждебную деятельность.

Что были в ряду репрессированных невиновные — никто не спорит. Но только первыми об этом сказали и это осудили как раз ВКП(б) и Сталин.

Медведев зовет к развитию. Этот бренд провозглашается центральной отличительной чертой его правления от предыдущего. И то, что это слово произносится — хорошо в любом случае. Потому что хотя бы ставит в общенациональную повестку дня вопрос развития, стимулирует обсуждение этой темы и ее осознание. Но осознание проблемы развития в частности неизбежно должно включать в себя осознание вопроса цены развития.

И если Послание Медведева было практически целиком посвящено необходимости развития и описанию его целей и некоторых мер по его обеспечению, то его предыдущее заявление по поводу репрессий практически полностью посвящено тому, что платить за развитие — недопустимо.

Репрессии двух предвоенный десятилетий были в основном оборотной стороной развития, того исторического цивилизационного и производственного прорыва, который был осуществлен в СССР. Сутью этого прорыва было решение двух задач, которые были поставлены перед страной историей: окончательный переход в индустриальную эпоху и создание системы социальной демократии, создание социального государства.

Одним социальным группам это было выгодно и они так или иначе этому способствовали. Другим, связанным с предыдущим типом производства и имевшим привилегированное или относительно привилегированное положение в старой производственной организации — не выгодно и они этому, так или иначе, сопротивлялись. Вообще, при переходе от аграрного производства к индустриальному — в первую очередь страдают группы, связанные с первым.

Рабочие руки перемещаются из деревни в город, первая лишается части рабочей силы. Это нарушает ранее существовавший в ней баланс, от занятого в сельском хозяйстве населения требуется обеспечить продовольствием большее количество занятых в других сферах, то есть — либо резко повысить урожайность, а для этого изменить организацию — либо снизить свое потребление. И было это в тех или иных формах всегда и везде, в любых странах.

Поэтому сентенции Медведева выглядят просто неуместно — тем более, что в большинстве случаев изложены риторически и некорректно.

Медведев пишет: «Было практически ликвидировано казачество. «Раскулачено» и обескровлено крестьянство».

С чего он взял, что было «ликвидировано казачество» — неизвестно. Казачество, как и крестьянство в целом — было неоднородно. Но вот почему «раскулачивание» нужно причислять к трагедиям и объявлять тождеством «обескровливания крестьянства»… Кулаками считались в первую очередь те, кто жил за счет батраков, использовал наемную силу бедноты. Кулаков было примерно 4–5 % крестьянства, бедняков было около 30 %. К концу 20-х гг. между ними разгоралась потихоньку новая гражданская война: либо 30 % (миллионов) бедняков должны были уничтожить 5 % (миллионов) кулаков, либо последние должны были одержать верх над первыми и подавить их стремление к свободной жизни. Власть встала на сторону бедняков — что вытекало из ее природы. Наверное, Медведев встал бы на сторону кулаков — тогда ему пришлось бы подавлять не 5 % от всех крестьян, а 30 % — но это был бы его выбор. Обвинив власть того времени в том, что она выступила на стороне неимущих против имущих — Медведев просто признал, что и тогда, и сегодня его пристрастия на стороне имущих. На стороне тех, кто живет чужим трудом — а не на стороне тех, кто работает.

При этом заявлять, что экономическая ликвидация кулачества как класса «обескровила крестьянство» — значит, признавать, что сила крестьянства — не в тех, кто работает и живет за счет своего труда, а в тех, кто сидит на шее у последних и живет за их счет. То есть Медведев, по существу, признался, что он не с теми, кто работает сам — а с теми, кто живет, присваивая себе труд последних.

Медведев пишет: «Политическим преследованиям подверглись и интеллигенция, и рабочие, и военные». Но тем самым он опровергает артикулируемое им утверждение: «о людях, отправленных в лагеря и ссылки, лишённых гражданских прав за «не тот» род занятий или за пресловутое «социальное происхождение». То есть признает, что репрессии осуществлялись не по признаку социального происхождения, а по признаку (пусть ложно вмененному) — антиконституционной деятельности. То есть — сам себя опровергает и доказывает лишь то, что сам не понимает, что он написал.

Медведев пишет: «Подверглись преследованиям представители абсолютно всех религиозных конфессий», — и что? Они же подвергались репрессиям не за принадлежность к конфессии — что вытекает из того, что они представляли все конфессии — а за свою деятельность. Если же Медведев полагает, что принадлежность к конфессии или сословию священников должна освобождать от ответственности за деятельность — то он действительно очень странный юрист.

Вообще, пассаж: «Давайте только вдумаемся: миллионы людей погибли в результате террора и ложных обвинений — миллионы. Были лишены всех прав», попросту недобросовестен и нечестен.

Прежде всего, потому, что пострадавшие за свою антиконституционную деятельность смешиваются с теми, кто пострадал невинно, а также потому, что погибшие, т. е., в первую очередь приговоренные к смертной казни, смешиваются с осужденными на заключения и ссылки.

Восклицание «миллионы, миллионы» — сознательно затемняет существо дело. И потому, что при такой артикуляции начинает казаться что их (миллионов) было нескончаемо много. А их было все-таки не «нескончаемо много», а конкретно четыре.

Четыре миллиона репрессированных, в том числе 800 тысяч приговоренных к высшей мере. Либо слова «миллионы, миллионы» не нужно было относить к погибшим, либо не нужно было их произносить.

Точно также странно сетовать на лишение прав тех, кто был осужден — осужденные по определению лишаются прав. Вопрос же не в этом — а в обоснованности или необоснованности самого осуждения.

Медведев пишет: «Важно не допустить под видом восстановления исторической справедливости оправдания тех, кто уничтожал свой народ». Опять, мягко говоря, недобросовестно. Во-первых, потому, что речь не может идти об оправдании тех, кто не осужден. Если речь идет об осужденных за нарушения законности, приведшие к гибели невинных — условно говоря, о Ежове и Берии — то их никто и не предлагает оправдывать. Хотя было бы вернее, если бы то, в чем они виновны — было отделено от того что им было приписано.

Если не о них — то не осужденным не нужны и оправдания.

Во-вторых, потому, что встать на сторону одной части народа в его противостоянии с другой — вовсе не значит «уничтожать свой народ». Потому что народ состоит из носителей разных интересов. И либо ты выступаешь на стороне одних против других, либо на стороне вторых против первых. Либо на стороне тех, кто живет своим трудом, либо на стороне тех, кто его присваивает. Медведеву, судя по всему, импонируют последние. Но это — его выбор. Вопрос в том, насколько это нравственно.

И насколько честно называть подавление сопротивления противоположной стороне — уничтожением народа.

Была трагедия. Но бессмысленно и нечестно называть это «уничтожением своего народа». Хотя бы потому, что пострадавшие составляли неисчислимое меньшинство того народа, о котором идет речь.

Безнравственно реальную трагедию людей превращать в повод для политических причитаний и идеологических спекуляций.

И наконец, центральное. То, что звучит рефреном в заявлении Медведева — и что в значительной степени нивелирует все его установки на развитие: «Я убеждён, что никакое развитие страны, никакие её успехи, амбиции не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь. Ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни».

Во-первых, вообще ни успехов, ни развития, ни прогресса просто так ниоткуда не появляется. Тут, как в законе Ломоносова-Лавуазье: «Из ничего ничего не возникает». Нельзя получить успех, не заплатив за него. И успех для одного — тесно связан с потерей для другого. Особенно в социальных отношениях. Вообще, если Медведев действительно убежден, что «успехи… амбиции не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь» — ему, не отвлекаясь на события семидесятилетней давности, для начала было бы неплохо вынести свою оценку тому, что ближе — например безумному разрушению страны в конце 80-х и начале 90-х. Если в довоенные годы «горем и потерями» платили так или иначе за успех, то в последние четверть века ими же платили за развал.

Прежде чем рваться давать оценку руководителям 30-х гг., дайте сначала оценку Горбачеву и Ельцину, своим добрым знакомым Собчаку и Чубайсу. Безнравственно обвинять в преступлениях живших чуть ли не сто лет назад, прежде, чем признаешь преступления собственных приятелей.

Что вообще значит выражение: «Никакие успехи страны, амбиции не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь. Ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни»?

Вот есть, например, такая у страны «амбиция» — быть независимым и самостоятельном государством. И нельзя такую амбицию обеспечить, в частности, без человеческого горя и потерь, без гибели людей.

Потому что иначе нужно признать, что, скажем, агрессору, который хочет лишить страну этой независимости нельзя оказывать сопротивление: это и твоему народу, и народу страны-агрессора принесет горе и потери. А чтобы их не допустить — нужно сложить оружие и отказаться от своей независимости, как амбиции, ведущей к гибели людей.

Но если это не так, если сдаваться агрессору ради сохранения жизней людей ты не намерен, то для того, чтобы твои потери и горе твоего народа были меньше — нужно, не дожидаясь войны, создать современное вооружение, а для этого — создать соответствующее производство. А для этого — осуществить перемещение на это производство «миллионов и миллионов» рабочий рук — тем самым, не исключено, принеся горе и потери тем, кто был связан со старым типом производства.

Точно также, если, например, страна имеет такие амбиции, как освоение космоса или просто обладание авиацией — за создание и разработку соответствующей техники приходится платить как ресурсами и рабочим напряжением, так и человеческими жизнями, в частности — испытателей этой техники. Примеры можно множить — но человек вообще на то и человек, а не животное, чтобы иметь нечто более ценное для себя, чем свое собственное биологическое существование.

Утверждая же, что «ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни» — произносящий эти слова утверждает именно, что человек — это животное. Утверждает, что, например, жизнь человека как таковая — важнее, например, его свободы и достоинства. Соответственно — что лучше жить рабом, чем погибнуть, восстав против рабства.

Амбиции можно не иметь — но если ты их имеешь, то должен быть готов за них платить.

Если Медведев провозглашает задачи достижения развития — он должен осознавать, что за них придется заплатить. И деньгами. И ресурсами, И напряжением в работе. И нервами. И все это — нужно будет взять там, где это есть — и направить туда, где этого нет — на фронт развития. А значит — все это не достанется кому-то другому. Тому, кому досталось бы, если бы не пришлось решать задачи развития. То есть развитие будет требовать потерь от тех, кто мог бы обойтись и без него. Кому и так хорошо. Но если это требует от них потерь и противоречит их интересам — значит, они будут сопротивляться такому развитию событий.

И тогда и Медведеву, и стране придется выбирать — преодолевать (то есть, подавлять) это сопротивление или отказываться от амбиций развития.

И все это и вместе, и по отдельности означает горе и потери для определенных групп населения.

Призывая к решению провозглашенных задач, Медведев отчасти справедливо говорит о том, что кроме нас никто их не решит, и бесспорно значимо проводит линию преемственности, обращаясь к дате 65-летия Победы, призывая считать ее своей — и отмечая ответственность современного российского общества за то, чтобы победить и при решении сегодняшних задач.

Но только если он ссылается на ту Победу, и если хочет этим призывом, по сути, мобилизовать общество на новую — он совершает ошибку, предваряя призыв к подобной мобилизации вокруг «общего дела» актом раскола и посыла к информационной гражданской войне: потому что, затрагивая вопрос оценки событий предвоенных десятилетий — в том ключе, как он его затронул — он как раз раскалывает общество, актуализирует ту линию разъединения, по которой нет, и в ближайшем будущем не будет согласия.

И тогда ему тоже нужно выбирать — сплочение во имя решения поставленных задач, либо раскол и противостояние по отношению к событиям семидесятилетней давности. Наивно и нелепо объявлять войну более чем половине страны — и надеяться, что после этого данная половина кинется поддерживать тебя в твоих начинаниях.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   37


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница