Сборник научных статей участников Международного круглого стола журнала «Власть» иИнститута социологии ран


КРЕСТЬЯНСТВО В АГРАРНЫХ ПРЕОБРАЗОВАНИЯХ



страница27/97
Дата10.05.2018
Размер5.06 Mb.
ТипСборник
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   97
КРЕСТЬЯНСТВО В АГРАРНЫХ ПРЕОБРАЗОВАНИЯХ

НАЧАЛА XX ВЕКА
В ходе столыпинской аграрной реформы, впервые после отмены крепостного права, власть предприняла масштабную попытку преобразовать традиционный уклад жизни русской деревни. Модернизация была направлена на создание условий, направленных на интенсификацию экономики крестьянского хозяйства. Указ 1906 г. и закон 1910 г. создали необходимую правовую основу аграрной реформы. Основные усилия организаторов реформы были направлены на утверждение в деревне права частной собственности на землю как условия роста сельскохозяйственного производства. Цель землеустройства состояла в устранении чересполосицы, многополосицы и дальноземья посредством отвода земельного участка. Рациональное землепользование в сочетании с хозяйственной инициативой должны были привести к повышению доходности крестьянского производства. Снизить избыток сельского населения в центральных губерниях и расширить посевные площади путем хозяйственного освоения новых районов предполагалось за счет переселения крестьян. Социальная составляющая реформаторских намерений включала в себя ослабление консолидирующей роли общины в борьбе с помещичьим землевладением. Ставка власти на крестьян-собственников неизбежно вела к обострению внутридеревенских противоречий. Таким образом, власть в модернизации агарного сектора преследовала, прежде всего, государственные интересы. Но насколько эти интересы совпадали с устремлениями самого крестьянства? Было ли готово крестьянство пожертвовать принципами общинного землепользования ради выгод индивидуального хозяйствования? Ответы следует искать в реакции крестьянства на реформаторские усилия власти.

Столыпинская аграрная реформа стала временем испытания жизнеспособности сельской общины. Прочность традиционных устоев в губерниях региона была различной. По данным Земского отдела МВД, на 1 февраля 1915 г. в Курской губернии вышло из общины 43% домохозяев, в Орловской — 39%, в Тамбовской — 24%42. С момента начала реформы и до 1 января 1917 г. в Воронежской губернии вышло из общины и укрепило землю в собственность свыше 81 тыс. домохозяев, имевших свыше 482 тыс. дес. земли. К общему числу дворов это составляло 21% или около 13% земельной площади крестьян43. Разрыв части крестьян с общинным землепользованием (но не с общиной в целом) был подготовлен предыдущим этапом развития русской деревни. В последние два десятилетия XIX в. выросло число общин, передел земли в которых не производился. В губерниях Центрального Черноземья число таких общин составляло: в Курской губернии — 70,7%; Орловской — 60,2%; Тамбовской — 59,9%; Воронежской — 33,8%44. Явно прослеживалась зависимость между числом беспередельных общин и количеством домохозяев, вышедших из общины. Рост беспередельных общин означал, что «значительная масса крестьян-общинников оказалась на положении подворных владельцев»45.

Отказ общины от земельно-распределительной функции отнюдь не свидетельствовал о том, что она прекратила свое существование. Распределение земли общиной являлась важной, но не единственной ее функцией. Прекращение земельных переделов, на наш взгляд, совсем не означало то, что российское крестьянство стремилось отказаться от общинных принципов земледелия и самоуправления. Сельская община и в конце XIX в. продолжала оставаться способом саморегуляции крестьянского социума, являясь в глазах ее членов единственным гарантом существования семейно-трудовых хозяйств. Объективные условия социально-экономического и общественно-политического развития страны, с одной стороны, вызывали рост противоречий внутри общины, с другой — вели к ее консолидации с целью противостояния урбанизации.

Вряд ли можно отрицать, что аграрная реформа начала ХХ в. подорвала традиционные устои сельской общины, как, впрочем, и то, что привычный жизненный уклад российского села изменен не был. На наш взгляд, неверно относить всех крестьян, укрепивших землю в собственность, к лицам, вышедшим из общины. Прежде всего, это крестьяне, осуществившие чересполосное укрепление земли, а их было большинство среди «столыпинцев». По данным, приводимым А. М. Анфимовым, они составляли 91%46. В силу своего положения они продолжали быть тесно связанными с хозяйственной деятельностью общины.

Известный специалист в области земельного права О. А. Хауке один из первых обратил внимание на тот факт, что укрепление в личную собственность земли не означало выхода крестьянина из земельной общины: «…Выходя из общины, укрепившиеся не выходят из сельского общества как административной организации. Они не выходят даже из земельного общества и остаются связанными с ним целым рядом условий, во-первых… внутреннею чересполосностью и той общностью, которая отсюда проистекает; во-вторых, совместностью владения вспомогательными угодьями, которые… остаются в собственности общества как юридического лица; в-третьих, правом общества на выморочные укрепленные участки и т. п.)»47.

Крестьяне, укрепившие полосы на правах личной собственности, не перестали быть членами общины. Они сохранили право участвовать и голосовать на сходах, когда обсуждались общинное землепользование и севооборот. Они по-прежнему обладали множеством административных прав и исполняли многочисленные обязанности в силу их продолжавшегося членства в неформальном деревенском сообществе и формальном сельском обществе. Эти права включали право на долю в общественном капитале, право голосовать на деревенских и волостных выборах, а также право участвовать во владении общинным запасным хлебным магазином, пожарным депо и т. п. Хозяйства, укрепившие землю в личную собственность, наряду с другими дворами исполняли обязательства по уплате местных налогов и поставляли рабочую силу на множество коллективных мероприятий, таких как содержание в исправности дорог и мостов.

Закон от 14 июня 1910 г. дворы беспередельных общин автоматически наделил статусом наследственного владения, а статистикой они были отнесены к числу хозяйств, укрепивших земельный надел в собственность. Однако это не привело к отказу от принципов общинного землепользования и утверждения права наследственного владения землей. Исследователи аграрных отношений начала XX в. отмечали, что повседневная трудовая деятельность в подворных общинах ничем не отличается от производственной жизни передельных общин. Статус наследственного владения принципиальным образом не влиял на привычный хозяйственный уклад крестьянских семей, и на их приверженность традициям общинного землепользования. По наблюдениям Хауке, хозяйства, вступившие в наследственное владение землей, часто ожидали, что они получат дополнительную землю от общины, и в ряде случаев их запросы удовлетворялись48. В свою очередь, и сельские общины нередко игнорировали права собственности владельцев укрепленных участков. Так, в Воронежской губернии (1908 г.) непременный член уездной землеустроительной комиссии сообщал о нескольких случаях, когда общины подвергли укрепленные в личную собственность полосы частичным или «качественным» переделам49.

Традиционно сложившийся порядок общинного землепользования препятствовал процессу индивидуализации крестьянского земледелия. Если выделить пашенные участки в натуре (и даже свести их в единый массив) было относительно несложно, то определить (не говоря уже о его отводе) пай в общинных угодьях (сенокоса, пастбищ и т. п.) было практически невозможно. На практике это означало, что хозяйства укрепленцев владели пашней на правах личной собственности, а остальными общинными угодьями на праве сервитутов. Четвертая часть хуторян имела часть земли в составе угодий общего пользования (выгон, пастбища, луг), а среди отрубников 40% располагало собственностью в составе общинных угодий50. Таким образом, производственная практика владельцев участковых хозяйств в части выгона скота, заготовки кормов продолжала быть связанной (в большей или меньшей мере) со структурой общинного землепользования.

Выбор формы индивидуального землевладения наглядно демонстрировал крестьянские предпочтения. Это означало, что жители села принимали аграрную реформу лишь в той ее части, которая соответствовала их традиционным представлениям. К началу 1917 г. в Тамбовской губернии соотношение форм единоличного владения землей было таковым: чересполосное укрепление — 75,9%; образование отрубов — 23,1%; хуторские хозяйства — 1,0%51. В результатах обследований деревни, проведенных ВЭО, отмечалось: «Выход из общины в чересполосное укрепление, точно так же, как признание общинников беспередельных общин перешедшими к подворному владению, не разрушали привычного хозяйственного уклада деревни, а потому не разрушали привычных для крестьянина взглядов и настроений»52.

Стремление расширить круг потенциальных противников общинных порядков землепользования приводит Б. Н. Миронова к выводу, что в эту категорию он относит и тех, кто имел намерения уйти из общины, но остался в ней. Речь идет о хозяевах 747 тыс. дворов, заявивших о своем желании укрепить землю в собственность, но так и не осуществивших свои намерения53. Они не довели задуманное до конца, и не столь важно, что их заставило передумать. Согласимся с исследователем в том, что эти крестьяне испытывали неудовлетворение общинными порядками. Однако это вовсе не означало, что они выступали за их ликвидацию, ведь они не отказывались от привычной формы организации производственной деятельности.

Никто не отрицает, что крестьян, недовольных поземельной функцией общины, в селе было достаточно и желающие выйти из нее сделали это в ходе реформы. Но большинство селян (около ¾ домохозяев) остались в ней, тем самым, продемонстрировав верность общинным устоям. Да и сама община под воздействием процесса модернизации и влиянием внутренних противоречий не оставалась неизменной. Она эволюционировала в т.ч. посредством ослабления отдельных своих функций, в частности, это выразилось в затухании процесса земельных переделов. С другой стороны, неизбежный процесс имущественного расслоения деревни активизировал социальные функции сельского общества. Для маломощных крестьянских хозяйств деревенские формы взаимопомощи и трудовой солидарности давали возможность избежать разорения, сохраняли надежду на хозяйственный подъем и обретение более высокого социального статуса.

В первую очередь укрепить земельные наделы в собственность поспешили лица, фактически утратившие связь с общиной и не занимавшиеся аграрным трудом. «За выход из общины стоят большей частью бобыли и бездомники, не пользующиеся землей как средством к жизни …», — сообщали корреспонденты Вольного экономического общества из Борисоглебского уезда Тамбовской губернии54.

Эти наблюдения «изнутри» подтверждались и суждения представителей власти. «В большинстве случаев, — докладывал тамбовский губернатор в 1908 г., — ходатайства об укреплении в личную собственность земли возбуждаются такими лицами, которые лично земледелием не занимаются»55. Таким образом, пионерами выхода из общины стали маргиналы, утратившие связь с землей и порвавшие привычные связи.

В 1909 г. тамбовский вице-губернатор Н. Ю. Шильднер-Шульднер, выступая перед земскими начальниками и землеустроителями, недоумевал: «…казалось бы, прежде всего, законом этим должны воспользоваться наиболее обеспеченные землей крестьяне, так как этим лицам, несомненно, наиболее выгодно отвести свои наделы к одним местам. Однако на практике происходило обратное: всякая голытьба, все лица, наименее связанные с землей, поспешили укрепить участки и продать таковые»56. Последнее утверждение губернского чиновника особенно важно в понимании мотивов тех, кто первым откликнулся на призыв власти.

Из числа укрепленцев, по данным И. В. Чернышева, 21% дворов продали свои наделы, 14% сдали их в аренду57. В 1909 г. в одном из обществ Никольской волости Ливенского уезда Орловской губернии из 15455 десятин земли было укреплено в личную собственность 1733 десятин. Из них продано 505 десятин (29%) в среднем по цене 120 руб.58 Отдельные крестьяне настаивали на сведении своих участков в единый отруб, но не с целью ведения на нем интенсивного хозяйства. Это делалось для того, чтобы дороже продать землю, ведь цена отрубного участка естественно была выше.

Мотивы крестьян-укрепленцев, которые не собирались продавать землю и покидать родную деревню, были разные. Землю в собственность укрепляли те домохозяева, которые за счет «мертвых» душ пользовались лишними наделами и могли их потерять при очередном земельном переделе59. Мужицкая сметка подсказывала, что предоставленную возможность необходимо использовать, а о выходе из общины они вряд ли помышляли.

Другой причиной укрепления надельной земли в собственность выступало желание вести хозяйство самостоятельно, без оглядки на сельский «мир». Эта была та категория крестьян, которая сознательно порывала с традициями общинного земледелия, выбирая иную форму хозяйствования. Впрочем, подобное стремление не получило широкого распространения: по данным Тамбовской землеустроительной комиссии, на 1 января 1909 г. только 539 домохозяев в качестве побудительного мотива к выделу земли к одному месту указывали желание «перейти к улучшенным способам обработки земли»60.

Реформаторы надежды на модернизацию крестьянского хозяйства связывали с хуторами. Провал идеи насаждения хуторов в регионе с сильными общинными традициями был вполне закономерен. Один из вдохновителей аграрной реформы В. И. Гурко признавал: «Для меня было очевидно, что сразу перейти от общинного владения к хуторскому крестьяне не были в состоянии за отсутствием ряда других необходимых условий. Предложенный порядок, несомненно, перескакивал целый этап естественной эволюции крестьянского землепользования. Непосредственный переход от общинного землепользования, минуя естественный этап личного подворного владения, конечно, трудно осуществим в сколько-нибудь широком размере»61.

В условиях аграрного перенаселения губерний региона создание хуторов как форм индивидуального крестьянского хозяйства было затруднено крестьянским малоземельем. Отвечая на вопрос анкеты ВЭО, один из воронежских крестьян говорил: «Переход на хутора в нашей местности по количеству земли считаю невозможным, так как средний хутор в 6—9 десятин, а выгодно лишь при 15 и до 30 десятин на двор»62. Этому крестьянскому суждению созвучно компетентное мнение А. А. Кауфмана, который в 1912 г. писал об исследуемом регионе: «Хуторская реформа, более или менее выгодная при значительных размерах земельных участков, не сулит никакой выгоды или даже прямо убыточна при таких средних или ниже средних размерах землевладения, какими располагает большинство крестьян данного района. Им хутора не обещают ничего хорошего»63.

Выход на хутора и отруба ломал привычную повседневность. И этот социально-психологический фактор аграрной реформы до сих пор не получил в литературе должного освещения. На заседании Тимского уездного собрания (Курская губерния) 4 октября 1910 г., посвященном обсуждению предложений П. А. Столыпина, гласный Букреев приводил следующее высказывание крестьян: «Что же, барин, пойду в поле ветром, что ли, торговать. Ни Храма Божьего там нет, ни школы, ни волости, даже на случай пожара не от кого ожидать помощи»64. Крестьяне, вышедшие из общины, столкнулись с такими проблемами, о которых они и не задумывались, проживая в деревне. Это отдаленность от школы, церкви, больницы. Они боялись, что их дети останутся неучами, а сами они не смогут регулярно посещать сельский храм. «Если будут вводить хутора, — замечал тамбовский крестьянин, — то молодое наше поколение лишится образования, а старое, с ними опять и молодое, храма Божия»65. Да и общение в условиях малолюдства хутора также становилось проблемой. Многие крестьяне считали, что на хуторе можно «одичать», да и «бабам не с кем будет разговаривать»66.

Большинство исследователей русской деревни сходятся в том, что именно приверженность крестьян традициям общинного уклада выступала главным фактором, препятствующим успеху реформы. Жители села опасались, что переход к подворному владению приведет к быстрому обезземеливанию. Свое мнение о преимуществах общинного землепользования перед отрубным сельские корреспонденты выразили в анкетах ВЭО. Крестьяне Липецкого уезда Тамбовской губернии считали, что община способствует устранению малоземелья путем переделов: «Выгоднее, кажется, общинное владение, потому что если общинная земля, то она по истечению известного срока делится, и каждый общинник, хотя немного землицы, а будет иметь, а при подворном владении дойдет до того, что негде будет поставить избу»67.

Приверженность крестьянства общинным устоям находило свое выражение в том, что сельские сходы отказывались дать согласие на выдел отрубных участков. По данным земского отдела МВД, к 1912 г. из числа домохозяев, заявивших об укреплении земли в собственность, общественных приговоров не получили в Тамбовской губернии — 85,5%, в Орловской — 68,8%, в Курской — 51,0%68. Губернатор одной из самых благополучных в этом плане губерний (Курской), Гильхен в своем письме Столыпину указывал на причины, тормозящие реализацию указа от 9 ноября 1906 г. Он, в частности, отмечал: «Прежде всего — это враждебное отношение отдельных сельских обществ к заявлению домохозяев о выходе из общины путем укрепления надельной земли, такое отношение выражается в отказе в большинстве случаев выдать требуемые приговоры, угрозе лишить их пастбища, произвести насилие»69. Зимой 1908 г. непременный член Лебедянской уездной комиссии Тамбовской губернии Ростовцев совершил объезд всех волостей уезда и беседовал с крестьянами о реформе, пытаясь спрогнозировать ее результаты. Прогноз был неутешителен: «Беседы показали, что сельское население совершенно не подготовлено к широкому восприятию идей единоличной собственности и, что если отдельные домохозяева из числа укрепивших наделы и желают выделить землю из общины, то сами общины крайне враждебно относятся к такому выделу и отказываются входить в соглашение о его условиях»70.

Даже те сельские общества, которые под нажимом начальства давали свое «добро» на укрепление, после употребляли всю силу общественного мнения, чтобы желающие выйти из общины изменили свое решение. Только в 1-ом участке Богучарского уезда Воронежской губернии в 1909 г. было прекращено 40 дел об укреплении по причине отказа заявителей. В целом, на наш взгляд, отказов сельских обществ в укреплении земли в собственность было значительно больше, нежели их отразила статистика. Большинство мирских приговоров не фиксировалось, а письменную форму они принимали, если ходатай проявлял настойчивость (а многие ведь смирялись) и требовал формального отказа. Земский начальник, пользуясь правом, данным ему законом, осуществлял административный выдел на основании соответствующего постановления. Таким образом, вся информация о форме (добровольного или принудительного) укрепления земельного надела исходила от участкового земского начальника. На этом уровне происходило неумышленное (халатность) или сознательное (очковтирательство) искажение отчетности. В ходе ревизии (1909 г.) делопроизводства крестьянских учреждений Дмитровского уезда Орловской губернии было отмечено, что «требуемой регистрации постановлений земского начальника по закреплению надельной земли за крестьянами, получившими отказ в том со стороны своих сельских обществ, не ведется»71. Есть основания полагать, что так было не в одном уезде.

Российское крестьянство в большинстве своем оказалось неготовым отказаться от традиционного хозяйственного уклада в пользу индивидуального землепользования. Преимущества последнего не были столь очевидными, а община же, напротив, демонстрировала свою приспособляемость. Это отнюдь не означает, что проводимые властью реформы были искусственными и не отвечали объективным потребностям развития русского села. Проблема заключалась в том, насколько властные мероприятия соответствовали традициям хозяйственной жизни русского села.


Библиография




В. А. Бондарев, А. С. Левакин


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   97


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница