Сборник научных статей участников Международного круглого стола журнала «Власть» иИнститута социологии ран


УСТОЙЧИВОСТЬ ИНСТИТУТА КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБЩИНЫ В РОССИИ И ПАРАДИГМА



страница26/97
Дата10.05.2018
Размер5.06 Mb.
ТипСборник
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   97
УСТОЙЧИВОСТЬ ИНСТИТУТА КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБЩИНЫ В РОССИИ И ПАРАДИГМА

«ЧЕРНОГО ПЕРЕДЕЛА»
Крестьянская община как базовый компонент цивилизационной идентичности

Непременным социальным институтом при описании традиционной модели общества преподносится крестьянская община. Ее существование обнаруживается в различных типах цивилизаций, что преподносится как некое свидетельство в пользу универсализма мирового развития. Но идентичные ли институты скрываются под понятийно единым общинным маркером? Для ответа на этот вопрос феномен общины исследовался нами в ракурсе цивилизационной компаративистики. В качестве объекта анализа были взяты общинные структуры трех цивилизаций: российский «мир», западноевропейский "civic" и китайский «цзя»30. Все указанные институты определяются как община. Однако ни по одному из используемых при сопоставлении базовых параметров совпадений не обнаружилось. Следовательно, налицо три принципиально различных социальных института, объединение которых под одним унифицирующим маркером является по отношению к каждому из них существенной деформацией31.



Провал демонтажа общинной системы

На Западе община, основанная на индивидуалистической парадигме хозяйствования, довольно легко распалась. В России же, базирующаяся на коллективистской традиции, коллективистских ориентирах совместной деятельности, она каждый раз, при всех попытках ее роспуска, воспроизводилась, репродуцировалась в новых формах. Не известным для Западной Европы являлся феномен уравнительного, периодически проводимого перераспределения земель. В России он получил название «черного передела». Даже в начале XX в. процедура земельных перераспределений среди русских крестьян-общинников имела крайне широкое распространение32.

Неудачной оказалась столыпинская попытка демонтажа общинного землевладения в России. Несмотря на соответствующую правительственную поддержку, весьма незначительная часть крестьян приняла решение о выходе из общины33. Большинство из них, потом снова вернулось в структуры крестьянского «мира». Создаваемая впоследствии колхозная система во многом репродуцировала традиционную для России форму социального устройства села.

«Только благодаря своей уцелевшей общине, своему миру, — писал консервативный экономист С. Ф. Шарапов — и стало Великорусское племя племенем государственным; оно одно из всех Славянских племен не только устроило и оберегло свою государственность, но и стало во главе общерусского государства…Община явилась хранилищем и Христовой веры, и народного духа, и исторических преданий...»34. Общинное землевладение соотносилось с национальным идеалом соборного единения. Община брала на себя функции организации вспомоществования всем миром отдельным крестьянским хозяйством. Другим ее назначением являлось решение социальных задач, что соотносилось с критериями социализированного типа экономики (рассмотрение экономических успехов с точки зрения социальной справедливости). Даже западник А. И. Герцен отмечал опровержение русской общинной системой хозяйствования теории мальтузианства.

У общины имелись и собственно производственные преимущества над единоличным хозяйствованием. Реализуя принцип чересполосицы, она обладала значительно большей устойчивостью от воздействия природно-климатических факторов. Выше, в сравнении с единоличными хозяйствами, был и ее потенциал в распространении технических нововведений. Показательны в этом отношении опережающие темпы технических инноваций в аграрном секторе в общинных великорусских регионах, в сравнении с единоличными, по преимуществу, малороссийскими территориями35.

Общинное хозяйствование предоставляло возможность проведения масштабных аграрных мероприятий, каковой, за редким исключением, были лишены индивидуальные собственники. Именно община обеспечила переход крестьянских хозяйств от устарелой трехпольной к многопольной системе севооборота36. Среди череды видных мыслителей, апеллировавших к общинной системе, как идеальной экономической модели применительно к России, можно сослаться на Д. И. Менделеева. Великий русский ученый считал общину тем идеалом, который в наибольшей степени соответствовал задаче достижения народного благосостояния37.

Модель общины была положена в организацию «русской артели», представлявшей собой исключительно национальную форму хозяйственной самоорганизации и самоуправления. Не случайно А. И. Герцен называл артели передвижными общинами. Артельщиков связывала круговая порука, солидарное ручательство всех за каждого. Возведенное в принцип существования равноправие членов артели позволяет противопоставлять ее капиталистическим предприятиям (в литературе используется характеристика их как антикапиталистических организаций). Уместно также говорить об особом феномене русской трудовой демократии. В Российской империи были известны случаи, когда вся деревенская община составляла собой артельное объединение38.

О высокой трудовой эффективности артельного труда может свидетельствовать опыт форсированного строительства в течение 10 лет Великой Сибирской магистрали, проложенной главным образом руками артельщиков. Лишь 8 тыс. человек было задействовано в прокладке 7,5 тыс. км железнодорожного полотна39. Модификацией в организационном отношении артельных форм труда явились впоследствии автономные бригады, получившие с 70-х гг. ХХ в. широкое распространение в ряде высокоразвитых стран с рыночной системой хозяйствования. Очевидно, что опыт общинно-артельной трудовой демократии в России может быть в соответствии с национальными традициями экономической жизни использован и в современной управленческой практике.

Но все-таки, оказавшись более прочным институтом, чем западноевропейский "civic", община не смогла в полной мере адаптироваться к условиям модернизации. Вопреки национальной традиции артельного труда доля семейных рабочих и членов кооперативов в общей структуре трудовой занятости в экономике современной России крайне невелика — 0,7%. Это даже меньше, чем во многих западноевропейских странах, исторически более тяготевших к индивидуальным формам найма.

В Китае институт «цзя» обнаружил еще большую прочность, нежели российский «мир». Будучи основан на родовых связях, он не зависел от происходящих аграрных трансформаций и мог быть с легкостью экстраполирован в инфраструктуру города.



Природно-климатические основания устойчивости института общины

Цивилизационная специфика выстраивания крестьянского хозяйства России связывалась с особыми климатическими условиями. Они предопределили характер трудовой ритмики. Европейский работник трудился равнодинамично в течение почти всего года. Сравнительно мягкая европейская зима нивелировала сезонные различия трудовых затрат. Совсем другое дело — контрастный континентальный климат России. Доля труда в летнем бюджете времени русского крестьянина была более чем в два раза выше, чем в зимнем. Крестьянское хозяйствование функционировало в режиме календарных рывков. Ниже приводятся расчеты бюджета времени русских крестьян полученные по проводимым по инициативе Г. С. Струмилина в 1923 г. материалам обследования Воронежской губернии. Традиционный уклад в то время еще не был окончательно разрушен, а потому созданная модель крестьянского дня может считаться репрезентативной по отношению к национальной традиции40.

Исследователи, занимающиеся моделированием русского крестьянского мира, пишут о закреплении сезонной ритмики труда в структуре национального менталитета в целом41. Отсюда особый формат управления, соотносящийся с традициями сильного государства и коллективистско-общинных механизмов организации труда.

Цивилизационно-страновое сравнение бюджета трудового времени крестьянских хозяйств позволяет также опровергнуть сформировавшийся на Западе стереотип о традиционной русской лени. Русский крестьянин работал в течение года даже больше европейца. Снижение его рабочей ритмики в зимний период соотносилось с адаптированным к природной среде релаксационным механизмом максимального восстановления физических и эмоционально-психологических сил организма.



Проблема легитимности земельной собственности: крестьянский идеал перераспределения земли

и русская революция

Земельная собственность представляет собой виртуальную субстанцию, порожденную английской классической экономикой, оперирующей абстрактными идеальными моделями. Земля всюду принадлежит государству (или протогосударственным объединениям), очерчивается государственными границами и вне их не мыслится. Никакой собственник не имеет права объявить себя сувереном на, казалось бы, принадлежавших ему территориях. Правда, в рамках государственных очертаний возможны вариации по степени внутренней свободы распоряжения землей, сводящиеся в основном к вопросу о купле-продаже. Поэтому за рассуждениями о приватизации земли в России, нельзя забывать, что в любом случае она принадлежит не отдельным лицам, а государству, и вследствие этого ее использование должно преследовать не частные, а общественные интересы.

То что крестьянин будет работать на собственной земле и даже достигать значительных результатов, не означает решения продовольственной проблемы для общественного организма в целом. Главный вопрос заключается не в том, кому принадлежит земля, а как происходит распределение сельхозпродукции (т. е. сводится к проблеме государственного регулирования). Известно, что в Бразилии хронически не доедает 40% населения и в то же время, чтобы сбить планку рыночных цен, уничтожается продовольствие. Голод может быть вызван не только отсутствием продовольствия, но и низкой покупательной способностью народа. Так, в Судане и Бангладеш валовое производство сельхозпродукции даже избыточно, что не исключает массовую физическую смертность от ее нехватки. Сомали выступает одним из крупных экспортеров мяса, а собственный народ мрет от голода. Парадокс: аграрные экспортеры являются потребителями продовольственной гуманитарной помощи. Таким образом, свободный земельный рынок не есть панацея даже в таких странах, где сама природа, казалось бы, гарантирует продовольственное благополучие. Напротив, именно он привел эти сообщества к экономической деструкции.

Тем более, социально опасным представляются проекты отказа от государственного регулирования сельского хозяйства в России, где изобилие исключено в силу природных условий, и даже для крестьянина всегда актуальной являлась проблема физического выживания. При традиционной урожайности сам-3—4, русское крестьянское хозяйство не могло и не может быть товарным. Поэтому для развития промышленной сферы, науки и культуры, а по большому счету для выживания России, требовалось заставить крестьянина отдать часть необходимой ему самому продукции. Таким образом, продразверстка «военного коммунизма» являлась действенным на всем протяжении русской истории, цивилизационным механизмом самосохранения.

Не случайно, к программе изъятия излишков у крестьян еще до «красногвардейской атаки на капитал» обратилось царское правительство в 1916 г., ибо порожденный столыпинскими преобразованиями единоличник не был склонен к снабжению продовольствием сражающейся армии.

При разработках программы приватизации земли современные реформаторы совершенно не учитывают ментальный фактор. Не очевидно, что на своей земле крестьянин будет работать лучше, чем на государственной, общинной, или помещичьей. В ряде культур, в т.ч. и российской, внеэкономические методы мотивации были традиционно более эффективными. Не столько страх наказания, сколько сам по себе внешний организующий импульс мотивировал крестьян на труд. Дело заключалось не в рабской психологии русского человека, как это зачастую представляют на Западе, а в отсутствие у него прагматической доминанты. М. Вебер проиллюстрировал, что один и тот же мотив, каковым являлось повышение расценок на труд, приводил к разным последствиям. В одном случае работники увеличили трудодень, ориентируясь на прирост зарплаты, а в другом сократили, рассчитав, что получат ту же сумму за меньшее время, т. е. предпочтя доходу отдых. У Вебера можно найти ответ и о причинах высокой производительности, к примеру, швейцарского сельского хозяйства, обнаруживаемые в кальвинистской этике труда, по отношению к которой земельная собственность есть лишь вторичная идея. Если же предоставить землю в собственность российским крестьянам, не факт, что они на ней станут активно работать.

Русский крестьянин традиционно считал, что земля Божия, т. е. ничья в человеческом смысле. Потому всякий собственник воспринимался как узурпатор, разрушитель гармонии общинного миропорядка. Если для Запада формула П. Ж. Прудона «Собственность — это кража» звучала как радикальный вызов, то для русских общинников она служила догматом. Доктрина «черного передела» всегда являлась народным подходом к пониманию аграрного вопроса.

Большевистская революция была в известном смысле контрреволюцией. Она представляла собой реакцию на столыпинское разрушение общинного уклада. Именно реформы П. А. Столыпина имели инновационный характер, выводили Россию за рамки цивилизационной модели, а потому и являлись подлинной революцией. Напротив, большевистская система колхозов восстанавливала, по сути, под иным идеологическим обрамлением старые общинные связи. Даже фонетически слово «большевик» вызывала для слуха общинника ассоциации с крестьянским званием «большак». Не случайно, что в самые тяжелые периоды Гражданской войны Советская власть неизменно удерживала в своих руках как раз те территории, на которых до революции преобладало общинное землевладение.


Библиография




В. Б. Безгин


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   97


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница