Сборник научных статей участников Международного круглого стола журнала «Власть» иИнститута социологии ран



страница42/97
Дата10.05.2018
Размер5.06 Mb.
ТипСборник
1   ...   38   39   40   41   42   43   44   45   ...   97
Библиография
Д. И. Люкшин
ПРИШЕСТВИЕ ВЕЛИКОГО НЕЗНАКОМЦА:

ПРОВИНЦИАЛЬНОЕ НАЧАЛЬСТВО

И КРЕСТЬЯНСКИЕ СООБЩЕСТВА

НАКАНУНЕ ОБЩИННОЙ РЕВОЛЮЦИИ
Взаимоотношения крестьянства и власти в России — один из наиболее драматических сюжетов истории нашей едва ли не до последнего времени остававшийся в тени классовых битв, разворачивавшихся на поле отечественной историографии — и по сей день остается неудобной темой для историков: явная нехватка прямых источников, высокая степень местной специфики и слабая укорененность социально-бытовых сюжетов в этацентристском дискурсе русской истории могут служить извинением для подмастерьев Клио, не испытывающих особого желания углубляться в особую ауру сельского мира, демонстрирующего неизменную косность и антимодернизаторские интенции. Собственно говоря, единственной причиной, побуждающей ворошить угли общинной революции, остается та роль, которую российское крестьянство играло в начале ХХ в. в жизни страны. Полнеба закрывающая, исполинская фигура мужика, выступающего под маской Великого незнакомца, завораживает, притягивая взоры многих поколений прорицателей о прошлом.

Русская смута, коллизиями которой был отмечен распад имперской государственности России, примечательна в первую очередь крестьянскими бунтами в сравнении с которыми «пугачевщина», казалась едва ли не невинным развлечением. По-другому и быть не могло — крестьяне в начале ХХ в. составляли не менее 80% населения страны306; в историософском смысле именно их выбор должен был определить дальнейшую судьбу России.

Современные исследования крестьянства дают основание полагать, что оно было не приспособлено для бытования в рамках индустриального общества, формирование анклавов которого в недрах российского социума оказалось инициировано вестернизированными носителями русской государственности (вотчинной по природе), хотя бы и против их желания. В середине XIX в. стало очевидно: модернизация обусловила деформацию традиционной структуры российского общества, в ходе которой патриархальное крестьянство оказалось «ненужным» классом для представителей новой России.

Проблема заключалась в том, что крестьянская масса по-прежнему оставалась основным источником налогов, экспортной продукции и производителем продовольствия. Других источников дохода у правительства не было. Впервые взглянув на крестьян «как на рабов» еще в середине XVIII в. (С. Ф. Платонов), российское государство не прекращало затем наступления на их личные и имущественные права. Такой подход, хотя и не соответствовал ни фактическому положению крестьян, ни той заинтересованности, какую само правительство обнаруживало в ресурсах, доставляемых сельскими обществами, позволял, тем не менее, в житейской, — а главное в административной, — практике экстраполировать на крестьянство признаки холопьего состояния. Впрочем, до тех пор пока архитектура социального пространства являлась продуктом структур повседневности, а население удовлетворяло государственные нужды, правительство избегало вмешательства в дела сельских общин. Но уже во второй половине XIX в. предпринятая коронными модернизаторами попытка поживиться в деревне, вынудила формализовать социальный статус мелких сельскохозяйственных производителей. В результате вскрылась асимметрия в конструкции российской моральной экономики — существенное расхождение между действительным социально-правовым положением крестьян и их представлениями о том, как это должно выглядеть «по справедливости».

Многовековая практика выживания породила сложную систему технологических и социальных практик, обеспечивавших наиболее комфортные условия жизни членов крестьянских сообществ. Они несколько различались в зависимости от климатических и природных характеристик, медленно трансформировались с течением времени, но общая их цель оставалась неизменной: обеспечение физиологического существования как можно большего числа членов крестьянского мира и воспроизводство его структуры. Данный стиль жизни (Дж. Скотт назвал его «этикой выживания») способствовал выработке у членов крестьянских обществ соответствующего мировидения и оригинальных представлений о том каким образом должны строиться отношения крестьян с внешним по отношению к общине миром, то есть как раз то, что в современном крестьяноведении называется «моральной экономикой» крестьянства.

После «Великих реформ» второй половины XIX в. деревенская структура испытывала разной степени интенсивности натиск со стороны государства и поддерживаемого им индустриального производства, однако ленинская оценка уровня капиталистической модернизации307 оказалась явно завышенной. Традиционные «структуры материальной жизни» (Ф. Бродель) в начале ХХ в. продолжали доминировать в большинстве российских губерний. Наименьшее воздействие модернизаторские усилия правительства оказали на российскую глубинку и в частности Поволжье — регион, в котором проживало около 6% населения империи308.

Поволжский район может служить уменьшенной копией общероссийских коллизий. Оставаясь полиэтничным и поликонфессиональным, он испытывал воздействие общих для страны процессов. Волга и прилегающие районы были включены в состав Московского царства в XVI в. и колонизированы в течение второй половины XVI — начала XVII вв. Наличие свободных пространств и лучшие, в сравнении с подмосковными, климатические условия и качество почвы позволили распространить на Поволжье сложившиеся хозяйственные приемы русского крестьянства и даже повысить их эффективность хозяйствования. Однако Иван IV не был в особом восторге от своих восточных приобретений, бояр они интересовали прежде всего как трамплин для экспансии в Сибирь309, а со времен Петра I этот регион вообще стал рассматриваться как дальняя провинция. Местное население как автохтонное310, так и пришлое оказалось фактически предоставлено само себе, что способствовало укреплению традиций этики выживания и моральной экономики, сохранявшими свою актуальность и в начале ХХ в. Сельское население Поволжья составляло более 80%311 жителей края. Товарность сельскохозяйственного производства в регионе была сравнительно невелика, некоторый избыток продовольствия поступал, в основном, на внутренний рынок312.

Большая часть земель принадлежала поземельным общинам, члены которых вели традиционное хозяйство, более или менее регулярно производя переделы и арендуя земли частных владельцев в основном для собственного прокормления313. Судя по всему большая часть крестьян вполне довольствовалась своим положением, во всяком случае ни в годы Первой русской революции, ни в период столыпинской аграрной реформы они не доставляли особых хлопот властям. Вместе с тем крестьянство губернии без особого энтузиазма встречало усилия правительства по насаждению мелкого частного землевладения в 1906—1915 гг., предпочитая оставаться в лоне собственного «мира».

Этот разрыв между мужицким чувством и государственным интересом составил основное содержание знаменитого крестьянского вопроса, в том формате, в каком его пытались решать последующие пятьдесят лет. Проблема, однако, состояла в том, что «праведное крестьянское возмущение по поводу попранных прав» (Д Скотт) на поле политики было конвертировано в материальные претензии, основное содержание которых было выражено короленковским «Земли! Земли!», хотя стилистика примиряющей мысли самого Владимира Галактионовича оказалась не по вкусу всем, кто на разных концах политического пространства этот афоризм эксплуатировал. Традиционные формы деревенского бытования предполагали использование не только определенных технологических приемов, но и веками наработанных практик общения как внутри общины, так и с социальными субъектами вне ее. В структуре моральной экономики не последнее место занимала система тревожных сигналов, призванных донести до начальства информацию о том, что в результате деятельности их представителей попираются исконные права общинников. Речь о крестьянских «беспорядках». Кроме того крестьяне практиковали мелкие незаконные акты (такие как порубки и покосы на лесных полянах), полагая при этом, что владельцы угодий должны им попустительствовать. Исследователи квалифицируют эти социальные стратегии крестьянства как оборонительные314. В общем смысле это соответствует действительности, хотя возмущение по поводу «попранных прав» часто проявлялось у крестьян в агрессивной форме (пьяный дебош, потрава, поджог и т. п.). В любом случае эти действия не носили антисистемного характера, более того в рамках моральной экономики они играли роль приглашения к диалогу. На протяжении тысячелетий агродеспотии, чтобы урезонить общинников прибегали к аргументам из военно-полицейского арсенала, однако их применение, как правило, носило демонстрационный характер. Репрессивность/«опальчивость» властей входила в общие «условия игры» в пределах все той же моральной экономики. Чтобы угомонить общинников, государство всегда держало в запасе и набор уступок. Таковы традиционные «правила» диалога патримониального государства и крестьян-общинников, где «дискуссионное поле» ограничивалось, с одной стороны, частоколом штыков, с другой — заревом горящих усадеб.

Отличительная особенность крестьянских выступлений эпохи второй русской смуты и в особенности акций 1917 г. заключается в их массовости315, агрессивности и непривычном упорстве, с которым крестьяне сопротивлялись органам внутренних дел (милиция) и даже воинским командам316. Брутальность пейзан тем более удивительна, что никаких привычных оснований для бунтарства у крестьян-общинников Поволжья после Февральской революции вроде бы не было. Во всяком случае, популярный в советской и советологической историографии тезис об обнищании российской деревни в годы Великой войны документально не подтверждается, даже земельный вопрос разрешился сам собой. В годы войны в крестьянских хозяйствах Поволжья повсеместно накапливались запасы продовольствия и даже повысились нормы массового потребления317. Чем же был обусловлен всплеск беспорядков? Что же случилось с крестьянами-общинниками? Куда подевались их оборонительные стратегии? Наконец, почему они вообще выступили именно в 1917 г.? По итогам наблюдения за коллизиями общинной революции сам В. Г. Короленко счел этот лозунг одной из двух «неправд», чья борьба, обретя в годы Второй русской смуты «грандиозно-дикий размах», исключила для России, — во всяком случае, на время, — возможность воплощения мечты о примирении непримиримого, в которую он обреченно-оптимистически верил.

Вторую «неправду» воплощало государство, что, не разбирая «добрых» и «злых», не желало (а может и не могло) видеть за «общественной категорией» живых людей. К тому же Временное правительство уничтожив корпус жандармов, департамент полиции и институты полицейского сыска, демократическое правительство фактически расправилось с привычным аппаратом имперского управления как таковым318. Лишившись жандармско-полицейского остова государственности оно, в итоге, оказалось неспособно объединить людские усилия для решения национальных проблем. Кроме того полицейский аппарат (и прежде всего — политическая полиция) империи был едва ли не единственным государственным органом, проникавшим на низший, волостной уровень управления. Утратив это «государево око», правительство как бы враз ослепло, лишившись возможности получать и анализировать информацию о жизни большинства населения страны. В данной ситуации лишались всякого значения политические ориентации или партийные программы правящих элит: в условиях возникшей информационной блокады ни одно правительство не смогло бы контролировать положение дел.

Дезертиры, розыском которых занимались жандармские управления, оказались предоставлены сами себе. К лету численность мужского населения в Поволжье увеличилась почти на одну пятую этот демографический взрыва случился за счет солдат, которые или сбежали из своих частей, или не пожелали возвратиться из отпусков319. Именно дезертиры и отпускники выступили зачинщиками первых крестьянских беспорядков320. Акции эти носили аффективно-спонтанный характер. Крестьяне стали подключаться к акциям бывших солдат по мере развала структур управления, когда дезертиры как бы легализовались, и смогли вновь включиться в структуры крестьянских общин. Причина происходящего крылась в том, что поскольку незаконные акты оставлялись государством без последствий, они, в соответствии с принципами моральной экономики, считались как бы санкционированными властью. Поскольку в крестьянской среде было широко распространено убеждение, что максимы моральной экономики серьезно искажены землевладельцами и чиновниками, постольку крестьяне воспринимали все происходившее именно как санкционированную (наконец-то) Властью акцию.

Временное правительство допустило и еще один стратегический просчет, передав — хотя бы и временно — прерогативы государственной власти на местах наспех сформированным комитетам из местных жителей. В результате реальная власть на сельском и волостном уровнях оказалась у общинных институтов самоуправления, которые прежде рассматривались исключительно как инструмент сбора налогов, поставки новобранцев и поимки преступников. В итоге крестьянское недовольство, возникшее вследствие государственной экспансии в сферу аграрного производства, оказалось не только выпущено наружу, но и как бы легитимировано. Сделавшись властью, органы общинного самоуправления (а именно их члены оказались во всевозможных комитетах сельского и волостного уровней) постарались как можно скорее восстановить свои так долго попираемые права321. К осени 1917 г. в районах Средней Волги и в Приуралье казалось безраздельно принадлежала КОБам, земельным и т. п. комитетам волостного уровня, в которых доминировали лидеры крестьянских обществ. «Черный передел», таким образом, осуществлялся не вопреки, а по воле органов власти. Учитывая это обстоятельство, впору дивиться не тому, что мужички разгромили внеобщинные хозяйственные формы, а тому, что делали это не спеша322. Причина — избыток земли, инерция моральной экономики323. Власть КОБов продержалась, однако недолго, последняя иллюзия «правильного» государственного устройства была разрушена в результате попытки Временного правительства настоять на реализации так называемой хлебной монополии (централизованных заготовок продовольствия), объявленной еще в марте. Весной и летом проведение заготовок в деревнях, по причине отсутствия заготовительного аппарата и, главное, желания крестьян сдавать хлеб по «твердым ценам», оказалось невозможным. Поэтому основной объем заготовленного продовольствия был получен в частновладельческих и хуторских хозяйствах. Последние к осени лишились практически и земли, и хлеба. Правительство же вместо того, чтобы организовать вывоз, скопившихся на станциях запасов продуктов, приняло решение использовать вооруженные силы для принудительной заготовки продовольствия.

Отправка в деревню воинских команд, которым низовые органы власти должны были оказывать содействие, ввергла институт волостных комитетов в состояние глубокого кризиса. Часть из них, не решившаяся выступить против государства, была либо распущена сельскими сходами, либо разгромлена крестьянскими толпами в период с сентября по ноябрь 1917 г. Акты насилия повсеместно сопровождали этот процесс.

Другие волостные комитеты сами возглавили крестьянское противодействие воинским командам и представителям власти. Так председатель Марасинского волостного КОБа Мохов лично агитировал против хлебной монополии324, комиссары Мало-Корочкинской и Акрамовской волостей Казанской губернии лично возглавили сопротивление воинским командам325. За противодействие проведению в жизнь хлебной монополии члены мятежных управ и комитетов лишались своих постов, иногда их даже удавалось судить326. Но оказавшись перед выбором между «городской» властью и односельчанами, руководители комитетов все чаще принимали сторону последних. К тому же новые комитеты и управы взамен уничтоженных просто не успевали создавать. В дальнейшем им на смену либо приходили Советы, либо их полномочия принимали на себя общинные структуры, которые, кстати сказать, зачастую сохраняли названия комитетов327.

Совершенно очевидно, что новые формы взаимодействия с властью не удовлетворили крестьян. Использование традиционных социальных стратегий общинным крестьянством обернулось при Временном правительстве, пытавшемся применять либеральные практики управления, беспорядками всероссийского масштаба. Лишь осенью правительство (заметим, социалистическое) сообразило, что по собственной инициативе крестьяне хлеба не отдадут, а органы народной власти не склонны идентифицировать себя с питерскими бюрократами 328. Но к тому времени беспорядки приобрели уже такие масштабы, что армейских команд попросту не хватало, милиция оказалась неэффективной (хотя милиционеров в сравнении с полицией было больше), вероятно потому, что до 80% милиционеров еще вчера были крестьянами329. Жандармов же и конных стражников, которые обычно «успокаивали» крестьян уже не было330. Органы демократической власти безнадежно теряли доверие населения и лишь немногие из них дотянули до весны следующего года331.

Смена правительств в октябре 1917 г. практически не отразилась на динамике событий. Захватившие власть Советы (Например, Казанский Совет крестьянских депутатов с 17 декабря 1917 г. взял на себя ответственность за скупку, ссыпку и распределение хлебов)332 также занялись «выколачиванием» продовольствия из деревни. Результаты были примерно теми же, что и у предшественников. В целом депутаты Советов в отношении хлеба, укрытого в деревнях, были настроены более решительно, чем прежняя власть, У новых правителей появились оригинальные идеи: «...закрыть управы и ждать когда крестьяне сами власти захотят», ввести разверстку, которая «заставит бедных крестьян отобрать хлеб у кулаков»333 и т. п. Однако же сил для этого у них в 1917 году не хватало.

Ключевой сюжет Красной смуты, — общинная революция, — фактически подвела черту под историей Российской империи, открыв новую эру в отношениях между властью и крестьянством, время, когда власть боялась крестьянства, обретаясь исключительно его «попустительством» (С. Ф. Платонов). Ставить знак равенства между достолыпинской деревней и той же деревней после гражданской войны и пытаться делать вид будто бы в промежутке «ничего между ними не было» (В. П. Катаев) — опасная иллюзия. В этом смысле можно сказать, что безотносительно моральных максим и объективных потребностей само существование идеократического режима в нашей стране могло быть санкционировано лишь реконкистой «страны крестьянской утопии» (А. В. Чаянов). Прав, значит, оказался делегат крестьянского съезда 1906 г. (чьи слова вспомнил В. Г. Короленко в своем знаменитом очерке), пророчествовавший, что: «За землю придется непременно заплатить, если не деньгами, то кровью». Лучше и дешевле было бы действительно деньгами — ан, не вышло…




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   38   39   40   41   42   43   44   45   ...   97


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница