Семинары книга 2 «Я» в теории фрейда и в технике психоанализа (1954/1955) в редакции Жака-Алзна Миллера


Маннони: — Что поразило меня в ходе мыслей г-на Койре, это прежде всего почти спонтанная тенденция непосредст- 25



страница4/84
Дата13.05.2018
Размер7.17 Mb.
ТипСеминар
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   84
Маннони: Что поразило меня в ходе мыслей г-на Койре, это прежде всего почти спонтанная тенденция непосредст-

25

венного уподобления платоновского диалога и сократической майевтики психоанализу. Вот против этого-то слишком пря­мого уподобления я и хотел бы возразить, заметив, что для Платона существует некая забытая истина, а мотивировка, искусство спора, состоит в том, чтобы эту истину обнару­жить, так что диалог представляет собой смесь заблуждения и истины, а диалектика своего рода сито для отсеивания истины. Анализ же имеет дело с истиной другого рода, с исти­ной исторической, в то время как у Платона истина оказыва­ется в какой-то мере подобной истине в естественных науках. Поразительно, что бессознательным можно, оказывается, называть с равным успехом то забытый язык, как это делает Эрих Фромм, то фундаментальный язык, как это делает пред­седатель суда Шребер, другими словами, — то мудрость, то безумие. Таким образом, если что-то выявляется в аналитиче­ской майевтике, то это истина в заблуждении и заблуждение в истине. С происходящим в платоновской перспективе это не имеет ничего общего. Я полагаю также, что Койре сближает orthodoxa с тем, что соотвествует у народов на ранней ступе­ни развития бытовым обычаям. В результате действительно может оказаться, что люди, этим обычаям следующие, та­кие, как Менон и особенно Анит, — могут перед лицом эпистемо­логического исследования почувствовать себя в опасности. И не исключено, что подобного рода конфликт возникает и в анализе, когда человек, уверенный в происходящем, опасается того, что может произойти, если поставить его действия под вопрос.

Лакан: - Совершенно верно — не только г-н Койре, но и мно­гие другие проявляли, пожалуй, излишнюю настойчивость, сравнивая меноновский диалог с аналитическим опытом.

Теперь, что касается истины, — посмотрите внимательно, ка­кова цель Менона. Менон показывает нам, как можно извлечь истину из уст раба, то есть любого человека вообще, демонст­рируя тем самым, что любой человек является обладателем веч­ных форм. Ведь если опыт нынешний предполагает припоми­нание, а припоминание представляет собой фактически опыт жизней предшествовавших, то и этот опыт не мог в свое время обойтись без помощи припоминания. Регрессия эта, по идее, может продолжаться бесконечно, что и свидетельствует нам,



26

что на самом деле речь идет о связи с вечными формами. Про­буждение в субъекте этих форм и объясняет переход от невеже­ства к знанию. Другими словами, нельзя узнать ничего такого, чего ты уже не знаешь. Но цель Менона заключена, собственно говоря, не в этом.

Цель и парадокс Менона состоят в доказательстве того, что эпистема, т. е. знание, связанное требованиями формальной связности, не покрывает собой всего поля человеческого опыта и что не существует, в частности, эпистемы того, в чем осущест­вляется совершенство, арете этого опыта.

Что касается этих связей, то я заранее предупреждаю вас, что, читая По ту сторону принципа удовольствия, нам предстоит разобраться в том, что они собой представляют.

Особое значение приобретает в этом диалоге не столько тот факт, что Менон не знает, что говорит, сколько тот факт, что он не знает, что говорит по поводу добродетели. А происходит это оттого, что он был у софистов нерадивым учеником — он не понял, чему именно могут они его научить, а научить они могут его не доктрине, которая все объясняет, а использованию искус­ства речи, что совсем другое дело. До какой степени нерадивым учеником он был, становится ясно, как только он заявляет, что будь, мол, здесь Горгий, он бы все объяснил. Против того, что сказал Горгий, вам было бы нечего возразить. Система всегда в ком-то другом.

Что касается Сократа, то особое значение приобретает для него как раз то, что у добродетели, и в первую очередь у той, что и у нас, и у древних считалась добродетелью по преимуществу, -у добродетели политической, эпистемы нет. Блестящие, вы­дающиеся практические деятели, такие, как Фемистокл и Пе­рикл, отнюдь не демагоги, в политическом правлении, этой высшей сфере деятельности, руководствуются той самой орто­доксией, которую мы как раз и охарактеризовали тем, что в ней имеется нечто истинное, но в то же время недоступное фор­мально упорядоченному знанию.



Orthodoxa переводится как правое, истинное мнение, и в этом весь смысл.

Если построение — внутри вселенского шума, гула, хаоса и суматохи софистики — эпистемы действительно является



27

функцией Сократа, остается понять, чего он сам от этого ждет. Потому что Сократ вовсе не считает, что на этом все и кончается.

Многое следовало бы сказать и о том, на что Сократ опирает­ся. Ведь его дилектика всегда отсылает нас к различным техни­кам или искусствам — хотя он, конечно же, не делает из них какой-то всеобщей модели, прекрасно понимая разницу между такими, скажем, искусствами, как навигация, судостроение, ме­дицина, с одной стороны, и высшим искусством тех, кто управ­ляет государством, с другой. И в Меноне он точно указывает нам, где эта трещина пролегает.

Ипполит: - Вы немного уклоняетесь от вопроса Маннони.

Лакан: - Я не уклоняюсь от него. Я давно хожу вокруг да око­ло. Вы согласны с тем, что я сейчас высказал?

Ипполит: - Я жду, что вы скажете дальше. Мне кажется, что Маннони только что сформулировал фундаментальное различие между платоновским диалогом и диалогом в психо­анализе.

Лакан: - Формулировку эту я целиком принимаю, и никакой связи здесь нет.

Ипполит: - Я полагаю, что различие это в крайних его про­явлениях можно обойти. И мне интересно, не это ли самое вы попытаетесь сделать. Я ждал, что последует.

Лакан: - Еще увидите.

Сплести петлю непросто. Дело в том, что наша эпистема ушла в развитии так далеко, что построена теперь совсем иначе, не­жели эпистема Сократа. Нельзя, тем не менее, закрывать глаза на то, что, хотя в основании ее и лежит форма экспериментальной науки, эпистема и теперь, как во времена Сократа, остается по сути своей определенной связностью дискурса. Важно лишь понять, что за этой связностью стоит, какого рода связи она содержит. Именно термин связи и окажется в центре большин­ства тех вопросов, которые возникнут здесь в связи с тем, что я попытаюсь объяснить вам относительно эго.

Прежде чем зажечь окончательно мой фонарь, я сделаю еще одно замечание. Желая дать Менону пример того, как строится научный дискурс, и показать ему, что в многознании нужды нет,

28

что не следует воображать, будто ответы можно найти в речах софистов, Сократ говорит ему: — Вот, я беру первое же челове­ческое существо, которое находится здесь, с нами, этого раба, и ты сам убедишься, что он знает все. Его просто надо разбу­дить. Перечитайте теперь внимательно, как именно помогает он рабу найти истину, о которой идет речь, — как удвоить пло­щадь квадрата, зная, что стороне его соответствует определен­ное количество единиц поверхности, находящихся по отноше­нию к этой стороне в определенной пропорции.

Так вот, несмотря на весь багаж знаний, приобретенных им в предыдущей жизни, раб начинает с того, что совершает ошибку. Ошибается он, совершенно правильным образом используя то, что лежит в основе наших тестов на интеллект, — он исходит из тех самых отношений эквивалетности типа А/В = C/D, к кото­рым разум чаще всего и прибегает. Применяя соответствующую математически процедуру, он и приходит к ложному выводу, будто, удваивая сторону, мы удваиваем тем самым и площадь.

Используя фигуру, нарисованную на песке, Сократ объясняет ему, что это не так.



Раб прекрасно видит, что площадь квадрата, построенного на удвоенной стороне квадрата со стороной 2, в два раза боль­ше, чем та, что он хотел бы получить, и составляет 1б, а не 8. Но в решении проблемы это не подвигает его ни на шаг — и уже сам Сократ объясняет ему, что отнимая четыре угла большого квад­рата, мы уменьшаем его ровно вдвое, то есть на 8 единиц, и что внутренний квадрат, площадью в оставшиеся 8 единиц, дает, таким образом, решение проблемы.



29

Разве вы не видите теперь, что между интуитивным элемен­том и элементом символическим пролегает трещина? Результа­та удается достичь, прибегая к представлению о числах, о том, что 8 составляет половину шестнадцати. Мы вовсе не получаем в итоге 8 квадратных единиц. У нас в центре четыре единицы площади и еще иррациональный элемент, корень из двух, кото­рый не дан нам в интуитивной плоскости. Налицо, таким обра­зом, переход из плоскости интуитивной связи в плоскость связи символической.

Демонстрацию эту, представляющую собой пример перехо­да от воображаемого к символическому, проводит, конечно же, го­сподин. Именно Сократ приводит аргумент, что 8 составляет по­ловину 16. Раб же, со всем своим припоминанием и со всей сво­ей разумной интуицией, усматривает, если можно так выразить­ся, верную форму лишь с того момента, как ему на нее укажут.

Здесь мы своими глазами видим, как от плоскости вообра­жаемого, или интуитивного — где активную роль играет припо­минание, то есть тип, вечная форма, то, что можно назвать еще интуциями a priori, — отслаивается совершенно не однородная с ней символическая функция, введение которой в реальность является актом насильственным и искусственным.

Я хотел бы поинтерсоваться у присутствующего здесь мате­матика, месье Риге, не кажутся ли ему спорными высказанные мною соображения?

Риге: — Я с вами совершенно согласен.



Лакан: - Я все-таки чувствую себя увереннее, когда математик со мной согласен.

Вы видите, таким образом, что функция, которая выступает здесь как порождающая по отношению к тем связям, которым Сократ придает значение внутри эпистемы, понуждает нас все­рьез задуматься о значимости изобретения Символического, о возникновении речи. В истории геометрии наступает момент, когда появляется √2. До этого люди ходят вокруг да около. Огля­дываясь назад, мы можем утверждать, что египтяне и индийские геометры о нем догадывались и знали, как с ним обращаться. Умеет это делать и Сократ, ухитряющийся там, на песке, начер­тить фигуру, ему равнозначную. Но самостоятельность величи-



30

ны √2 в диалоге никак не выявлена. Будучи выяснена, она поро­дит массу вещей, целую область математики, где рабу уже вовсе не будет места.



Ипполит: Вы показываете, таким образом, что у Платона любое изобретение, стоит ему увидеть свет, оказывается по­рождающим собственное прошлое, предстает открытием вечной истины. По сути дела, мы совращены с этого пути хри­стианством, под влиянием которого локализуем вечные исти­ны как предшествующие во времени, между тем как плато­низм, последовательнее держась тенденции, которую можно назвать историчностью, показывает, что изобретение сим­вола, будучи сделано, сразу же предстает как вечное прошлое. Понятие вечной истины не имеет, возможно, в платонизме того смысла, который приобрело оно в Средние века и на кото­ром, очевидно, интерпретация Маннони и основывается. Вот почему я и говорил, что между анализом и платоновским диа­логом может существовать парадоксальная связь и что имен­но ее-то вы и пытаетесь разглядеть, исследуя соотношение между символизмом и истиной.

Лакан: - Нет, дело не только в этом. Я полагаю, собственно говоря, что существует два способа соотнесенности со време­нем. Любая часть символического мира, явившись на свет, дей­ствительно создает свое собственное прошлое. Но по-другому, нежели делает это форма на уровне интуитивном. Именно в смешении этих двух планов и гнездится заблуждение — оши­бочное мнение, будто всё, что создает, прибегая к помощи сим­волической функции, наука, существовало всегда, является дан­ностью.

Заблуждение это свойственно всякому знанию, ибо послед­нее представляет собой лишь кристаллизацию символической активности, о которой, сложившись, оно немедленно забывает. В любом сколь-нибудь сложившемся знании присутствует из­мерение заблуждения, возникающего из забвения творческой функции, присущей истине под покровом ее рождающейся на свет формы. То, что о ней забывают в области эксперименталь­ной, еще куда ни шло, так как область эта связана с деятельно­стью чисто рабочей (opérantes) — ее часто называют операцио-



31

нальной (opérationelles), не знаю почему. Так как слово "рабочая" здесь вполне уместно. Но нам, аналитикам, людям, работающим в измерении этой истины в самый момент ее рож­дения, — подобное забвение непростительно.

То, что мы открываем в анализе, расположено на уровне orthodoxa. Все, что происходит в поле аналитического воздейст­вия, предшествует формированию знания, что отнюдь не поме­шало нам, действуя в этом поле, сформировать знание самим, и притом знание, продемонстрировавшее исключительную эф­фективность, — что только естественно, ведь всякое знание возникает в результате работы с языком, ее формированию предшествовавшим, а именно в этой работе с языком и развива­ется аналитическое взаимодействие. Вот почему чем больше мы знаем, тем больше рискуем. Все, что в пресловутых институтах психоанализа в более или менее пережеванной форме вам пре­подносят — стадии садистские, анальные и все такое прочее, — все это, конечно, очень полезно, в особенности для того, кто аналитиком не является. Систематически пренебрегать этими знаниями было бы со стороны психоаналитика глупо, но важно, чтобы он понимал, что это вовсе не то измерение, в котором он действует. Формировать и совершенствовать себя ему надлежит вовсе не в той области, где оседает и откладывается все то, что постепенно обретает в его опыте форму знания.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   84


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница