Сборник научных статей участников Международного круглого стола журнала «Власть» иИнститута социологии ран



страница51/97
Дата10.05.2018
Размер5.06 Mb.
ТипСборник
1   ...   47   48   49   50   51   52   53   54   ...   97
Библиография
А. П. Скорик
КРИЗИСНЫЕ ЯВЛЕНИЯ В СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ

КУБАНИ И ДОНА КАК РЕЗУЛЬТАТ ДЕПОРТАЦИИ НАСЕЛЕНИЯ «ЧЕРНОДОСОЧНЫХ» СТАНИЦ

(1932—1934 гг.)
Сплошная форсированная коллективизация, основанная на социальной демагогии и репрессивных мерах, сопровождавшаяся неограниченным властным насилием и произволом, устранила из деревни наиболее активных, инициативных и предприимчивых крестьян и ввергла остальных в состояние стресса и хозяйственной апатии. Созданные в кратчайшие сроки коллективные хозяйства должны были отдавать государству преобладающую часть произведенной продукции, что никоим образом не способствовало организационно-хозяйственному укреплению колхозной системы. В итоге сталинское «колхозное строительство» привело к тяжелейшему кризису аграрного производства, выразившемуся в снижении урожайности, сокращении посевных площадей по отдельным сельхозкультурам, резком уменьшении численности скота. Кризисные явления наблюдались по всей стране, в том числе и на Кубани и Дону, где негативный импульс коллективизации был усилен антиказачьими акциями партийно-советских функционеров.

Коллективизация возродила антиказачьи настроения среди большевиков и спровоцировала длинный ряд направленных против казаков акций, среди которых одной из наиболее масштабных и трагичных стала депортация населения «чернодосочных» станиц Кубани и Дона в конце 1932 г. История занесения ряда казачьих станиц Северо-Кавказского края (именно в границах данного края объединялись в данное время Кубань и Дон) на «черную доску» и выселения практически всех или многих их жителей впервые была исследована Е. Н. Осколковым452, однако последствия этого большевистского деяния остаются пока менее изученным историческим сюжетом. В конце октября 1932 г. И. В. Сталин, раздраженный тем, что колхозы и единоличники Юга России медленно выполняли завышенные планы хлебозаготовок, направил в край сформированную из высших партийно-советских чиновников комиссию во главе с его верным соратником Л. М. Кагановичем. Комиссия имела целью выполнить хлебозаготовительные планы, не останавливаясь перед применением самых жестких мер.

В общем комплексе карательно-репрессивных мер, комиссия Кагановича применила и такую, как занесение ряда станиц Северо-Кавказского края на «черную доску». Выражение «занести на «черную доску» первоначально означало «публично предать позору» (в то время как занесение на «красную доску» представляло собой метод поощрения, прославления передовиков производства); это был метод морального стимулирования колхозников и колхозной администрации, нацеленный на то, чтобы путем общественного порицания заставить их лучше работать и выполнять различные государственные задания.

В литературе нередко можно встретить утверждения, что систему «черных досок» ввел в обращение первый секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) Б. П. Шеболдаев453. На самом деле это не так. Указанная практика бытовала еще в досоветский период, а затем получила распространение в 1920-х гг. В частности, в региональной прессе на Дону уже с начала 1920-х гг. нередко содержатся краткие сообщения и более пространные заметки о занесении на «черную» доску тех или иных учреждений и предприятий, не справляющихся со своими обязанностями или не выполняющих производственные планы (если же, наоборот, эти учреждения и предприятия служили образцом в работе, то в прессе помещались сообщения о занесении их на «красную» доску)454. С Шеболдаевым же «черные доски» связывают, по всей видимости, потому, что именно тогда, когда он возглавлял краевую парторганизацию, данный метод морального стимулирования рабочих и колхозников получил наиболее печальную известность. 4 ноября 1932 г. Северо-Кавказский крайком ВКП (б) принял постановление, в котором перечислялись меры по ускорению хлебозаготовок. Одной из них стало занесение на «черную доску» колхозов и станиц за «явный срыв планов по севу и хлебозаготовкам»455. Но, с подачи комиссии Кагановича, смысл выражения «занести на «черную доску» резко поменялся. Теперь «чернодосочные» станицы подвергались уже не просто позору, а вполне реальным репрессивно-карательным мерам, вершиной которых являлась депортация их жителей.

В целом, на «черную доску» были занесены 15 станиц: 13 кубанских и 2 донские. В ходе депортаций выселили почти все жителей станиц Полтавской, Медведовской, Урупской. Всего, по подсчетам Осколкова, депортации подверглись более 61,6 тыс. жителей «чернодосочных» станиц456.

Тот факт, что в «чернодосочных» станицах преобладало казачье население, которое и подверглось депортациям, не был случаен. Осколков обоснованно указывал, «что руководство партии и государства стремилось придать своим насильственным акциям в Северо-Кавказском крае антиказачий характер»457. О том, что депортация была направлена против казаков, заявил сам Каганович, который, естественно, лишь выполнял указания Сталина: «…надо, чтобы все кубанские казаки знали, как в 21 г. терских казаков переселяли, которые сопротивлялись Советской власти. Так и сейчас — мы не можем, чтобы кубанские земли, земли золотые, чтобы они не засевались, а засорялись, чтобы на них плевали, чтобы с ними не считались… мы переселим вас»458. Таким образом, в 1932 г. Москва, вразрез с официально признанной политикой классово-дифференцированного отношения к казачеству, применила огульно-массовые репрессии против казаков.

Жестокость центрального партийно-советского руководства в отношении кубанских казаков объяснялась стремлением во что бы то ни стало выполнить хлебозаготовительные планы и раз и навсегда запугать хлеборобов, чтобы они более не пытались сопротивляться мероприятиям сталинского режима; — ради этого Сталин пошел на очевидное попрание классовых принципов большевистской идеологии. Хлебозаготовки тогда, как известно, в основном выполнили. Но какие же истинные итоги крайне жестких действий сталинского руководства можно определить для населения и сельского хозяйства Кубани и Дона? Если говорить только о казачестве, то здесь, в первую очередь, стало заметно нарастание напряженности во взаимоотношениях казачьих сообществ и властей; и, во-вторых, разразился локальный кризис аграрного производства в колхозах «чернодосочных» станиц.

Казаки, естественно, восприняли депортацию жителей «чернодосочных» станиц как свидетельство осуществления «расказачивания». Эта акция Москвы никоим образом не способствовала налаживанию добрососедских отношений между властями на Юге России и казаками: она привела только к нарастанию взаимного недоверия и к росту протестных настроений в массе казачества. Показателен следующий пример, демонстрирующий всю глубину недоверия, которое казаки после депортации жителей «чернодосочных» станиц испытывали к заверениям властей о том, что они строго придерживаются классового подхода в отношении казачества. Когда в мае 1934 г. в колхозе «Социалистическое земледелие» Кущевского района Азово-Черноморского края пошли разговоры о выселении всех казаков на Север, население отреагировало немедленно. Сотрудники ОГПУ докладывали, что «отдельные колхозники» на волне слухов о выселении готовятся «к выезду из станицы, распродают имущество, заготавливают сухари и др. продукты на дорогу, вплоть до выкапывания только что посаженного картофеля»459.

В социально-экономическом плане выполнение завышенных хлебозаготовительных планов стало одной из основных причин Великого голода 1932—1933 гг. и привело к кризису аграрного производства на Северном Кавказе. Причем, в данном случае важно подчеркнуть негативные последствия не только государственного грабежа колхозов и единоличников (у которых власти забирали даже семенное зерно, чем ставили под угрозу весеннюю посевную кампанию), но также и выселение жителей «чернодосочных» станиц. Ведь в результате депортаций Северо-Кавказский край потерял минимум несколько десятков тысяч рабочих рук. Кроме того, многие сельские жители сами бежали из своих сел, станиц, хуторов, видя, что коммунисты ради выполнения хлебозаготовок не останавливаются ни перед какими репрессиями и им глубоко плевать, что будет с хлеборобами после реализации хлебозаготовительных планов. Особенно значительных масштабов бегство населения достигло на Кубани, о чем говорил на III объединенном пленуме Северо-Кавказского крайкома и крайКК ВКП (б) представитель Тимашевского района Волков: «положение такое, что сейчас в ряде колхозов людей нет. Люди текут, бегут, расползаются»460.

В итоге уже в начале 1933 г. первый секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) Шеболдаев признавал, что имеющийся в крае недосев озимых в размере 500 тыс. га «падает преимущественно на районы Кубани и примыкающие к ним»461, то есть те районы, которые пострадали от депортаций жителей «чернодосочных» станиц. Даже к исходу 1933 г. 16 районов Кубани просили краевое руководство для возмещения убыли депортированных казаков прислать не менее 32,7 тыс. человек (за счет переселенцев), что составляло 7,5% от общего числа трудоспособных жителей этих районов462.

В следующем году ситуация оставалась крайне сложной. Начальники политотделов МТС, расположенных в тех районах, где находились «чернодосочные» станицы, жаловались, что из-за выселений возник дефицит рабочей силы, и просили краевое руководство изыскать для них новых работников. Так, начальник политотдела Ленинградской МТС Лапшин сообщал краевому руководству в июне 1934 г., что на подчиненной ему территории, где насчитывалось 16 колхозов, «раньше было 30 000 населения, [а] сейчас имеется 19 000», и просил «дать мне помощь людскими силами из Ростова, в порядке шефства, хотя бы 500 человек»463. Понятно, почему в колхозах Ленинградской МТС наблюдалась такая резкая убыль населения. Ведь станица Ленинградская — это бывшая станица Уманская, из которой было выслано не менее 6 тыс. человек, плюс к этому неустановленное количество колхозников и единоличников, высланных из близлежащих к станице хуторов или бежавших оттуда (помимо Уманской, переименованной в Ленинградскую, переименованию подверглись кубанские станицы Полтавская и Урупская: первая стала Красноармейской, вторая — Советской).

Тогда же начальник политотдела Отрадо-Кубанской МТС Саенко докладывал в краевой центр, что ему для прополки не хватает 1,8 тыс. человек, а при этом на колхозах висела обязанность выделить для местных совхозов 750 человек. Отмечая, что «при таком положении выполнить все правила агротехники по обработки почвы, уборке, молотьбе, а также количественно справиться со всеми сельскохозяйственными работами будет чрезвычайно трудно», Саенко просил вышестоящее руководство «завезти в колхозы района деятельности МТС трудоспособных колхозников за счет переселенцев не менее 1 500 человек» и освободить коллективные хозяйства от обязанности изыскать для совхозов 750 работников464.

О негативных последствиях инициированных Москвой антиказачьих акций говорили даже власти новообразованного Северо-Кавказского края, относительно слабо пострадавшего от борьбы с «кулацким саботажем хлебозаготовок» (хотя к нему отошел ряд кубанских казачьих станиц). Представители местного руководства рассуждали на II пленуме крайкома ВКП (б) в июне 1934 г.: «как в таких казачьих станицах, как Невинка, утекает рабочая сила. Это началось с момента ломки саботажа. Часть [казаков] выбыла, часть выслали, часть разбежалась сама, и последнее время накануне окончания прошлого года у нас начался отход последних остатков из бывших репрессивных хозяйств на разные работы — на шерстомойку, на железную дорогу», на другие местные предприятия, в совхозы и т. д. В итоге, констатировали представители власти, в колхозах Невинномысского района катастрофически не хватает рабочих рук, и «мы вынуждены будем прибегать к помощи посторонней рабочей силы, пусть это будут колхозники, пусть это будут единоличники, но мы обязаны убрать весь хлеб до единого зерна»465.

Для устранения дефицита рабочей силы, образовавшейся после депортаций жителей казачьих «чернодосочных» станиц, краевое руководство Юга России попыталось организовать переселение сюда колхозников с территории Ставрополья и «северных крестьянских районов края»466. Но за счет внутрикраевых ресурсов покрыть убыль казачьего населения в кратчайшие сроки, то есть до весенней посевной кампании 1933 г., не представлялось возможным. Поэтому было срочно организовано переселение в Северо-Кавказский край демобилизованных красноармейцев, которые расценивались как резерв для создания наиболее дисциплинированных, сознательных и трудолюбивых кадров колхозников.

Надо сказать, что данная акция не являлась совершенно новой для Юга России. Красноармейцы, часть из которых была родом из центральных и северных регионов РСФСР, расселялись на территории кубанского Черноморья еще с 1931 г.467 (опять-таки возмещая убыль населения, образовавшуюся здесь в результате депортации свыше 9 тыс. «кулацких» хозяйств в начале этого года). Так, уже в июне 1931 г. Сочинский райком ВКП (б) рассматривал хозяйственные вопросы, связанные с организацией «красноармейской коммуны», а командированный в район военный комиссар 5 кавалерийский дивизии СКВО Амалин констатировал неудовлетворительные темпы строительства (в частности, он констатировал, что, если строительные работы будут и далее продолжаться черепашьими темпами, то к середине сентября запланированные 200 красноармейских «семейств» не смогут вселиться)468. В целом, к весне 1934 г., в причерноморских районах Кубани (Анапском, Геленджикском, Новороссийском, Сочинском, Туапсинском, Шапсугском), за счет красноармейцев-переселенцев организовали 14 коллективных хозяйств469. По данным статистических органов Краснодарского края, в красноармейских колхозах Черноморья к 1 января 1939 г. насчитывалось 428 семейств470.

Но масштабы переселения красноармейцев в колхозы Юга России в 1933 г. были намного значительнее, чем в 1931 г., и размеры помощи, оказываемой переселенцам государством и местными органами власти — тоже471. Уже к середине февраля 1933 г. первые контингенты красноармейцев (около 20 тыс.) прибыли в «чернодосочные» станицы472, увидев здесь тяжелейшие последствия «борьбы с саботажем»: разрушенные дома, поля, заросшие сорняками, изломанный сельхозинвентарь473.

Преимущественно красноармейцы переселялись из Ленинградского, Белорусского, Московского и других центральных и северо-западных военных округов, а также с Украины (П. Кофанов в своей книге «Стансовет» писал, что в станицу Полтавскую прибыли люди «с дальнего севера, из Белоруссии, Западной области, с Урала, из Горьковского края и Казахстана, Башкирии»474). Небольшие группы красноармейцев прибыли в «чернодосочные» станицы из Закавказья и непосредственно из Северо-Кавказского военного округа.

Большинство красноармейцев до службы работали в аграрной сфере, что было немаловажно для устройства их на новом месте жительства и работы (нередко представители власти стремились сразу установить, кто из переселенцев имеет отношение к сельскому хозяйству, а кто — нет; ведь горожане чаще всего уезжали обратно, лишь только увидев «прелести» разоренных большевиками кубанских станиц). Переселенцы, правда, в большинстве своем не представляли специфики природно-климатических условий Кубани и особенностей сельхозпроизводства в данном регионе, поскольку являлись уроженцами иных областей и краев. Поэтому, чтобы переселенцы лучше представляли себе, в каких условиях им придется работать, на станции Батайск организовали специальную сельскохозяйственную выставку, которую посетили до 80% глав семей и до 30% членов семей красноармейцев475 (Батайск был выбран по той причине, что он являлся приемно-распределительным пунктом для эшелонов с переселенцами: все они прибывали сюда, и здесь же распределялись по направлениям мест вселения).

К 10 апреля 1934 г. в Азово-Черноморском крае, преимущественно на Кубани, насчитывалось около 48,2 тыс. красноармейцев-переселенцев и членов их семей (еще в январе 1934 г. Северо-Кавказский край был реорганизован: из него выделили Азово-Черноморский край, в границах которого объединились Дон и Кубань, а Ставрополье, Терек и национальные автономии остались в границах сильно уменьшившегося Северо-Кавказского края). В новообразованный Северо-Кавказский край отправилось лишь 572 красноармейца, поскольку депортации населения из «чернодосочных» станиц здесь не производилось. Из красноармейцев в Азово-Черноморском крае было сформировано 200 производственных бригад, которые рекомендовалось не смешивать с бригадами из местных жителей. На 5 октября 1934 г. в Азово-Черноморском крае насчитывалось уже около 62,2 тыс. переселенцев476.

Отчасти переселение демобилизованных красноармейцев в казачьи «чернодосочные» станицы способствовало ослаблению дефицита рабочих рук и оказало определенное позитивное влияние на состояние колхозного производства Кубани. Однако из-за слабого снабжения, непривычных природно-климатических условий, повлекших массовую заболеваемость переселенцев малярией, а также из-за враждебности местного казачьего населения (воспринявшего демобилизованных красноармейцев как пособников сталинского режима и захватчиков) значительная часть красноармейцев, — примерно 30% к осени 1934 г. — вернулась обратно на родину477. Полностью исправить тяжелейшие последствия антиказачьих акций периода борьбы с «кулацким саботажем» переселение демобилизованных красноармейцев оказалось неспособно. Признавая этот свершившийся факт, Азово-Черноморский крайком ВКП (б) уже в апреле 1934 г. принял решение о дополнительном расселении в крае еще 20 тыс. колхозных семей из других регионов Советского Союза478.

Итак, осуществленная сталинским режимом в конце 1932 г. депортация жителей «чернодосочных» станиц, принявшая отчетливо выраженный антиказачий характер, крайне негативно отразилась на сельском хозяйстве Кубани и Дона, усилив и без того тяжелые последствия коллективизации. Необоснованные репрессии против жителей «чернодосочных» станиц привели к тяжелейшим общественно-политическим и социально-экономическим последствиям, которые выразились в локальном кризисе аграрного производства (прежде всего, на Кубани) и обострении взаимного недоверия между значительной частью южно-российского казачества и властью.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   47   48   49   50   51   52   53   54   ...   97


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница