Сборник научных статей участников Международного круглого стола журнала «Власть» иИнститута социологии ран


МОДЕЛИРОВАНИЕ АЛЬТЕРНАТИВНОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ДИНАМИКИ КРЕСТЬЯНСТВА



страница29/97
Дата10.05.2018
Размер5.06 Mb.
ТипСборник
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   97
МОДЕЛИРОВАНИЕ АЛЬТЕРНАТИВНОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ДИНАМИКИ КРЕСТЬЯНСТВА

ПОСЛЕ «ВЕЛИКОГО ПЕРЕЛОМА»:

ЕЩЕ РАЗ О «ЗАКОНЕ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ»
Научное изучение альтернатив исторического развития — сравнительно новое направление исторических исследований. Определенные перспективы его развития связывают с возможностями моделирования.

Математическое моделирование используется в исторической науке более 40 лет. Особое внимание привлекают имитационные модели, которые могут рассматриваться адекватным инструментом для моделирования альтернатив исторического развития.

Одним из периодов в истории России ХХ в., содержащих альтернативные варианты развития, является короткий, но драматичный период нэпа, закончившийся «великим переломом» конца 1920-х гг. Данная работа продолжает наши совместные с М. А. Свищевым исследования альтернатив аграрного развития страны в конце 1920-х гг., начатые в конце 1980-х гг.96

Вопрос о том, был ли «великий перелом» исторически неизбежным шагом в преобразовании хозяйственной системы нэпа или же было возможно развитие экономики по пути углубления товарно-денежных отношений и расширения сферы действия законов рынка, является одним из наиболее актуальных вопросов в дискуссиях историков со второй половины 80-х гг.97 Согласно одной точке зрения, нэп, который дал простор индивидуальной инициативе, был периодом наиболее успешного развития страны за все время после 1917 г. Использование принципов нэпа, далеко не раскрывшего свои потенциальные возможности, могло и дальше обеспечить заметный рост народного хозяйства. Сторонники же противоположной точки зрения отмечают, что к концу 20-х гг. страна столкнулась с трудностями, преодолеть которые при нэпе было невозможно. Одной из наиболее серьезных проблем было социальное расслоение общества. В условиях товарного производства и рынка из относительно однородной массы мелких товаропроизводителей выделялись бедная и зажиточная группы. Противоречия между ними были источниками постоянных конфликтов, разрушавших социальный мир. Дальнейшее углубление разрыва между бедностью и богатством угрожало новыми социальными взрывами, особенно в деревне. Поэтому «великий перелом», уничтоживший сам источник социальных противоречий — частную собственность и открывший путь для развития крупного производства в сельском хозяйстве, был исторически неизбежен. Сторонники этой точки зрения отмечают, что методы, которыми он осуществлялся, были, возможно, преступными, но чуть раньше или чуть позже подобные меры все равно пришлось бы применять.

Вся дискуссия ведется вот уже два десятилетия как бы в «сослагательном наклонении». Дело в том, что политика нэпа осуществлялась по историческим меркам очень недолго, и присущие ей тенденции не успели проявиться достаточно отчетливо. Характеризуя вторую из изложенных нами позиций, известный американский историк Ш. Фицпатрик пишет: «Нельзя с уверенностью ответить на вопрос, подтвердило ли бы время ее обоснованность. Времени дано не было»98. Поэтому предметом дискуссии является не столько то, что реально было, а что могло бы быть, если товарно-денежные отношения и рынок просуществовали хотя бы еще несколько лет.

Чтобы ответить на сформулированные в ходе полемики вопросы, необходимо построить ретропрогноз развития социальных процессов в среде крестьянства при условии сохранения нэпа (т. е. без «великого перелома»). Такие попытки, основывавшиеся главным образом на умозрительном подходе к анализу общественных процессов, уже предпринимались. При этом «сценарии» развития, которые создавались исследователями, испытывали сильное воздействие их ценностных ориентаций. Нередко на базе одних и тех же фактов делались качественно различные ретропрогнозы. Однако процедура ретропрогнозирования может иметь научный характер, если использовать верифицируемые методы исследования, привлечь адекватные источники.

Прежде чем перейти к моделированию, обратимся к политическим дебатам середины 1920-х гг., характеризующим взгляды большевистского руководства на социальные процессы в крестьянской среде и проводимую им политику.

Исторический контекст

Рассматривая политику советской власти по отношению к крестьянству в годы нэпа, историки обращают особое внимание на 1924—1925 гг. — период, связанный с кампанией «лицом к деревне». Этот лозунг был впервые выдвинут руководителем ленинградской партийной организации Г.Е. Зиновьевым в июне 1924 г. Политическая кампания, отвергающая идею ускоренной коллективизации и обострения классовой борьбы, достигнув высшей точки в начале 1925 г., пошла на убыль уже к концу того же года, когда появились признаки других политических ориентиров. Как отмечает М. Венер99, в этой смене курса решающее значение имела партийная дискуссия о расслоении крестьянства (а также трудности с хлебозаготовками). В ходе дискуссии в центре внимания оказался вопрос о кулаке. Разрешив аренду и наемный труд, руководство партии опасалось быстрого расслоения крестьянства и укрепления позиций кулака, но в начале кампании «лицом к деревне» оценивало этот процесс как временный, неизбежный и контролируемый. В ответ на жесткую критику данного курса со стороны «ленинградской оппозиции» правительство решило подробно изучить процессы дифференциации в деревне, чтобы принять меры по защите интересов бедняков. Из статистических данных, которые ЦСУ предоставило Председателю СНК СССР А. И. Рыкову во второй половине 1925 г., можно было сделать вывод, что «процесс дифференциации … идет вперед, но далеко не тем быстрым темпом», какого ожидали в начале нового курса (весной 1925 г.) (Венер, 1993). Противоречивость социальных процессов, проблема «роста кулака» в соответствии с «законом дифференциации» в условиях доминирования рыночных отношений в деревне занимали и наркома земледелия А. П. Смирнова (1923—1927 гг.). Об этом писал, в частности, Н. Валентинов: «Лучше чем кто-либо, драматическое противоречие понимал народный комиссар земледелия А.П.Смирнов, который не видел в деревне вампира-кулака, но, боясь обвинений в сокрытии кулака и отрицании «закона дифференциации», делал вид, что хорошо видит «вампира». Это было правило. Ему подчинялись и статистические работы того времени. Вообще говоря, они стояли тогда на высоком уровне, но как только вопрос заходил о «дифференциации» и кулаке, в ход пускалась предвзятая, тенденциозная аранжировка цифр и совершенно ложные к ним комментарии»100. Впрочем, эта оценка социальной статистики 20-х гг. представляется нам неоправданно критичной.

XV съезд ВКП (б) усилил наступление на предпринимательские, частнокапиталистические элементы города и деревни, переместил акцент на поддержку беднейшего крестьянства. Всего через месяц после съезда Политбюро приняло решение о чрезвычайных мерах по хлебозаготовкам. Сталин и его группа в руководстве страны вплотную подошли к реализации тезиса об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму, начали «социалистическое наступление», направленное на свертывание нэпа. Последовавший в 1929 г. разгром «правого уклона» завершил переход к «великому перелому», коллективизации. Тезис об усилении классовой борьбы, ожидаемая опасность роста кулака, выводимая из «закона дифференциации», взяли верх.

Однако остается вопрос — насколько реальной была «угроза кулака», какие тенденции социальной дифференциации несла в себе нереализованная альтернатива («бухаринская»), ориентированная на продолжение нэпа в советской деревне и в период после конца 20-х гг.?

В данной работе имитационное моделирование позволяет оценить теоретический тезис о неизбежности в условиях квазирыночной экономики расслоения сельского населения и формирования из относительно однородной массы мелких товаропроизводителей полярных социальных групп.

Моделирование

Сложная картина расслоения деревни возникала в результате двух взаимодействующих процессов. Во-первых, экономический потенциал крестьянских дворов непрерывно изменялся, в результате часть из них повышала, а часть снижала свой статус. Во-вторых, часть хозяйств претерпевала «органические изменения» (раздел, соединение, ликвидация и т. д.), вызванные как демографическими, так и социальными причинами, что также приводило к перемещению их из одного слоя в другой. И, наконец, происходило переселение крестьян, что также влияло на численность каждой из социальных групп101.

Имея данные о распределении крестьянских хозяйств по группам и количестве хозяйств, которые на протяжении определенного отрезка времени перешли из одной группы в другую в результате изменения их экономического потенциала, претерпели то или иное «органическое изменение», либо переселились, можно с помощью математической модели дать ретропрогноз социальной структуры к концу этого периода. Если же исходить из предположения о неизменности направления и интенсивности указанных процессов (условие стационарности модели), то можно получить ретропрогноз и для более отдаленного времени.

Сведения о перемещении из группы в группу крестьянских дворов, не претерпевших на протяжении рассматриваемого периода «органических изменений», представлялись в виде матрицы переходов. Она показывает, в каком направлении и с какой интенсивностью шли социальные процессы внутри этой категории хозяйств. Для моделирования динамики численности групп таких хозяйств можно воспользоваться аппаратом марковских цепей. Марковская модель является наиболее простой среди моделей, учитывающих взаимосвязи групп.

Модель социальной мобильности, основанная на свойствах стационарного марковского процесса с дискретным временем, описывается начальным состоянием системы (т. е. численностями групп в начальный момент) и матрицей вероятностей переходов из каждой группы в каждую за один «шаг». Исходя из гипотезы о стабильной структуре переходов, марковская модель позволяет, отталкиваясь от начальных численностей групп, получить информацию о последующих состояниях системы. Таким способом строился ретропрогноз социальной структуры той части крестьянства, чьи хозяйства не претерпевали «органических изменений».

Затем по материалам источника определялось, какая доля хозяйств в каждой из групп претерпела то или иное «органическое изменение». Ликвидация или выселение приводили к тому, что земледелец терял свой социальный статус. Напротив, вселившиеся или возвратившиеся крестьяне попадали в одну из групп, приобретая тем самым определенный социальный статус. В результате раздела или соединения изменялось общее число дворов, а новые хозяйства перемещались в другую группу. Поэтому наряду со сведениями об удельном весе разделившихся или соединившихся хозяйств фиксировалось число вновь образовавшихся хозяйств и их распределение по группам. Таким образом, определение соответствующих процентных соотношений для каждой группы дворов, претерпевших то или иное «органическое изменение», давало необходимые параметры моделирования. Ведя параллельно расчеты как для хозяйств, остававшихся на протяжении рассматриваемого периода стабильными, так и претерпевших «органические изменения», можно дать ретропрогноз общей численности дворов и их числа в каждой из социальных групп. Программа, реализующая итерационный алгоритм, позволила шаг за шагом сделать расчеты динамики социальной структуры крестьянства за 10 лет (1925—1934 гг.).

Отметим, что источник содержит сведения о социальной динамике крестьянства ряда районов страны с учетом восьми посевных групп. Имитационная модель дает оценку численности каждой из этих групп. Однако интерпретация результатов моделирования проводится нами на основе четырех групп, полученных в результате укрупнения исходных восьми групп: 1) от 0 до 2 дес. 2) от 2,1 до 4 дес. 3) от 4,1 до 10 дес. 4) больше 10 дес.

Такое укрупнение позволяет анализировать ретропрогноз, используя привычные для 1920-х гг. категории деревенской бедноты (посевная площадь не превышает 2 дес.), середняков (от 2 до 10 дес.) и зажиточных крестьян-кулаков (больше 10 дес. посева). При этом середняки представлены двумя группами — «нижней» середняцкой и «верхней» середняцкой.

Изложенная методика моделирования имеет существенное ограничение. Дело в том, что она основана на предположении о неизменной интенсивности всех процессов, происходивших в среде крестьянства. В силу этого результаты зависят от исходных данных, положенных в основу ретропрогноза. Для того чтобы установить, насколько существенно воздействуют факторы конъюнктурного и природно-климатического характера на социальную динамику крестьянства, пришлось провести расчеты по описанной выше методике на основе данных за каждый год с 1923 по 1926 гг. Соответственно были получены три модели динамики социальной структуры деревни.

Забегая вперед, отметим, что построенные для разных лет ретропрогнозы дают качественно однородную картину развития социальных процессов в деревне, хотя между ними и имеются количественные отличия. Аналогичная работа была проведена и по отдельным регионам страны. При определении социальной структуры крестьянства использовались как группировки хозяйств по величине посева, так и по количеству продуктивного и рабочего скота, стоимости основных средств производства. При этом опять были получены качественно однородные результаты. Таким образом, предложенная методика моделирования характеризуется достаточной устойчивостью результатов, она позволяет уловить глубинные тенденции изменения социальной структуры деревни, связанные с функционированием мелкотоварного производства в период нэпа.



Статистические данные о социальной динамике крестьянства в середине 20-х гг.

Для изучения социальной мобильности мелких товаропроизводителей можно использовать данные динамических переписей крестьянских хозяйств.

После революции изучение социальных перемещений в среде крестьянства стало одной из центральных задач государственной статистики. Для этого в ЦСУ был специально создан отдел динамики земледельческого хозяйства. Его возглавила А. И. Хрящева — один из наиболее активных пропагандистов динамических обследований, до революции работавшая земским статистиком в Тульской губернии. Ее опыт практически без изменений был использован ЦСУ в 1920-е гг. Динамические переписи проводились ежегодно по одним и тем же гнездам (волостям или группам селений) и охватывали свыше 600 тыс. хозяйств. Это наиболее массовое из выборочных обследований доколхозной деревни. За 8 лет был собран обширный материал, который позволяет в различных аспектах изучать социальные процессы, происходившие в деревне в период нэпа. Значительная часть его опубликована102.

Обратимся к анализу социальных процессов в среде крестьянства, зафиксированных в динамических переписях середины 20-х гг. В качестве примера рассмотрим социальную мобильность хозяйств Производящего района РСФСР в 1924—1925 гг. В этом регионе, игравшем важнейшую роль в снабжении страны продовольствием, находилось 32,5% из 22,2 млн крестьянских дворов103.

Первое, что обращает на себя внимание — чрезвычайно высокая подвижность сельского населения. За один год, который, кстати, не был ознаменован никакими природными или социальными катаклизмами, изменился статус 32% хозяйств. Во-вторых, бросается в глаза высокая доля выселившихся и ликвидировавшихся дворов в малообеспеченных группах и разделившихся в зажиточных. В результате разделов бывшие богатые хозяйства переходили в категорию средних. Самый высокий удельный вес «сохранившихся» дворов оказался в группе, имевшей от 2 до 10 дес. В-третьих, отчетливо видно, что перемещение крестьянских хозяйств, не претерпевших органических изменений, шло в двух направлениях. В группах малообеспеченных дворов преобладала тенденция к переходу в более высокие группы, в то время как статус зажиточных снижается. В средних группах доли обедневших и разбогатевших хозяйств были приблизительно равными. В результате весьма стабильной оказалась средняя с точки зрения зажиточности группа крестьян, засевавших от 4 до 10 дес.

Эти наблюдения имеют важное значение для понимания сущности процесса дифференциации крестьянства в период нэпа. В то же время они не могут служить надежным показателем того, что расслоения не происходило, поскольку трудно определить равнодействующую противоречивых процессов, которые шли в деревне и каждый из которых влиял на численность социальных слоев.



Результаты моделирования

Каковы же основные результаты моделирования социальной мобильности доколхозного крестьянства? Рассмотрим вначале ретропрогноз социальной динамики сельского населения Производящего района РСФСР, полученный при условии, что интенсивность и направление процессов, протекавших в среде крестьянства, оставались на уровне 1924—1925 гг.

Как показывает имитационная модель, за 10 лет значительно снизился бы удельный вес беднейшей группы с посевом до 2,0 дес. (с 28,7% до 19,5%). Доля хозяйств, засевавших от 2,1 до 4,0 дес., уменьшилась незначительно. Ощутимо (почти на треть, до 43%) возрос бы удельный вес крестьян, имевших от 4,1 до 10,0 дес. посева. Значительнее всего (с 3,1 до 4,8%) увеличилась бы доля зажиточной группы, в которой посев превышал 10,1 дес. Однако ее удельный вес в социальной структуре крестьянства был столь низок, что этот процесс относительно мало воздействовал на глубину расслоения деревни. Таким образом, в случае сохранения существовавших в годы нэпа условий ведения хозяйства крестьянство этого важнейшего района не только бы не распалось на полярные группы, но, напротив, как показывают результаты моделирования, на фоне общего повышения экономического уровня укрепились бы позиции средних слоев.

В какой мере полученные результаты отражают специфику Производящего района? Для ответа на этот вопрос мы обратились к данным динамических переписей крестьянских хозяйств Потребляющего района, в котором находилось 24,8% крестьянских хозяйств страны104. В целом уровень обеспеченности посевом в этом районе был заметно ниже, чем в Производящем (соответственно 2,87 и 3,27 дес. посева на хозяйство). В силу этого сходные по характеру социальные процессы протекали как бы на более низком уровне.

Результаты моделирования социальной динамики крестьянства Потребляющего и Производящего районов оказались в целом аналогичными. Удельный вес беднейшей группы крестьянства Потребляющего района с посевом до 2,0 дес. за 10 лет снизился в соответствии моделью с 60,4 до 39,9%. Доля дворов, засевавших от 2,1 до 4,0 дес., увеличилась с 31,2 до 37,6%, в то время как в Производящем районе удельный вес этой группы остался почти неизменным. Как показывает ретропрогноз, число хозяйств с посевом от 4,1 до 10,0 дес. возросло бы в Потребляющем районе в 3,2 раза, в силу чего их удельный вес подскочил с 8,3 до 21,8%. Наиболее высокими темпами увеличивалась численность группы с посевом свыше 10,1 дес. (в 6,7 раза за 10 лет). Однако таких хозяйств в 1924 г. насчитывалось лишь 204 из 188914 охваченных динамической переписью, поэтому, даже несмотря на значительное увеличение их числа, удельный вес этой группы к 1934 г. составил бы лишь 0,6%.

Отметим, что, как следует из модели, при сохранении тенденций развития социальных процессов, присущих деревне середины 20-х гг., социальная структура крестьянства заметно бы изменялась в течение 6—8 лет, а к середине 30-х гг. стала бы достаточно стабильной.

В нашей более ранней работе (Бородкин, Свищев 1992) даются расчеты производственно-экономических характеристик аграрного сектора, которые были бы получены в случае сохранения в деревне политики нэпа. Расчеты показывают, что, во-первых, реализация этого варианта потребовала бы заметного расширения посевных площадей. Во-вторых (и это более существенно), рост численности сельского населения в принципе не соответствовал тенденциям развития процессов индустриализации. Эти процессы в большинстве стран приводили к разорению бедного крестьянства, оттоку рабочей силы из деревни в город, росту конкуренции крестьянских хозяйств и выживанию наиболее эффективных хозяйств. Можно предположить, что развитие рассматриваемого альтернативного варианта сопровождалось бы подобными процессами (особенно при проведении соответствующей государственной политики). Однако в руководстве партии возобладали другие планы, и один из аргументов при этом опирался на представления об опасном характере дифференциации крестьянства.

Заключение

Анализ совокупности полученных нами ретропрогнозов показывает, что на протяжении 1920-х гг. на территории страны не было ни одного региона, в котором бы интенсивно шел процесс дифференциации крестьянства и образования полярных групп. Поэтому даже относительно длительное сохранение условий хозяйственной деятельности, характерных для периода нэпа (ретропрогноз строился до середины 1930-х гг., т. е. на 10 лет вперед), не могло бы привести к существенному углублению расслоения деревни.

Результаты анализа социальной динамики доколхозного крестьянства, основанные на методах статистической обработки и математического моделирования, заставляют по-иному взглянуть на известное теоретическое положение, согласно которому неизбежным следствием существования рынка является дифференциация и даже поляризация мелких товаропроизводителей. Но не следует забывать, что новая экономическая политика даже в аграрном секторе не создала реального рынка; это был квазирынок. Размах и темпы процесса дифференциации мелких товаропроизводителей определяются общими экономическими, социальными, политическими условиями жизни общества. Нэп неизбежно вел к увеличению числа крупных хозяйств, однако в силу низкого уровня развития производительных сил в аграрной сфере, малого объема производимого в ней прибавочного продукта, общего хозяйственного разорения страны после двух разрушительных войн этот процесс шел крайне медленно.

Как показывает имитационная модель, продолжение политики нэпа не привело бы ни к взрывному росту аграрной экономики, как утверждают одни, ни к хозяйственному хаосу и социальным катаклизмам в деревне, как считают другие.

В этом контексте представляется спорным вывод немецкого историка М. Венера о том, что большевики переоценили процесс дифференциации деревни, которая в 20-е гг. находилась еще в стадии экономического восстановления. Вся партийная дискуссия о кулацкой опасности, — пишет Венер, — основывалась на неадекватной классовой модели крестьянства. «Иррациональный страх большевиков перед крестьянской контрреволюцией направлял дискуссию о социальном расслоении деревни на неверный путь и стал одним из основных мотивов радикального «решения» крестьянского вопроса к концу десятилетия»105.

Во-первых, сторонники «правого уклона» (Бухарин и др.) не видели особой опасности в характере процесса дифференциации деревни. Во-вторых, говоря о «левом уклоне», надо иметь в виду не столько «иррациональный страх», сколько использование аргумента об опасности «поляризации» крестьянства в целях подчинения аграрного сектора экономики страны задачам ускоренной индустриализации. Преувеличение этой опасности подтвердилось результатами проведенного моделирования.


Библиография




В. П. Булдаков


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   97


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница