Сборник научных статей участников Международного круглого стола журнала «Власть» иИнститута социологии ран


Таб. 2. Убыточность сельскохозяйственных предприятий России в 1970—2005 гг



страница54/97
Дата10.05.2018
Размер5.06 Mb.
ТипСборник
1   ...   50   51   52   53   54   55   56   57   ...   97
Таб. 2. Убыточность сельскохозяйственных предприятий России в 1970—2005 гг.495

Год

Число убыточ. хоз., тыс.

Доля убыточ. хоз.,

в % от общего числа



1970

2,9

13

1980

16,8

71

1990

0,7

3

1994

15,9

59

1995

15,4

57

2000

14,1

51

2003

10,8

49

2005

7,6

40

И если к этому добавить тот факт, что в структуре сельскохозяйственного производства 41% продукции в действующих ценах производили сельхозпредприятия, 57% — личные подсобные хозяйства и только 2% — фермеры, очевидно, что сельское хозяйство находится в тяжелейшем положении. Это, в свою очередь, не может привести к парадоксам и деформации экономического сознания и поведения крестьян. Одним из них стал достаточно значительный процесс неоархаизации крестьянских хозяйств, в которых возродились устаревшие формы хозяйствования и которые намертво привязывали членов личных и фермерских хозяйств к земле, не давая вести независимую жизнь, обрекая людей на новые формы несвободы, ставя под сомнение любые «отклонения» вроде отдыха или лечения, требующие отключения от хозяйства на некоторое время496.

С точки зрения истории, противоречивость поведения крестьянства была заложена в момент принятия решений о всеобщем массовом его кооперировании в 1929г., что положило начало внедрению колхозного строя в сельское хозяйство. Это решение проигнорировало складывающуюся достаточно эффективную ситуацию с появлением массового хозяина на земле. Как показал анализ реальной жизненной ситуации, в 1920-е гг. во многих губерниях и волостях функционировало по 14—16 различных форм кооперации: от семеноводческих и снабженческих до товариществ по совместной обработке земли, от сбытовых объединений до коммун, в которых было обобщено все, вплоть до бытовых услуг. И все эти формы хозяйствования жили, функционировали, соревнуясь между собой в деле эффективности и социального развития497. Можно только предположить, что если бы это многообразие было сохранено, поддержано, то не был бы столь трагичным и исторически бесперспективным избранный советской властью путь.

В условиях начавшего функционирования колхозного строя сознание и поведение крестьянства среагировало следующим образом: личное хозяйство стало рассматриваться как производное от общественного. Но затем, не создав рациональных и эффективных, понятных крестьянину форм сочетания личных и коллективных интересов, усугубленных непрекращающимися грубейшими ошибками в аграрной политике, сознание крестьянства совершило ползучую трансформацию, в свете которой коренным образом изменилась основная установка на соотношение личного и общественного. В 1950—1960-е гг. начинает складываться новая идеология — теперь коллективное хозяйство становится частью личного подсобного хозяйства. Именно эта идеология привела к массовому воровству, «растащиловке» общественного добра, к игнорированию и забвению коллективных и общинных ценностей498.

Одновременно мы наблюдаем, как в попытке «бежать впереди паровоза», в угоду сомнительным, но очень «современным» концепциям происходит профанация идей собственности на землю. С одной стороны, не принесло желанных плодов разделение на паи земель и собственности колхозов и совхозов — это не приблизило крестьян к пониманию своего предназначения. Зато этот процесс имел самые разрушительные последствия — запустение земель, резкое снижение товарности сельского хозяйства, катастрофическое снижение поголовья скота, падение урожайности и массовая натурализация личного хозяйства сельских жителей. Достаточно сказать, что за 1990гг почти 30 млн га или на 1/4 сократились посевные площади, более чем на 50% поголовья продуктивного скота, на 40—60% — парк основных видов сельскохозяйственных машин. За этот же период капитальные вложения в АПК (в сопоставимых ценах) уменьшились в 20 раз, объемы мелиоративных работ в 30 раз499. С другой стороны, непродуманная тактика продажи земли привела, как в Саратовской области, к удивительному явлению: когда земли сельскохозяйственного назначения стали продавать за суммы, которые даже не оправдывали затрат на проведение торгов. Вот несколько примеров. В Вольском районе 160 га было продано за 4 000(!) руб., а в Саратовском районе на аукцион был выставлен участок в 27,3 га за 490 руб.(!)500. Продажа ради продажи? Опять желание быть передовиком, вовремя отчитаться и отрапортовать? Или уж очень специфическая позиция губернатора (в ту пору там был Аяцков)?



О парадоксальности в отношении к земле, ее будущему и настоящему свидетельствует другой не менее показательный факт. В 1995 г. во время всероссийского опроса был задан вопрос: «Как Вы относитесь к созданию в Вашем районе крупных частных землевладений?» Только 28% согласились на такую перспективу. Чем не парадокс: я за частную собственность, но против частных собственников, особенно крупных. Но ведь так не бывает и не будет. Введение института частной собственности уже ведет к тому, что сельчане сталкиваются с реальным фактом отъема под разным предлогом земель. Хотел бы этого кто или не хотел, нравиться это кому-то или нет — приход рыночных отношений и в сельскохозяйственное производство в начале 2000-х гг. воплотился в виде предпринимателей и крупные землевладельцев. Только в Подмосковье, по данным С. А. Кузьмина, с 2002 по 2005 гг. произошло фактическое перераспределение земель бывших колхозов и совхозов, перешедших под контроль 15—20 коммерческих структур501. Вот и возникает парадокс: мы за рынок, против тех, кто представляет этот рынок в сфере земельных отношений, а на деле идет не внедрение рыночных отношений, а криминализация сельской экономики, получил широкое распространение латифундизм, при котором крестьянин попадает в полную зависимость от нового земельного собственника, но без прежних социальных гарантий и социальной защиты, которым он обладал даже при советском строе. Ситуация в сельском хозяйстве осложняется тем, что нет никакой внятной государственной аграрной политики, в которой бы учитывался не только интерес новых собственников, но и интерес крестьянина.

В этих условиях не мог не сформироваться колоссальный парадокс: проводимые аграрные реформы не только не содействуют формированию рыночного сознания и поведения работников, но практически разрушает его в виде фактической ликвидации трудовой мотивации. Заработная плата перестала быть для крестьян основным источником существования. Разрушена связь зарплаты с результатами и квалификации труда. Полностью отсутствуют (и не поддерживаются) моральные стимулы к труду, резко сократились возможности решать социальные проблемы жизни крестьян. Следствием этого явилось резкое снижение мотивации к профессиональной, качественной и эффективной работе, а также огромное уменьшение престижа труда в сельскохозяйственном производстве, особенно среди сельской молодежи. Согласно опросам, проведенным в Башкирии в 2006—2007 гг., 59,2% сельских жителей не хотели, чтобы их дети жили и работали на селе502.

В этой ситуации весьма показательно то бесправие, в котором находятся сельские пенсионеры. О какой защищенности, обеспечении их прав может идти речь, когда после разгона колхозов и совхозов и превращения крестьян в собственника, 28% пенсионеров не имеют документов на выделенные им паи, 14% — затруднились ответить и 3,5% вообще не знают, имеются ли у них земельные паи503. Кстати, на наш взгляд, именно сельский пенсионер является ярчайшим выразителем парадоксального социального положения: многолетняя жертвенность, работа на общество, воздержанность и ограничение повседневных социальных потребностей, с одной стороны, и полное забвение, отсутствие элементарных забот и обеспеченности, с другой, стали трагедией для современных пожилых жителей села.

Очевидно, что до тех пор, пока государство не будет стимулировать и поддерживать тех, кто производит, в сознании крестьян не сложится убежденность, что работа на земле может быть не менее признательной и доходной, чем любой другой труд (а в ряде случаев может быть даже перспективней и приоритетней). В такой ситуации, особенно при вступлении во Всемирную торговую ассоциацию, ничто и никто не гарантирует успех рыночным преобразованиям на селе.

В целом итогом аграрных преобразований может стать еще два парадокса. Во-первых, вместо неэффективного государственного сектора экономики на селе общество получило неэффективный частный сектор. К итогам ошибочного, формального проведения аграрных преобразований стоит добавить и тот факт, что крестьяне в своем большинстве почувствовали утрату многих прошлых своих преимуществ по сравнению с навязанным им настоящим положением. Во-вторых, вместо проектируемого расцвета фермерских хозяйств и акционированных коллективных хозяйств произошла экспансия мелкотоварного производства, когда лицо сельского хозяйства России стали олицетворять личные подсобные хозяйства (напомним — они дают от 50 до 60% сельхозпродукции). Именно эта категория сельхозпроизводителей смогла за 1990-е гг. удвоить объемы производства и товарности. Этим показателям можно было бы радоваться, если бы расцвет мелкотоварного производства не сопровождался процессом натурализации хозяйств, возвратом к бартерным формам обмена, снижением технической оснащенности, несоблюдением требований агротехники, обострением социальных проблем504.

Все это позволяет сделать вывод, что вопреки всем обещаниям, прожектам, проводимым реформам жизненных препятствий в крестьянской судьбе стало больше. Но весь трагизм крестьянского сознания состоит в том, что труженики села не видят выхода из сложившейся ситуации, ибо преодолеть те преграды, которые воздвигнуты на их пути, им не под силу. И пока только единицы из них оценивают происходящее на селе как позитивные изменения505.

Провозглашенное преимущество рыночных отношений на селе не может само по себе пробить дорогу. Если они не будут социально ориентированы, людей ждут (вернее значительную часть сельского населения) и нищета, и обездоленность, и отчаяние. А это в свою очередь сопряжено с возможными социальными катаклизмами, хотелось бы это кому-нибудь или нет. Так что в российском обществе есть очень небольшой выбор — или дорога первоначального (кровавого, мерзкого и очень длительного) накопления капитала с надеждой на светлое будущее через неведомое время, или регулирование рыночных отношений, пересмотр форм и методов экономической политики. И если к первой дороге не надо прикладывать руки (мол, сама история выведет нас на путь зажиточной жизни), то для второй следовало бы приложить немало усилий, чтобы вырулить на путь, достойный человека ХХI в.

Таким образом, значительный вклад в эту парадоксальную сумятицу происходящего внесли сумбурные, противоречивые концепции ученых, представляющих различные догматические, популистские или слепо копирующие чужой опыт идеи. Опыт сельского хозяйствования в России в 1990—2000 гг. убедительно доказал, что, во-первых, нельзя, даже руководствуясь самыми благими намерениями, ускорять ход преобразований, игнорировать уроки мирового опыта, отрываться от жизни. Во-вторых, научный и политический экстремизм, основанный на абсолютизации монетаристских методов и не учитывающий всего спектра современных воззрений, не может привести к успеху.

Следовательно, парадоксальность нынешней и завтрашней социально-экономической ситуации, а соответственно — экономического сознания и поведения крестьян — состоит в том, что объективные и субъективные силы исторического процесса действуют в разных, а иногда в прямо противоположных направлениях, что не придает стабильности и уверенности в скором решении насущных проблем российского общества.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   50   51   52   53   54   55   56   57   ...   97


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница