Семинары книга 2 «Я» в теории фрейда и в технике психоанализа (1954/1955) в редакции Жака-Алзна Миллера


СТАДИЯ ЗЕРКАЛА И ЕЕ РОЛЬ В ФОРМИРОВАНИИ ФУНКЦИИ Я В ТОМ ВИДЕ, В КАКОМ ОНА ПРЕДСТАЕТ НАМ В ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОМ ОПЫТЕ1



страница84/84
Дата13.05.2018
Размер7.17 Mb.
ТипСеминар
1   ...   76   77   78   79   80   81   82   83   84

СТАДИЯ ЗЕРКАЛА И ЕЕ РОЛЬ В ФОРМИРОВАНИИ ФУНКЦИИ Я В ТОМ ВИДЕ, В КАКОМ ОНА ПРЕДСТАЕТ НАМ В ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОМ ОПЫТЕ1


Концепция стадии зеркала, впервые высказанная мною тринад­цать лет назад на нашем последнем конгрессе, успела с тех пор войти в практику французской группы более или менее прочно.

Сегодня однако мне представляется нелишним предложить ее вашему вниманию вновь — на этот раз в связи с тем новым светом, что проливает она на функцию я (je) в имеющем с ним дело психо­аналитическом опыте. Опыте, решительно противопоставляющем нас всякой философии, исходящей непосредственно из Cogito.

Я надеюсь, некоторые из вас помнят, что строя эту концеп­цию, мы исходили из определенной особенности человеческо­го поведения, выявленной данными сравнительной психологии. Состоит эта особенность в том, что ребенок, отставая какое-то — относительно недолгое, правда, время от детеныша шимпанзе по развитию инструментального мышления, способен, однако, уже в этом возрасте узнавать свое отражение в зеркале именно в качестве своего собственного. Об узнавании этом свидетельст­вует мимика озарения, характерная для так называемых Aha-Er­lebnis - мимика, в которой Колер видит выражение ситуационного восприятия, этой существенной ступени мыслительного акта.

Акт этот, не исчерпываясь, как у обезьяны, единожды достиг­нутым контролем над бессилием отражения, тут же выливается у ребенка в ряд игровых жестов, с помощью которых тот старает­ся в игровой форме выяснить, как относятся движения уже усво­енного им образа к его отраженному в зеркале окружению, а весь этот виртуальный комплекс в целом — к реальности, им дублируемой, то есть к его собственному телу, а также людям и неодушевленным предметам, расположенным в поле отражения по соседству.

Благодаря исследованиям Болдуина, нам хорошо известно, что событие это может произойти начиная с шестимесячного возраста, и захватывающее зрелище того, как ребенок ведет себя перед зеркалом, не раз наводило нас на размышления. Малыш,

509

не умеющий не то, что ходить, даже держаться на ногах, под­держиваемый либо кем-то из взрослых, либо искусственными приспособлениями (из тех, что у нас во Франции называются trotte-bébé), озабоченно рвется, вне себя от радости, из своих по­мочей и, наклонившись вперед, застывает, старясь зафиксиро­вать в поле зрения мгновенную картину собственного отражения.

Вплоть до восемнадцатимесячного возраста поведение это со­храняет именно тот смысл, который мы обнаружили — смысл, ко­торый проливает определенный свет как на либидинальный дина­мизм (до сих пор остававшийся проблематичным), так и на он­тологическую структуру человеческого мира, прекрасно вписы­вающуюся в наши представления о параноидальном познании.

Важно лишь понять происходящее на стадии зеркала как идентификацию во всей полноте того смысла, который несет этот термин в психоанализе, т. е. как трансформацию, происхо­дящую с субъектом при ассимиляции им своего образа (image), словно нарочно предназначенному этому стадиальному аффек­ту послужить — о чем и свидетельствует употребление в психо­аналитической теории древнего термина imago.

Радостное усвоение ребенком на стадии infans, т. е. ребенком, кормящимся грудью и неспособным самостоятельно передви­гаться, собственного зрительного образа является идеальной ситуацией для изучений той символической матрицы, где осе­дает в своей первоначальной форме — прежде чем будет объек­тивировано в диалектике идентификации с другим, и прежде чем язык восстановит функционирование этого я во всеобщем в качестве субъекта.

Если бы мы хотели ввести эту форму в регистр явлений, нам известных, нам следовало бы назвать ее "Я-идеал" (Je-ideat)2, имея в виду, что ей предстоит стать источником тех вторичных идентификаций, чьим функциям либидинальной нормализации мы этим термином как раз и воздаем должное. Но для нас важно в этой форме то, что она сразу, еще до ее социальной детерми­нации, ставит инстанцию Я (moi) в ряд фикций, для отдельного индивида принципиально неустранимых. Точнее говоря, фик­ция эта будет всегда сближаться со становлением субъекта лишь асимптоматически, независимо от того, насколько успешными окажутся попытки диалектических синтезов, с помощью кото-



510

рых он, в качестве Я, призван свое несоответствие собственной реальности, преодолеть.

Дело в том, что целостная форма тела, этот мираж, в котором субъект предвосхищает созревание своих возможностей, дается ему лишь в качестве Gestalt'a, т. е. с внешней стороны. Конечно, по отношению к этой внешней стороне форма выступает, ско­рее, как образующая, чем как производная, но важно то, что с этой стороны своей она является субъекту зафиксированной в рельефной статуарности и обращенно симметричной, в проти­воположность той бурной активности, которой силится субъект ее оживить.

Таким образом, этот Gestalt, содержательность которого должна рассматриваться как связанная с родом, хотя двигатель­ный стиль остается покуда нераспознанным, символизирует двумя аспектами своего влияния ментальное постоянство я, преобразуя одновременно ту отчуждающую функцию, к кото­рой оно предназначено; она еще чревата соответствиями, ко­торые связывают я со статуей, в которую человек себя проеци­рует, с призраками, которые над ним господствуют, и с автома­том, наконец, в котором, неоднозначно связанный с ним, стре­мится найти завершение мир его собственного изготовления.

Что же касается imagos, чьи сокровенные лики вырисовыва­ются для нас, их привилегированных тайнозрителей, как в на­шем повседневном опыте, так и в полумраке символической дей­ственности3, то когда мы полагаемся на зеркальное располо­жение, которое принимает imago собственного тела, с его ин­дивидуальными особенностями, физическими недостатками, и даже проекциями на объекты в наших снах и галлюцинациях, или когда мы обращаем внимание на роль зеркального аппарата в явлениях двойника, служащих проявлением определенных пси­хических реальностей, порою разнородных, образ, зримый в зер­кале, представляется для них порогом видимого мира.

Тот факт, что Gestalt способен оказать на организм форми­рующее воздействие, подтверждается биологическими экспе­риментами, самой идее психической причинности столь чуж­дыми, что даже сформулировать ее на своем языке они не осме­ливаются. Между тем экспериментальная биология признает, что необходимым условием созревания гонады голубки являет-



511

ся наличие в поле ее зрения любой особи того же вида, незави­симо от ее пола; причем условие это столь достаточное, что результата можно добиться, поместив подопытный экземпляр в поле зеркального отражения. Другой пример перехода перелет­ной саранчи из одиночной фазы в стадную в течение одного поколения можно добиться, подвергнув экземпляр саранчи на определенной стадии воздействию - исключительно визуаль­ному - образа ему подобного существа, лишь бы образ этот вос­производил движения, достаточно сходные с теми, что данному роду насекомых свойственны. Эти и подобные им факты вписы­ваются в категорию гомеоморфной идентификации, которую в свою очередь, следовало бы рассматривать в контексте более общей проблемы - проблемы смысла красоты как формативно­го и эрогенного начала.

Но факты миметизма, понятые как случаи идентификации гетероморфной, представляют для нас не меньший интерес, ибо именно они ставят проблему значения, которое имеет для жи­вого организма пространство. Ведь психологические теории вряд ли более неспособны пролить на эту проблему некоторый свет, чем смехотворные попытки свести все дело к закону адап­тации, как якобы основному. Вспомним хотя бы, с каким бле­ском освещает этот предмет, скажем, Роже Кайуа (тогда еще молодой и только-только порвавший с социологическим окру­жением, где формировалось его мышление), который, вос­пользовавшись термином "легендарная психастения", предста­вил морфологический миметизм как разновидность одержимо­сти пространством в его дереализующем воздействии.

Мы сами показали, что причина, дающая человеческому по­знанию большую независимость от силового поля желания, нежели у животного, но в то же самое время детерминирующее ее "толикой реальности", о наличии которой свидетельствует неудовлетворенность сюрреалистов, заключена в социальной диалектике, придающей этому познанию параноидальную структуру4. И эти соображения склоняют нас к признанию, что проявляющаяся у человека на стадии зеркала способность про­странственного присвоения является результатом предшеству­ющей этой социальной диалектике органической недостаточ­ности, заложенной в самой его природной реальности - если,



512

конечно, мы еще придаем слову "природа" какой-то смысл.

Таким образом, функция стадии зеркала представляется нам частным случаем функции imago, которая заключается в уста­новлении связей между организмом и его реальностью - други­ми словами, между Innenwelt и Unweit.

Но у человека связь с природой оказывается искаженной в силу наличия в недрах его организма некой трещины, некоего изначального раздора, о котором свидетельствует беспомощ­ность новорожденных в первые месяцы после рождения и от­сутствие у них двигательной координации. Объективные дан­ные об анатомической незавершенности пирамидальной сис­темы, а также наличие у ребенка определенных гуморальных остатков материнского организма подтверждают нашу точку зрения, согласно которой налицо факт специфической для че­ловека преждевременности рождения.

Заметим, кстати, что факт этот признан, по сути дела, и эм­бриологами, чем термин "фетализация" указывает на преобла­дание так называемых высших отделов нервной системы, в осо­бенности же коры головного мозга, которая судя по данным нейрохирургических операций, является для организма своего рода внутренним зеркалом.

Это развитие переживается как временная диалектика, кото­рая решающим образом проецирует формирование индивида в историю. Стадия зеркала, таким образом, представляет собой драму, чей внутренний импульс устремляет ее от несостоятель­ности к опережению - драму, которая фабрикует для субъекта, попавшегося на приманку пространственной идентификации, череду фантазмов, открывающуюся расчлененным образом тела, а завершающуюся формой его целостности, которую мы назовем ортопедической, и облачения, наконец, в ту броню отчуждающей идентичности, чья жесткая структура и предо­пределит собой все дальнейшее его умственное развитие. Таким образом, прорыв круга Innewelt в направлении к Umwelt порож­дает неразрешимую задачу инвентаризации "своего Я".

Это расчлененное тело - термин, тоже включенный нами в нашу систему теоретических отсылок, - регулярно является в сновидениях, когда анализ достигает в индивиде определенного уровня агрессивной дезинтеграции. Появляется оно в форме

513

разъятых членов тела и фигурирующих в экзоскопии органов, вооружающихся и окрыляющихся для внутриутробных гонений - тех самых, чье приходящееся на пятнадцатый век восхождение в воображаемый зенит современного человека навеки запечатле­но в живописных видениях Иеронима Босха. Но форма эта при­обретает осязаемость и на органическом плане, в тех чертах по­вышенной хрупкости, которыми отмечена наблюдаемая в шизо­идных и спазматических симптомах истерии фантазматическая анатомия.

Формирование я символизируется в сновидениях, соответ­ственно, укрепленным лагерем и стадионом, чья арена и внеш­няя ограда с окружающими ее болотами и строительным мусо­ром распределены между двумя полями сражения, где субъект мечется в поисках гордо возвышающегося в отдалении внут­реннего замка, чья форма, фигурирующая порою в этом же сце­нарии, впечатляющим образом символизирует Оно [ça]. Анало­гичные структуры типа крепостных сооружений мы обнаружим реализованными и на ментальном плане. Метафора эта возникает спонтанно, как бы из самих симптомов субъекта, и указывает на такие механизмы навязчивого невроза, как инверсия, изоляция, редупликация, аннулирование и перемещение.

Но стоит хотя бы на волос отделить эти субъективные дан­ные от условий опыта, демонстрирующего их генетическую связь с техникой языка, как всякая попытка положить их в осно­ву теоретических построений начнет давать повод к обвинению в проецировании этих построений в сферу абсолютного субъ­екта, лежащую вне пределов мыслимого. Поэтому мы и прибег­ли к настоящей, основанной на комплексе объективных данных гипотезе, рассчитывая найти в ней направляющую сетку метода, который мы назовем методом символической редукции.

В линиях защиты Я этот метод устанавливает генетический порядок, который, следуя пожеланию, которое сформулировала в первой части своей замечательной работы Анна Фрейд, отно­сит (вопреки распространенному предрассудку) истерическое вытеснение и его рецидивы к стадии более ранней, нежели на­вязчивая инверсия и ее изолирующие процессы, а их, в свою очередь, рассматривает как предшествующие по отношению к параноидальному отчуждению, возникающему при обращении

514

от я зеркального к я социальному.

Посредством идентификации с образом [imago] себе подоб­ного и столь убедительно исследованной школой Шарлотты Бюлер на фактах детского транзитивизма драмы первичной, ревности этот завершающий стадию зеркала момент кладет начало диалектике, которая в дальнейшем связывает я с соци­ально обусловленными ситуациями.

Это и есть тот момент, когда все человеческое знание опро­кидывается в состояние опосредованности желанием другого, образует в соперничестве с другим равноценные в своей абст­рактности объекты и делает из я аппарат, для которого всякое движение инстинкта несет в себе опасность, даже если оно от­вечает естественному процессу созревания — ведь и сама нор­мализация этого созревания требует с этого момента культур­ного посредничества, что в случае сексуального объекта на­глядно демонстрируется эдиповым комплексом.

В свете нашей концепции становится очевидным, что, ис­пользовав для обозначения свойственный этому моменту либи­динальной нагрузки термин "первичный нарциссизм", создате­ли психоаналитической теории проявили тем самым глубокое понимание скрытых возможностей семантики. Проясняется одновременно и то динамическое противостояние этого либи­до либидо сексуальному, которое создатели теории пытались определить, когда ввели понятие инстинкта разрушения и даже инстинкта смерти, рассчитывая дать с их помощью объ­яснение очевидной связи между нарциссическим либидо и от­чуждающей функцией я - связи, обуславливающей проявления агрессивности в любых отношениях этого я с другим, даже ко­гда оно выступит в роли милосердного самаритянина.

Дело в том, что родоначальники психоанализа уже сопри­коснулись с той экзистенциальной негативностью, о которой столь шумно заявляет современная философия.

Но философия, к сожалению, постигает эту отрицательность лишь в границах самодостаточности сознания, которая, будучи одной из предпосылок ее, присоединяет к конституирующим Я непризнаниям ту иллюзию автономии, которой сама же и дове­ряется. Перед нами игра ума, которая, исключительно много позаимствовав в психоаналитическом опыте, кончается претен-

515

зией на создание экзистенциального психоанализа.

Теперь, когда историческая попытка общества игнорировать любые функции помимо чисто утилитарных подходит к концу, а концентрационно-лагерная форма социальных взаимоотно­шений, созданием которых эта попытка, похоже, увенчалась, вызывает у индивида лишь ужас и тоску, экзистенциализм сам выносит себе приговор тем оправданием, которое получают в нем субъективные тупики, этой ситуацией обусловленные: сво­бода, обретающая подлинность лишь в тюремных стенах; тре­бование ангажированности, обнаруживающее бессилие чисто­го сознания справиться с какой бы то ни было реальной ситуа­цией; вуайеристски-садистская идеализация сексуальных отно­шений; личность, осуществляющая себя лишь в самоубийстве; сознание другого, удовлетворить которое способно лишь геге­левское убийство.

Весь наш опыт восстает против подобных воззрений, ибо не позволяет ставить проблему "восприятие-сознание" в центр Я и рассматривать это последнее как организованное "принципом реальности", впадая тем самым в сциентистский предрассудок, диалектике познания разительным образом противоречащий. Взамен этого он предлагает нам исходить из "функции непри­знания", которая характеризует все структуры Я, столь тщатель­но описанные Анной Фрейд. Ибо если Verneinung представляет собой явную форму этой функции, следствия ее остаются по большей части до поры скрытыми на фоне той неизбежности, где показывается Оно.

Тем самым находит свое объяснение та свойственная боль­шинству формаций я инерция, которую можно рассматривать как наиболее общую характеристику невроза, точно так же как поглощение субъекта ситуацией можно рассматривать как наибо­лее общую формулу безумия - как того, что обитает в стенах ле­чебниц, так и того, что оглушает землю своим шумом и яростью.

Причиняемые психозом или неврозом страдания являются для нас школой душевных страстей, а коромысло психоанали­тических весов, на которых взвешивали мы угрозу, исходящую от них, целым сообществам, указывает нам на степень затухания страстей публичных.

Здесь на стыке природы и культуры, ставшем для современ-

516

ной антропологии предметом упорного изучения, только пси­хоанализ сумел распознать тот узел воображаемого рабства, который любовь обречена вновь и вновь развязывать или раз­рубать.

Мы, для которых агрессивность, лежащая в основе деятель­ности филантропа, идеалиста, педагога, и даже реформатора, видна как на ладони, не станем доверяться в таком деле альтруи­стическим чувствам.

В пути, на страже которого мы стоим, — в пути, на котором субъект прибегает к субъекту - психоанализ может сопровож­дать субъекта до экстатического предела "ты еси это", где от­крывается ему шифр его смертной судьбы. Но не властен прак­тикующий аналитик один, своими силами, подвести его к тому моменту, с которого начинается его настоящее странствие.


Примечания


* Le stade du miroir comme formateur de la fonction du Je. Ecrits. 1966.

Доклад, читанный на XVI международном конгрессе по психоана­лизу в Цюрихе 17 июля 1949 года.

Принятый в этой статье необычный перевод фрейдовского термина Ideal Ich мы оставляем как он есть, без комментариев, добавив лишь, что с тех пор мы им более не пользовались.

Ср. Ci. Lévi-Strauss, «L'efficacité», Revue d'histoire des religions, janvier-mars, 1949.

4  Ср. J. Lacan, Ecrits, pp. 111, 180.

СОДЕРЖАНИЕ


Введение

I.       Психология и метапсихология                            - 7



Истина и знание. Когито зубных врачей. Я (je) — это не то же, что [мое собственное] Я (moi), субъект не то же, что индивид. Кризис 1920 года

П.      Знание, Истина, Мнение                                      - 22



Психоанализ и его понятия. Истинное, недоступное связанному знанию. Форма и символ. Перикл-психоана­литик. Программа года

По ту сторону принципа удовольствия, повторение

III.      Символическая вселенная                                       - 43



Разговоры о Леви-Строссе. Жизнь и машина. Бог, природа, символ. Природное воображаемое. Фрейдовский дуализм.

IV.      Материалистическое определение феномена сознания - 61



Пережитое и судьба. "Сердцевина нашего бытия". Соб­ственное Я — это объект. Зачарованность, соперниче­ство, признание.

V.        Гомеостаз и упорство                                              - 80



Идолопоклонство. Субъект учитывает самого себя. Гетеротопия сознания. Анализ Я не является изнанкой анализа Бессознательного.

VI.      Фрейд, Гегель и машина                                           - 96



Инстинкт смерти. Рационализм Фрейда. Отчуждение гос­подина Психоанализ — это не гуманизм Фрейд и энергия.

VII.     Контур                                                                      - 115



Морис Мерло-Понти и понимание. Сохранение, энергия, информация Принцип удовольствия и принцип реально­сти. Ученичество Грибуйля. Припоминание и повторение.

Фрейдовские схемы психического аппарата

VIII.    Введение в Entwurf                                                   - 137



Об уровне психосоматических реакций. В реальном

нет трещин. Объект открывается заново.

IX.      Игра записей                                                            - 149



Безумие не является сновидением. Четыре схемы. Проти­вопоставление и опосредование. Первичный процесс. Опредмечивание системы восприятие-сознание.

X.       От Entwurf к Traumdeutung                                      - 1б5



Энтропия в буквальном смысле. Парадоксы омеги. Все все­гда налицо. Сновидение и симптом Разговор с Флиссом

XI.      Цензура — не сопротивление                                 - 178



Сообщение как прерванный дискурс, настоятельно о

себе заявляющий. Король Англии мудак. Фрейд и Фехнер.

XII.     Затруднения, связанные с регрессией                    - 193



Кто же здесь субъект? Парадокс фрейдовских схем. Восприятие и галлюцинация. Функция эго.

XIII.    Сновидение об инъекции Ирме                               - 210

XIV.    Сновидение об инъекции Ирме (окончание)        - 231

Воображаемое, Реальное и Символическое.

По ту сторону Воображаемого - Символическое, или от маленького другого к Большому

XV.     Чет или нечет? По ту сторону интерсубъективности - 249



Последнее quod Играющая машина. Память и припо­минание. Введение в Украденное письмо.

XVI.    Украденное письмо                                                    - 272

XVII.   Вопросы к преподающему                                      - 293

Общий дискурс. Осуществление желания.

Желание спать. Глагол и потрох. Вопрос о реализме.

XVIII.  Желание, жизнь и смерть                                         - 315



Либидо. Желание, сексуальное желание, инстинкт. Со­противление анализа. По ту сторону Эдипа. Жизнь мечтает лишь о том, чтобы умереть.

XIX.    Знакомство с Большим Другим                               - 336



Почему планеты не говорят. Пост-аналитическая па­ранойя. Схема в форме Z. По ту сторону стены языка. Воображаемое соединение и символическое признание. Зачем готовят психоаналитиков

XX.     Объективированный анализ                                   - 355



Критика Феаберна. Почему во время анализа говорят? Экономия Воображаемого и символический регистр. Иррациональное число.

XXI.    Двойник                                                                    - 370



Муж, жена и бог. Жена как предмет обмена. Я, указы­вающий тебе на дверь. Раздвоения невротика.

Окончание

XXII.   Где речь? Где язык?                                                    - 395



Притча о марсианине. Притча о трех заключенных.

XXIII.  Психоанализ и кибернетика, или О природе языка  - 417

XXIV. А, т, a, S                                                                   -437

Verbum u dabar. Машина и интуиция. Схема аналити­ческого пользования. Либидинальное и Символическое.



Приложения

Варианты образцового лечения                           - 4б3

Стадия зеркала и ее роль в формировании

функции Я в том виде, в каком она предстает

нам в психоаналитическом опыте                        - 508

Научное издание

Жак Лакан

Семинары, Книга II: 'Я' в теории Фрейда и в технике психоанализа

(1954/55)

Перевод с французского -А. Черноглазова

ИТДК "Гнозис", ООО «Издательство "Логос"»

Москва, Зубовский бульвар, 17 Tel:: 2471757; fax: 246-2020 (Г-25); e-mail: logos@rinet.ru

Лицензия ЛР № 065364 от 20 авг. 1997 г.

Подписано в печать 14.05.1999. Формат 60x90/16. Печать офсетная. Тираж 5000 экз. 1-й завод.

Зак. 5304.

Типография ППО "Известия" 103578 г. Москва, Пушкинская пл. 5.

Сканирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@lenta.ru ||  yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || зеркало: http://members.fortunecity.com/slavaaa/ya.html
|| http://yankos.chat.ru/ya.html | Icq# 75088656

update 18.08.03



 

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   76   77   78   79   80   81   82   83   84


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница