Сборник научных статей участников Международного круглого стола журнала «Власть» иИнститута социологии ран



страница43/97
Дата10.05.2018
Размер5.06 Mb.
ТипСборник
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   ...   97
Библиография
А. Н. Медушевский
ПРАВО И СПРАВЕДЛИВОСТЬ:

АЛЬТЕРНАТИВЫ РЕШЕНИЯ АГРАРНОГО ВОПРОСА

В ПРЕДРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ
Понятие «аграрный вопрос» есть теоретическая конструкция, выражающая кризис традиционного общества в условиях модернизации и развития рыночных отношений. Различные подходы не одинаково интерпретировали смысл «аграрного вопроса»334. В предшествующей советской историографии содержание аграрного вопроса в широком смысле усматривалось в классовом конфликте по поводу земельной собственности и связанной с этим социальной борьбе335. В узком смысле оно сводилось к вопросу о методах устранения докапиталистических отношений в сельском хозяйстве. Соответственно решение аграрного вопроса виделось в революции — экспроприации земельной собственности с последующим ее переделом или национализацией. Для предшествующей историографии вопрос о причинах революции был очевиден — в нерешенности аграрного вопроса, ограниченности реформаторского потенциала бюрократии, связанной с этим экономической деградации общества и социальной (классовой) поляризации. Схематично данная концепция выражалась в следующих тезисах: реформа 1861 г. породила аграрный вопрос, он в свою очередь — революцию 1905—1907 гг., а та стала репетицией революции 1917 г. Однако вывод о предопределенности срыва той модели модернизации, которая была создана реформой 1861 г. и последующими либеральными преобразованиями — нуждается в дополнительной проверке и критическом анализе, особенно, с учетом его идеологического подтекста (представления о неизбежности и закономерности большевистской революции). В настоящее время наметился отход от этой жесткой позиции, однако поиск новых подходов ведется, как правило, с использованием привычных категорий политической экономии и классовой теории336. Даже последовательные противники традиционных подходов полемизируют с ними в основном с позиций концепции экономического детерминизма.

Основательность этого объяснения справедливо ставится под вопрос в современной историографии. Прежде всего, проблема аграрного вопроса — шире его экономической составляющей и включает серьезный социально-психологический компонент. Радикальное сомнение в легитимности традиционных форм земельной собственности практически неизбежно возникает при переходе от аграрного общества (с его уравнительными ценностями) к индустриальному (с господствующими ценностями утилитаризма, экономической эффективности и индивидуализма). Так возникает фундаментальное противоречие представлений основной массы населения о справедливости и права, фиксирующего новые формы частноправовых экономических отношений. Конфликт свободы и равенства в подобной ситуации может обернуться предпочтением последней первой (что и составляет основу коммунистической утопии). Далее, роль экономической составляющей конфликта представляется явно преувеличенной в предшествующей историографии, наивно полагавшей, что с помощью расчета величины посевов или количества лошадей в крестьянском хозяйстве можно вычислить степень социального напряжения в обществе. В известном смысле экономическая детерминанта поведения — такая же абстракция как формула счастья. Она не является единой для разных эпох и стран: то, что считается богатством (и вызывает зависть) в одной системе социальных отношений оказывается едва ли не бедностью в другой (напр., зажиточный крестьянин в России показался бы средним или даже бедным в Германии). Экономическая дифференциация, следовательно, становится вызовом социальной стабильности не тогда, когда она реально возникает (поскольку в той или иной форме она существовала на протяжении всей истории человеческой цивилизации), но лишь с того момента, когда начинает рассматриваться значительной частью общества как несправедливая и аморальная. Наконец, фактор экономического угнетения может реализовать свой деструктивный потенциал лишь при одном условии — слабости государственной власти. Одни и те же формы аграрного протеста в период революции 1905—1907 гг. и в период коллективизации 1928—1933 гг., как показано в современной литературе (вплоть до сравнения на уровне отдельных деревень и даже крестьян, участвовавших в выступлениях обоих периодов) — имели совершенно различные следствия: в первом случае они вели к дестабилизации политической системы, во втором — к ее укреплению.

Возможна, однако, другая интерпретации аграрного вопроса, выдвинутая нами — как осознания обществом легитимности прав на владение землей. Там, где осознается несправедливость системы распределения земельных ресурсов (независимо от реальной ситуации в экономике страны), аграрный вопрос существует. Там, где такое осознание отсутствует в широком массовом сознании (а не только представлениях мыслителей), его (во всяком случае, как социального феномена) нет, даже при наличии экономически неэффективной и политически необоснованной правовой системы земельной собственности337. Возможным становится объяснить и другие важные противоречия, с которыми столкнулась предшествующая историография: почему аграрный вопрос не возникал в древности, но проявился в Новое время? Почему одна и та же программа его решения на одном этапе исторического развития отвергается, казалось бы, навсегда, на другом вновь становится востребованной и находит практическую реализацию? Почему использование одной и той же программы дает неодинаковый результат в разных странах при сходстве их аграрных институтов или, наоборот, почему один и тот же результат возникает независимо от различия исходных условий? Наконец, почему одни страны были ввергнуты в пучину аграрной революции, а другие решили эту проблему путем реформ?

Вопрос о соотношении права и справедливости, ключевой для всех эпох социальных трансформаций, вызвал к жизни три направления русской философии права начала ХХ в., оказавших несомненное влияние на мировое конституционно-правовое развитие: этическая (деонтологическая) теория, психологическая теория права и социологическая теория права. Первое направление (определявшееся как «возрождение естественного права») — противопоставляло нравственный идеал и позитивное право. К этому направлению, наиболее видным представителем которого стал П. И. Новгородцев, принадлежали или разделяли его идеи другие крупные русские юристы начала ХХ в. — В. М. Гессен, И. А. Покровский, князья С. Н. и Е. Н. Трубецкие. Опираясь на философию неокантианства, данное направление стремилось переосмыслить существующее (позитивное) право с позиций высокого нравственного идеала, противопоставить сущему — должное (идеал справедливости), действующей правовой системе русского самодержавия — концепцию либеральных правовых реформ. Задачу философии права Новгородцев усматривал в том, чтобы «оценивать факты существующего с этической точки зрения», что позволяло «критически отнестись к действительности и оценить ее с точки зрения идеала», выдвинуть «этический критицизм, в котором и состоит самая сущность естественного права»338. Это направление наиболее близко современным деонтологическим трактовкам права, ставшим основой современной (сформировавшейся после Второй мировой войны) доктрины прав человека, положенной в основу Всеобщей декларации прав человека (1948 г.), всех международно-правовых актов в этой области и национальных конституций, признающих их верховенство339. Современное решение проблемы отношения права и справедливости определяет защиту прав личности как безусловной ценности, отказ от правового нигилизма революционных партий и методов терроризма, практику конституционного правосудия340.

Второе направление — психологическая теория — решало проблему соотношения права и нравственности путем отождествления права и человеческой психики. Данная трактовка права, представленная в учении Л. И. Петражицкого, усматривала причину кризиса права начала ХХ в. в утрате баланса позитивного и интуитивного права, конфликт которых в перспективе мог вести к революционному разрушению существующего правового строя во имя деструктивной идеи абстрактной социальной справедливости (или «равенства»)341. Психологический подход, вызвавший острую критику со стороны традиционной позитивистской юриспруденции, оказался, однако, чрезвычайно перспективен для создания основ современной социологии и антропологии права: он позволял увидеть проблему там, где традиционная юриспруденция видела решение, напр., объяснить ситуацию превращения антиправовых феноменов в правовые (как это в действительности и произошло в России в октябре 1917 г.) и наоборот, существование и взаимодействие различных типов правосознания в одном обществе, ответить на вопросы о причинах правового дуализма, природе правового нигилизма, социальных факторах, затрудняющих рецепцию римского и западного права в России, сконструировать технологии направленной правовой модернизации и политики права в обществах традиционного и переходного типа342.

Третье направление — социологическая школа права — рассматривало социальные факторы развития права, интерпретируя его как разграничение интересов или их социальную защиту. Смысл права основатели данного направления (Н. М. Коркунов, С. А. Муромцев и Г. Ф. Шершеневич) усматривали в защите индивидуализма, личных прав и свободы творчества. Отстаивая либеральную программу общественного переустройства, они подчеркивали значение государственной власти как инструмента модернизации, осуществляемой через право и административные институты. Ученик Р. фон Иеринга, Муромцев сформулировал основы российской социологической школы права: дал целостное определение права как «социальной защиты» и реализации общественных интересов, обосновал разделение догмы права, истории и политики права, подчеркивая значение социальных аспектов права и самостоятельную роль судебной практики343. В общественной деятельности он последовательно отстаивал идеал правового государства и необходимость борьбы за право, выступая как правозащитник, парламентарий и автор одного из важных либеральных конституционных проектов344. Проект Муромцева представлял собой своего рода первую российскую хартию прав человека, создавал теоретическую и политическую основу конституционно-демократического движения в России, оказавшегося наиболее подготовленным к введению институтов гражданского права, парламентаризма и народного представительства в ходе конституционной революции 1905—1907 гг.

В рамках рассмотренных теоретических направлений намечены те ключевые параметры, которые составляют предмет дебатов в современной науке: идея распределительной справедливости (выдвигающая на первый план концепцию равенства возможностей при формулировании правового порядка)345; идея легалистской справедливости (подчеркивающая приоритет норм действующего позитивного права перед абстрактными нравственными нормами)346 и идея комбинирования позитивного права и традиций правосознания данного общества как основы справедливости347. Последняя концепция выводит проблему на более широкий уровень взаимодействия права, этических представлений общества и исторической традиции их взаимодействия и применения на практике. В этой перспективе решаются вопросы отношения права и нравственности в различных обществах на стадии их радикальных изменений, выработки публичных прав и субъективных публичных прав как антитезы государственному произволу в новое и новейшее время, наконец, вопросы защиты прав, в частности — права на акты гражданского неповиновения в случае нарушения государством (политической властью) тех прав индивида, которые закреплены в конституции или предполагаются существующими изначально в силу природы вещей. Центральной проблемой при такой постановке вопроса оказывается легитимность форм землевладения и землепользования. Легитимность (или нелегитимность) собственности определяется тремя измерениями — порядком ее распределения в обществе, способами ее приобретения в прошлом и средствами ее защиты в настоящем.

Одно из этих измерений — представления общества о справедливом или несправедливом порядке распределения собственности — определяется во многом статусом права собственности в общественном сознании. Вопрос о том, является ли право собственности фундаментальным и естественным правом (наряду с высшими ценностями демократического общества и другими основными конституционными правами как жизнь, свобода и личная безопасность) или, напротив, приобретенным правом, заслуживающим меньшей правовой защиты — остается предметом острой дискуссии в современной правовой литературе (напр., в связи с принятием демократической конституции Южно-Африканской республики 1996 г.). Ключевая проблема — как совместить свободу и равенство стартовых условий при распределении земельных ресурсов и до какой степени государство вправе вмешиваться в эти процессы?

В проектах, разрабатывавшихся в ходе реформы 1861 г, представлено 3 основных концепции.

1) Личное освобождение крестьян без земли — предоставлении крепостным личной свободы с одновременным лишением их прав собственности на землю. В свою очередь реализация данной модели аграрной реформы могла производиться в более жесткой и мягкой форме — единовременно или быть растянутой во времени (крестьяне сохраняли возможность пользоваться землей за определенные повинности с последующим превращением в наемных рабочих). Данный вариант, опиравшийся на опыт Англии, являлся наиболее рациональным с экономической точки зрения (быстрое экономическое расслоение крестьян и вовлечение земли в коммерческий оборот), однако был отвергнут по политическим причинам (он влек острые социальные конфликты и появление классического пролетариата).

2) Освобождение крестьян с параллельной организацией их перемещения на новые государственные земли за счет государства: крестьяне получали возможность стать собственниками земли, однако, ценой перемещения из центральных районов на окраины. Данный вариант, приемлемый с экономической точки зрения и способный, в частности, решить потенциальную проблему аграрного перенаселения, актуализировался в период столыпинских реформ, но был, однако, отвергнут в 1861 г. с финансовой и административно-полицейской точек зрения.

3) Освобождение крестьян с землей, включая помещичьи земли, с предоставлением владельцам равноценного возмещения. Это была та наиболее рациональная формула решения аграрного вопроса, которая впоследствии была положена в основу многочисленных реформ в развивающихся странах (Индия, Япония, некоторые страны Латинской Америки). В России ее отстаивала в своей программе Конституционно-демократическая партия, выдвигавшая идею перераспределения земельных ресурсов с гарантией имущественных прав землевладельцев (проект Конституционно-демократической партии)348.

В данной неолиберальной модели прослеживается выработка формулы социальных функций права и социального государства с целью конституционного решения аграрного вопроса349. Теоретически данная формула способна найти правовой компромисс противоположных интересов социальных слоев традиционного общества — крестьян и помещиков при посредничестве государственной власти. Проблема этого решения, однако, заключалась в том, что считать «равноценным возмещением» стоимости земли прежним владельцам — стоимость земли на момент осуществления реформы, рыночную стоимость земли после ее включения в полноценный коммерческий оборот или, наконец, цену земли, назначаемую самим государством. Таким образом, конфликт по вопросу распределения земли трансформируется в конфликт по вопросу о ее стоимости. В результате Редакционные комиссии вынуждены были отвергнуть и это решение, признанное нереализуемым единовременно с финансовой точки зрения (отсутствие средств у государства для выплаты помещикам компенсации по рыночной цене земли).

Общим результатом дебатов в 1861 г. стала компромиссная формула — освобождения крестьян с землей, осуществляемое, однако, не в виде единовременного акта, но процесса, растянутого во времени. Данный компромисс потребовал и другой важной уступки традиционализму — сохранения крестьянской общины, представлявшей собой фискально-административный институт, исторически являвшийся основным инструментом контроля государства над крестьянским населением. Сохранение общины, следовательно, не результат ошибки реформаторов (как думают некоторые современные критики реформы), но вынужденная мера, вытекающая из принятой концепции решения крестьянского вопроса. Формула освобождения с землей (как компромисс принципов свободы и равенства в переходный период) приобрела официальный характер фактически до начала дискуссии: объем реформы фиксировался уже в рескриптах и утвержденном царем журнале Главного комитета от 4 декабря 1858 г., где предусматривались направления решения по стратегическим вопросам: от упразднения личного крепостного права и отношений собственности на землю до устройства самостоятельного мирского управления в крестьянских обществах, предоставления им средств для приобретения в собственность (с согласия владельцев) отведенной в надел земли350.

Другое измерение легитимности — историческое обоснование прав собственности на землю, связанное с вопросом о времени (исторической давности) и характере (правовом или неправовом) ее приобретения различными социальными группами. Незыблемость права собственности на землю основана обычно на исторической давности ее приобретения — укорененном в сознании представлении том, что человек впервые поселился на ней. В условиях аграрных конфликтов этот мотив приобретает особенно сильное звучание. Поскольку крепостное право являлось древним институтом, происхождение которого не имело зафиксированного юридического характера (о чем свидетельствовали споры об указном и безуказном закрепощении), это открывало возможность диаметрально противоположных юридических формул его интерпретации. В полемике с В. И. Сергеевичем, отстаивавшим указную теорию, В. О. Ключевский при объяснении возникновения крепостного права исходил не из публичного, а из частного права, полагая, что крепостные правовые отношения возникли не путем государственного принуждения (или не главным образом через него), а путем договорных сделок между владельцами земли — помещиком и крестьянами. Отсюда он делал вывод, что «крепостное право в России было создано не государством, а только с участием государства: последнему принадлежали не основания права, а его границы»351. Отмена крепостного права также не является делом исключительно государства — оно лишь отвечает назревшим потребностям социального развития. Обращение ко второй формуле становилось юридической основой либеральных реформ: освобождения крестьян с землей, установления их права на нее путем компромисса с аналогичным правом помещика (уставные грамоты), наконец, перехода к практической реализации реформы.

В этом контексте информативен поиск русской правовой мыслью XVIII — первой половины XIX вв. оптимальной формулы решения крестьянского вопроса — изменения той исходной конструкции соединения земли и власти в рамках крепостного права, которая составляла сердцевину служилого государства вплоть до начала его реформирования. Направления этого реформирования представлены были впервые вполне определенно проектами Уложенных Комиссий XVIII в., в частности — выдвижением полярных концепций решения крестьянского вопроса в Екатерининской Уложенной комиссии 1767 г.352. Другая теоретическая конструкция — связана с проектами введения наследственной аренды на землю для крестьян (А. Я. Поленова)353, которая определила контуры последующих реформационных инициатив (М. М. Сперанского и Н. С. Мордвинова)354 и далее — движение вплоть до реформы государственных крестьян П. Д. Киселева)355. Ее появление ознаменовало поиск выхода из жесткой формулы регулярного петровского государства, связывавшей два основных сословия крестьян и дворян между собой во имя выполнения служебной функции государству. В этой логике не случайно появление идеи постепенного освобождения крепостных с сохранением традиционных форм землевладения — наделения крестьян землей с сохранением длительного переходного периода и традиционных общинных институтов. В проектах кануна реформы 1861 г. представлены с этих позиций пути освобождения крестьян, оказавшие реальное влияние на ход и результаты Крестьянской реформы356. Это, далее, — проекты либеральных сторонников реформы (прежде всего проект К. Д. Кавелина и его реализация в ходе Крестьянской реформы)357, проекты дворянских комитетов, история их рассмотрения в Редакционных комиссиях358.

В ходе реформы принципиальное значение получила дискуссия об историческом содержании крепостного права кануна его отмены: означает ли оно крепость крестьянина помещику (в этом случае оно становилось тождественно пониманию рабства в римском праве) или крепость крестьянина земле (в этом случае крестьянин выступал теоретически как свободный человек, имевший право на землю). Второй вариант ответа был положен в основу рабочей концепции реформаторов. Разведение юридических понятий «рабства» и «крепостничества» (при их фактической близости для ряда эпох европейской и российской истории) в принципе выступает как инструмент легитимации эмансипации крестьянства в разных странах вплоть до современности (данная аргументация присутствует в сочинениях американских аболиционистов, дебатах аграрных реформ послевоенной Японии, Индии, ЮАР, стран Латинской Америки)359. Во всех случаях подобных преобразований решающим фактором инициирования реформ становились не экономические аргументы (в ряде случаев сохранение форм зависимости сохраняло на момент начала изменений определенную хозяйственную рациональность) и не демографические (поскольку численность крепостного населения могла уменьшаться эволюционным путем360), а именно моральные и философско-правовые аргументы.

Третье измерение — способы защиты права собственности, — выявляет ситуацию правового дуализма: сосуществования в одной правовой системе двух различных видов права. В России, начиная с Петра Великого и особенно после либеральных реформ 1860-х гг., возник и сохранялся до революции 1917 г. феномен правового дуализма: он состоял в параллельном существовании двух правовых систем. С одной стороны — вполне рациональной системы позитивных правовых норм, которые были в значительной мере заимствованы из европейских кодексов, прежде всего Кодекса Наполеона, а позднее также Германского гражданского уложения, вполне соответствовали представлениям о гражданском обществе и частной собственности, с другой — особой сферы неписаного крестьянского права (охватывавшего подавляющую часть населения страны) с его архаичными аграрными представлениями о справедливости, приоритете коллективного начала над личным, отрицанием индивидуальной собственности. Если первая правовая система отражала западные представления и насаждалась государством в интересах модернизации страны, то вторая, в общем, соответствовала традиционным порядкам крестьянской общины с ее неподвижностью, коллективизмом и уравнительно-распределительными принципами трудовой этики, радикально отторгавшими принципы рыночной экономики и индивидуального вклада.

Ситуация правового дуализма в пореформенной России получала различные интерпретации: одни исследователи полагали, что она отражает существование двух полноценных и конкурентоспособных правовых систем; другие — что эти две системы неравноценны и следует говорить скорее о соотношении двух видов права (писаного и обычного); третьи — что имеет место противоречие позитивного права и факта361. Исходя из этого выдвигалось три концепции разрешения вопроса — революционно-популистская, демагогически противопоставлявшая право сельской общины как более «справедливое» — «несправедливому» государственному праву (различные аграрно-коммунистические доктрины); формально-юридическая, усматривавшая преодоление дуализма в распространении сферы действия гражданского права на обычное крестьянское право (проект Гражданского Уложения Российской империи)362 и практически-государственная, усматривавшая решение вопроса в преобразовании фактических отношений в соответствии с позитивным правом. Данная позиция получила теоретическое обоснование в концепции аграрной реформы графа С. Ю. Витте. Согласно его точке зрения, сохранение уравнительного общинного землепользования и системы обычного крестьянского права отнюдь не вытекает из Положений 1861 г. и противоречит духу решений Редакционных комиссий363. Готовя освобождение крестьян, они исходили из принципа распространения на них всей системы гражданского права (отраженной в 1 части Х тома Свода законов), но допускали определенные изъятия из общегражданских прав для определенных категорий крестьян или категорий прав (в области семейного или наследственного права крестьян), предоставляя крестьянам руководствоваться своими обычаями лишь в качестве дополнительного источника права. В дальнейшем, однако, в результате принятия новой юридической доктрины, происходит подмена этой аутентичной интерпретации крестьянских обычаев как вспомогательного источника права его интерпретацией как едва ли не единственного, в силу чего оно получает чрезвычайно расширительную трактовку.

Эта теоретическая позиция была положена фактически в основу аграрной реформы П. А. Столыпина (Указ 9 ноября 1906 г.), суть которой состояла в ликвидации правового дуализма, т. е. в приведении нормы и факта в соответствие друг с другом — распространении действующего гражданского права на все население страны, предоставлении крестьянам права беспрепятственного выхода из общины со всеми ее ограничениями, поощрении государством индивидуальной трудовой деятельности364. Легитимированная как продолжение принципов 1861 г., столыпинская реформа отстаивала институт частной собственности на землю, причем делала это даже более последовательно, чем либеральные партии. Однако в условиях сохранения помещичьей и государственной собственности на землю, данная реформа фиксировала исторически сложившийся порядок распределения земли: не ставила (подобно ряду проектов 1861 г. и проектов кадетской партии) вопроса об отчуждении земли аристократии за равноценную компенсацию имущественных прав, а следовательно, сталкивалась с сохранением дилеммы эффективного разрешения проблемы справедливости в традиционном обществе — конфликта двух фундаментальных прав — свободы и равенства в условиях ускоренной модернизации.

Данная социальная реальность совершенно по иному (чем ранее, до появления «аграрного вопроса» как социального феномена) ставит проблему легитимности государства в обеспечении и трансформации отношений поземельной собственности. Либеральный принцип защиты прав собственника, с одной стороны, и необходимость жесткого (и подчас граничащего с правовым волюнтаризмом) регулирования отношений собственности в условиях социальных преобразований (аграрных реформ), с другой — центральное противоречие, с которым столкнулось демократическое общество в начале ХХ в. Данная постановка вопроса позволяет сравнить два варианта модернизации — путем «революции снизу» (реализовавшейся в России, Китае, Мексике) и «революции сверху» в других странах ХХ в., позволившей избежать конвульсивного революционного взрыва. Механизм процесса реформы состоял в следующем: отмена структур старого режима была проведена не через экстенсивное применение массового или военного насилия, а главным образом политическими средствами; изменения проводились не путем радикальной ломки, а путем ряда последовательных и ограниченных нововведений, сочетания бюрократического контроля для отмены власти консерваторов и манипулирования умеренными элементами для обеспечения поддержки более радикальных преобразований. Реформы такого рода актуализируют проблему демократического цезаризма в котором исследователи справедливо усматривали главное препятствие программе революционного радикализма. Бонапартизм повсюду воспринимался как альтернатива революции большевистского типа: идеологии коммунизма он противопоставлял национализм; революции — реформы сверху; классовому расколу — единство общества (на основе патриотизма); коллективизму — сохранение частной собственности; социальной анархии — сильное государство.

Режимы данного типа, прообразом которых были политические системы Наполеона III, Бисмарка и Столыпина в Европе, становились реальной альтернативой стратегии Коминтерна в других регионах мира. В ХХ в. они были представлены Кемалем в Турции, Чан Кайши в Китае, отчасти авторитарными военными режимами в Южной Европе, Японии и Латинской Америке (при всей условности интерпретации их как бонапартистских). В данном контексте такие реформаторы как Бисмарк, а позднее Карранса, Кемаль показали, каким образом радикальные социальные и аграрные реформы выступают эффективной альтернативой революционной модели образца 1905 г. «Революция сверху», которую в России планировал Столыпин, продемонстрировала в сравнительной перспективе значительно более конструктивные правовые возможности решения аграрного вопроса, нежели революционная модель, основанная на наивных представлениях масс об уравнительной справедливости, но ведущая к ретрадиционализации общества и фактически отказу от полноценной аграрной модернизации.

Выход из этого противоречия возможен по линии создания таких технологий проведения аграрных реформ, которые ставят целью полноценную правовую модернизацию традиционного аграрного общества, но демонстрируют при этом внимание к исторически сформировавшимся представлениям о справедливости365.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   ...   97


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница