Сергей Черняховский Политики, предатели, пророки Новейшая история России в портретах (1985–2012) Глава 1 Основатели архитектуры мсг — Герострат



страница10/37
Дата10.05.2018
Размер3.43 Mb.
ТипРуководство
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   37
Предавший и ненасытный

В советское время у него было почти все. И этого почти всего ему было мало.

Он умел призывать. И не умел создавать. И увидев, что с некоторого момента стало можно жить за счет разрушения — стал призывать к разрушению.

Франция наградила его Орденом Почетного Легиона. Сепаратистская Литва — сделала Командором Ордена Великого князя Литовского Гедиминаса (в 2001 г.) и медалью «13 января» (в 1992 г.). Польша — Орденом заслуг перед Республикой Польша (2003 г.) Швеция — объявила командором Ордена Полярной Звезды (2004).

Странно — но он не заслужил наград в СССР, будучи Секретарем крайкома комсомола. Не получил их от правительства Ельцина — будучи депутатом и ректором. Тем более, не мог рассчитывать на награды России в 2000-е годы, когда пытался продать свой университет Ходорковскому.

Получилось, что больше его заслуги признавали враги и конкуренты страны — и не нашла что признать страна ни в одном из своих политических обличий. Он закончил истфак МГУ в 1957 году и в СМИ известного толка именуется «видным советским и российским историком». Но не написал ни одного серьезного исследования, ни одной серьезной монографии по истории. Одну, правда, можно считать что написал: «Историзм против эклектики: Французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии» (М.: Мысль, 1980). Без хотя бы одной монографии не выпускали на защиту докторской диссертации. Убедительно показывал ущербность и ненаучность буржуазной французской историографии в силу ее незнакомства с историческим материализмом и марксизмом в целом.

Закончив МГУ, он не поступал в аспирантуру. Не пошел преподавать в школу. Он поехал на стройку в Красноярский край. Энтузиаст.

Да, это было время романтики. Люди ехали в тайгу — и действительно, больше за туманом, чем за деньгами. Но он не поехал ни за тем, ни за другим — поехал на руководящую комсомольскую работу. Тоже, в общем-то, неплохо. Если бы не стал через тридцать лет, когда это оказалось выгодным, с энтузиазмом обличать компартию и комсомол в «тоталитаризме».

Кандидатскую диссертацию защитил в Академии общественных наук при ЦК КПСС в 1971 году по теме «Современная французская буржуазная историография Великой Октябрьской социалистической революции».

Докторскую — там же, в 1980 году по теме «Французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии 1929–1979 гг.».

Разоблачал буржуазную идеологию и буржуазную историческую науку. Разоблачать он вообще любил.

Потом он писал про судьбы перестройки — что иного не дано. Только все перестроить. Потом — про «словарь нового мышления» — что все прежние слова плохие, а произносить нужно совсем другие. Потом про то, что Россия — «опасная страна».

Правда, сам он, кроме первой монографии, в общем-то, не писал: считалось, что редактировал — и вставлял что-нибудь наподобие вступительного слова. Писали другие. Но он действительно редактировал — следил, чтобы излишне не похвалили Россию или СССР. И чтобы ругали не меньше, чем требовало «либерально-гуманитарное лобби».

Вот таких книг с его «авторским» участием вышло добрых три десятка.

На его сайтах и его соратники, и клиенты называют его «академиком». Он действительно член Академии. Общественной «Российской Академии естественных наук». Наверное, имел отношение к естественным наукам, когда призывал комсомольцев строить Красноярскую ГЭС. Именно в те места он попал в 1957 году — там уже год как начали ее строительство. Хотя надолго там задерживаться не стал, — и быстро вернулся в Москву, правда — в ЦК ВЛКСМ… Поруководил советской пионерией, поучил подростков быть верными делу Ленина — и отправился в аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС. И оставил о себе память, как об одном из самых бюрократических и догматически нетерпимых руководителей в ЦК ВЛКСМ.

Правда, по окончании — не повезло: отправили на унизительно малую в сравнении с прошлым должность доцента кафедры всеобщей истории ВКШ при ЦК ВЛКСМ. Наукой он занимался мало. За десять лет после защиты диссертации с 1971 по 1981 год написал всего 9 статей и фрагментов в чужих коллективных изданиях. Семь из них про порочность буржуазной историографии и Великий Октябрь: каждый год перефразировал те или иные фрагменты своей кандидатской диссертации. Две — это были уже не статьи, а «методические материалы» — про использование технических средств обучения и оптимизацию учебного процесса: — и сумел занять должность проректора по учебной работе.

Но докторская открыла путь. В Высшей школе он уже не остался и сначала ушел в Институт всеобщей истории, в отдел культуры зарубежных стран, а в 1983 году получил назначение в руководство журнала «Коммунист»: стал редактором отдела истории и членом редколлегии.

Вот это уже и было «почти все». И в плане обеспечения. И в плане власти — хотя и в научном мире. От имени партии он решал, что именем партии по вопросам истории публиковать, а что не публиковать. Что считать правильным, а что считать неправильным. Он мог иметь все — в материальном плане. И многое — в плане влияния. От него, так или иначе, зависели все историки — от аспиранта до декана истфака и директора академического НИИ. Вершина идеологической власти была совсем рядом. И всего пятьдесят лет — для того времени в политике молодость. Впереди — ЦК. Академия наук. Возможно — секретариат ЦК. Он знал правила этой жизни и их соблюдал. Значит, были все основания рассчитывать на успех.

Но началась «перестройка». И один из новых главных редакторов журнала, по слухам из информированных источников, принимая назначение, сказал: «Только, знаете… Одно условие. Уберите этого…» последнее слово не было непечатным. Но — близким к этому.

Кривая карьеры опять надломилась. И это было обидно. Но за согласие на увольнение ему обещали что угодно — что попросит. Кроме прямого повышения. Лишь бы ушел из журнала.

И как раз тогда в Московском государственном историко-архивном институте на пенсию ушел ректор. А стоявший в резерве на его замещение проректор почти написал, но не успел еще защитить докторскую диссертацию.

Обиженный бывший редактор журнала «Коммунист» пришел в горком партии и попросил назначение. Желательно, именно в Историко-архивный институт — и стал ректором.

Осмотрелся. И не откладывая, стал убирать всех, кто к тому моменту обладал авторитетом в институте. Начались чистки. Чуть ли не в первый год заменил почти всех деканов. Не пенсионных седых старцев — подчас не достигших пятидесятилетия докторов наук: не нужны были те, кто мог начать спорить. Кто был значим и популярен. Кто просто был профессионален в управлении. Это была первая чистка. Еще не по политическим мотивам: по мотивам опасения в возможном даже не соперничестве — просто самостоятельности. Потом этих чисток за двадцать лет было много. После замены деканов и проректоров — избавлялись от тех, кто увидел, какой на деле профессионально-организационный уровень «видного историка и организатора». Потом тех, кто не согласился с его постоянными скандалами на исторические темы. Потом тех, кто стал выступать против разрушения страны. Потом тех, кто просто позволял себе сказать, что наряду с прочими нужно все же изучать и позиции Маркса и Ленина. Потом тех, кто позволял себе что-то позитивное говорить об истории страны. Всех, правда, устранить не удавалось: почему-то оказалось, что в институте (потом — университете) ученых больше, чем карьеристов и ненавистников собственной Родины.

Но чистили. И выявляли. Вскоре после прихода нового ректора у него появился и первый новый проректор. Который очень быстро стал Первым проректором. Замечательная женщина. Блестящий лектор. Любимица студентов. Которые ей доверяли. И почему-то теперь она и он всегда быстро узнавали, что с их точки зрения нелояльного и крамольного сказал тот или иной преподаватель. Иногда — через полчаса после того, как слова были произнесены. Иногда — через три дня.

Но тогда, в начале, шел 1987 год. Яковлев и его клиентура начинали погром в истории и ценностях общества. Бывший глава пионеров страны решил стать первым в новой кампании. Исполненный солидности и достоинства он поднимался на трибуну. Выдерживал паузу — и говорил. По общей схеме: 1. пауза; 2. обязательные слова наподобие «Скажем прямо…»; — 3. пауза, все замирают, прислушиваясь; — 4. «все кругом… фекалии (тоталитаризм, сталинизм, азиатчина, брежневизм, застой, мерзость и т. д.)»; — 4. публика в восторге выдыхает: «Какова смелость! Новатор… Прораб перестройки… Ледокол, расчищающий путь «новому мышлению»…

«Вчера я был в театре… Я вышел на улицу после спектакля. Я ужаснулся… На улице стояли (пауза) танки… (был канун 7 ноября, шла подготовка к военному параду). До чего мы дошли в нашем падении… На улицах Москвы — танки…» (1987 год)

«Скажем прямо… как мы виноваты перед подрастающим поколением, что даже величественная и светлая идея обновления социализма не вызывает у них интереса» (1988 год).

«Скажем прямо… мы избрали сталинско-брежневский Верховный Совет, перед нами — агрессивно-послушное большинство» (1989 год).

Он же по исходной «научной специализации» был «разоблачитель». Он ничего другого и не умел. Он всегда что-нибудь разоблачал. Когда-то реакционную буржуазную историографию… Потом — «сталинизм». Потом — «отвратительный «тоталитаризм». Когда обществу надоедало — он начинал разоблачать то, что вчера хвалил.

Последнее его разоблачение — разоблачение «системного либерализма» — как «прислужника проклятого путинизма». Он обвинил «Ходорковские чтения» и созданную Ходорковским «Либеральную миссию» в коллаборационизме, «обслуживании режима единовластия» и «апологетике путинской власти».

Отдельная история, как он начинал свою политическую карьеру. Весной 1988 года на трибуну проводимого на тот момент два раза в год общеинститутского партийного собрания, посвященного совершенствованию учебного процесса, поднялся один из его клиентов и заявил:

«Что мы тут всякой ерундой занимаемся! Все об учебе да об учебе! А давайте выдвинем на предстоящую Всесоюзную партконференцию нашего дорогого и горячо любимого ректора…». Сказал — и сказал. 1988 год — мало ли что кто с трибун говорил. Собрание спокойно осуждало плановые вопросы. Клиент не успокоился, при принятии решения он встал и потребовал: «Я же внес предложение! А давайте голосовать…». Сказать: «Вопрос не внесен в повестку дня и мы не проводили по нему прений» — ведущему не хватило опыта. Да и ректор сидел в президиуме рядом с ним. И присутствующим предложили голосовать. Примерно половина зала в шахматном порядке подняла руки. Считать не стали, но спросили, кто против, — а ректор и проректора внимательно взглянули в зал: поднялось две руки. Сочли, что если при регистрации было 270 человек, а два проголосовали против, то 268 — однозначно «за».

Райком партии, правда, кандидатуру выдвигать для утверждения на Пленуме горкома отказался. Но соратники в «Огоньке», «Московских новостях», самом институте — начали позже ставшую привычной истеричную кампанию, возмущаясь «нарушением ленинских норм партийной жизни». В институт приходил народ на разрекламированные открытые лекции — их снимали на камеры и объявляли, что они собрались в поддержку выдвижения ректора делегатом партконференции… И на Пленуме горкома отказывавшемся голосовать за его кандидатуру, тогдашний генсек сказал: «Да ладно… пусть и он будет…».

Потом по схожей схеме избирали на Съезд народных депутатов СССР, где за смелые слова об «агрессивно-послушном большинстве» депутаты, составившие «Межрегиональную депутатскую группу», избрали его своим сопредседателем — наряду с Ельциным, Поповым и Сахаровым. Затем, в 1991 году, на дополнительный выборах — на Съезд народных депутатов РСФСР. Это были его звездные годы. Он передвигался с академической солидностью, почти не поворачивая головы, чуть замутненным от размышлений о судьбах России взглядом смотря сквозь окружающих, и важно повторял свою гениальную фразу:

«Скажем прямо… все кругом… фекалии…»

Правда — иногда он солидность терял. Когда в марте 1988 года была опубликована статья Нины Андреевой, в которой впервые происходящее в стране пусть и не в самой живой лексике, но было названо своими именами, он, его соратники вокруг, его клиенты в институте замерли и прижали головы. Злые языки утверждали, что он почти не выходил из своего кабинета. В отличие от Гайдара склонности к виски у него не было — предпочитал коньяк. И в течении двух недель, в ответ на все вопросы по работе института — глядя расфокусированным взглядом отвечал одно: «Перестройка в опасности». Но на то они и злые языки. В августе 1991 года останавливающим танки его тоже никто не видел…

И из партии старался не выходить, пока была возможность. Правда, при этом на каждом шагу твердил, что «КПСС — преступная организация». Но членство в преступной организации старался сохранить. В 1990-м году ему сказали: либо выходишь, либо исключаем. Выходить он не хотел. Быть исключенным — тоже: вдруг КПСС и впрямь окажется «преступной организацией» и наведет в стране порядок… Кому тогда будет нужен «свободолюбивый» и беспартийный ректор.

КПСС в этот момент, затравленная собственным руководством, опасалась скандалов. И его просто уговаривали: «Уйти. Ну, мы же — преступная организация. Ну, зачем тебе, такому прогрессивному и демократичному быть в такой преступной организации? Ну, уйди — и ругай, сколько тебе будет угодно». Он не поддавался. Наконец, это партии надело. В одном кабинете института засел упирающийся борец с «тоталитаризмом», не желающий расставаться с проклятым наследием. В другом, напротив — собрался партком и решил не расходится, пока вопрос не будет решен — либо подает заявление, и партком его удовлетворяет, либо партком принимает решение об исключении. Сидели как на Угре в 1480 году. Наконец, секретарь парткома вошел в кабинет ректора и сказал доброжелательным тоном с твердостью матроса Железняка:

«Партком устал. Мы Вашу позицию уважаем. Вы на нее право имеете. Только, давайте скажем прямо — не в составе партии». Почерневший ректор, с видом пускающего себе пулю в лоб, написал заявление. Все-таки, если выйти самому — можно было потом говорить, что сделал это по идейным соображениям. И если партия окажется «не преступной организацией» и порядка в стране не наведет, можно будет объявлять это актом героического протеста против «тоталитаризма». Ему повезло. Партия не была «преступной организацией»: порядка не навела, власть свою нелепо потеряла и попросту оказалась запрещена.

А он, менее через год, по знакомству с Ельциным, объявил Историко-архивный институт — Гуманитарным университетом. И возглавил уже университет. Правда — ни новых денег, ни новых помещений в тот момент еще не было. А от запланированного строительства нового современного здания он отказался еще пару лет назад, амбициозно заявив: «Не поеду я никуда из Центра! Тут Кремль виден, а вы меня на окраину гоните!»

Правда, наступил август 1991 года. Ельцин победил, КПСС запретил и имущество ее захватил. Среди имущества была Высшая партийная школа. Не зная еще, что с ней делать, Ельцин передал ее Министерству социального обеспечения РСФСР, Возглавлявшая его в тот момент Элла Панфилова тоже особо не знала, что с ним делать, и когда ректор нового Гуманитарного университета попросил, радостно отдала ВПШ ему.

Радостный ректор и народный депутат высших органов власти «преступного режима» переехал с улицы 25-го Октября на улицу Клемента Готвальда.

Правда, часть ВПШ взбунтовалась, построила баррикады, отказалась пускать его представителей — и сумела остаться Социальным университетом. Одновременно взбунтовался и стал готовиться строить баррикады собственно Историко-архивный институт, которому теперь грозило уничтожение: для ректора нового университета он был отработанной ступенью — он выходил уже на новую орбиту, — и сумел остаться Историко-архивным институтом.

Заодно «основателю РГГУ» и «видному ученому и демократическому деятелю» стали передавать соседние помещения в центре города. И в какой-то момент чуть ли не вся сторона от Историко-архивного института до Исторического музея по теперь уже Никольской улице оказалась передана ему. Хотя во многих из них, как и в прежних помещениях стали появляться совсем иные организации вплоть до ресторанов.

Как будто бы считалось, что эти помещения сданы в аренду для поддержания учебного процесса и обеспечения зарплаты преподавателей — в 90-е годы власть на Высшую школу практически средств не выделяла.

Но когда через полтора десятка лет университету удастся избавиться от своего «руководителя», окажется, что аренда на помещения как-то странно оформлялась так, что права на эти помещения во многих случаях утрачены. Даже на те, которыми Историко-архивный институт располагал еще чуть ли не с 30-х гг. XX века. Зато информации о том, как повышается личное и семейное благосостояние «борца с «тоталитаризмом» становилось все больше. О доме в Париже. О ресторанах в Москве. О многом и многом другом.

Только к 2003 году всего этого «основателю» покажется мало. И впервые в стране будет сделана попытка не то приватизации, не то — продажи, по сути, в частные руки государственного университета.

Вуз передавался в распоряжение Михаила Ходорковского за обещание в течение 10 лет выделить сто миллионов долларов. Правда, с условием, что распоряжаться выделенным будут представители ЮКОСа. Степень финансовой заинтересованности самого «видного историка» не оглашалась.

Он передавал пост ректора Леониду Невзлину, а сам становился президентом университета. Впервые ректором крупнейшего гуманитарного вуза становился человек, не имеющий ни ученой степени, ни гуманитарного образования. Правда, согласие профессоров РГГУ на его избрание объяснялось не финансовой заинтересованностью и не послушностью: они во многом рассматривали такое развитие событий просто как избавление — избавление от непрофессионального, политизированного и авторитарного прежнего руководства.

Но ЮКОС падет. Ходорковский уедет на восток. Невзлин — на юг. И прежний ректор попытается снова вернуть себе возможности финансово-хозяйственного и административного распоряжения в университете. Только люди, полтора десятилетия вынужденные выбирать: либо бросить альма-матер, либо в тоскливой и удушающей атмосфере все же, склонив голову, делать что-то полезное и, наконец, на полгода вздохнувшие свободно — уже не захотят возвращения прошлого. С ним начнут говорить все тверже и тверже — осаживать после очередных политических выходок. Отказывать в праве вновь стать ректором, пресекать попытки навязывать свою волю с поста президента университета — собственно, в данном случае чисто представительской должности, синекуры, созданной для его кормления.

В конце концов, преподавателям удастся добиться избрания предложенной ими кандидатуры ректора и изгнать опостылевшего деятеля «либерально-демократической оппозиции» из университета. Упразднив уже и сам пост, который он занимал последние годы.

Но он сам, хотя и без прежнего академического статуса, старается напоминать о себе. То он «разоблачил» празднование годовщины Куликовской битвы и Дмитрия Донского, как боровшегося не за избавление Руси от ига Орды, а верно «подавлявшего мятеж темника Мамая против законной ханской власти». То «Либеральную миссию» и «Ходорковские чтения» — как коллаборационистски прислуживающие Путину. Для многих он — «историк-фальсификатор». Это неверно. Фальсификатор — это человек, глубоко разбирающийся в предмете и использующий свои профессиональные знания для искажения представления о нем. Чтобы быть «историком-фальсификатором», прежде всего, нужно быть историком. С ним — иначе. Он историком не был. За исключением, возможно, своих стажировок в Сорбонне, на которые попал по направлению компартии, когда писал кандидатскую и когда писал докторскую, он никогда никакими историческими исследованиями не занимался. Да, окончил истфак. Но потом занимался чем угодно, от построения пионеров до политического скандализма и не менее скандальных — но только не имеющих отношения к исторической науке публикаций. И то, что выдавал за «слом стереотипов в исторической науке» — было даже не претендующими на минимум грамотности скандальными заявлениями, построенными на том, чтобы взять широко известное событие и его распространенную оценку и заявить, что «На самом деле все наоборот». «Девушка стройна, мы скажем: мощи! Умницу мы наречем уродкой, добрую объявим сумасбродкой». Начинается скандал. Одни протестуют, другие верят и восхищаются. Третьи подзуживают первых из вредности. Но имя — звучит и повторяется: вызревает и обретает очертания образ «историка-новатора».

Темы же для скандалов черпаются даже не из архивов и монографий, а из псевдоисторических сплетен.

Ведь если ты объявлен «выдающимся историком» и «разрушителем стереотипов» — ты же должен что-то подтверждающее свое реноме заявлять. Даже если в истории мало что на деле знаешь.

И если ты однажды предал то, чему присягал — ты должен доказывать, что предал ты не потому, что был предателем и не за «бочку варенья», а по идейным соображениям.

Но если ты не умеешь ничего, кроме того, чтобы «разоблачать» и «призывать», то тебе ничего другого и не остается, как искать, кто еще тобой не «разоблачен».






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   37


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница