С. А. Лебедев Объект и предмет философии науки. Конкурирующие программы. Лекция



страница8/8
Дата12.02.2018
Размер0.77 Mb.
ТипЛекция
1   2   3   4   5   6   7   8
Щедровицкий П.Г.

А зачем одно слово?


Лебедев С.А.

А я скажу.


Щедровицкий П.Г.

Может быть, тогда назовём разными?


Лебедев С.А.

А, понятно. В данном случае предмет будет определяться просто. Понятно, не как объект, а просто то, о чём глаголем. О чём говорим, что описываем. Вот что такое предмет. Давайте определимся, потому что это очень важно. Если мы не определились, тогда у нас опять нет ограничений, а наука не терпит, вообще говоря, такую неопределённость. Я науку коротко определяю. Наука – это познавательная деятельность, направленная на получение максимально определённой, желательно количественной, обоснованной и доказанной информации. Больше ничего. Речь в данном случае идет об объектной или предметной информации.

В науке существует максимальная определённость ее информации по сравнению с разными видами ненаучной информации. На этом стоит наука, это её Бог. Бог науки – это максимально определённая информация о предмете, которая достижима ее современными средствами.

Конечно, можно и нужно различать разные уровни предметизации в научном познании и даже придумать для них свои названия. Предметизация – это просто указание на то, о чём мы говорим. А на объект можно пальцем показать или даже ударить им по голове: «Вот это объект». Стена. Разбегись, если не веришь, что она существует. Вот это объект. А с предметом так не получится. С чувственным или с эмпирическим предметом, а тем более с теоретическим предметом.

Чему нас научил постструктурализм? Это последнее громкое слово в современной философии науки. У нее, кстати, по моему мнению, довольно большой ресурс для адекватной эпистемологической рефлексии. Почему? Потому что постструктурализм находится в хорошем созвучии с реальным процессом развития научного познания. Чему учит это развитие? Тому, что идеал абсолютной определённости недостижим даже в науке, что, вообще говоря, человечеству нужно научиться жить в довольно сильно неопределённом мире. И мужество жить от этого должно ,наверное, только возрастать. Понимаете?

Единственное, что мы выводим из этой сферы неопределенности, так это научные теории. Потому что, как я уже отмечал выше, теоретический мир мы создаём сами и надеемся, что мы знаем, что мы производим, потому что мы вроде бы контролируем этот процесс рождения теоретической реальности и соотносим его с теми средствами, которыми мы творим теоретическую реальность. И особенно уверенно мы чувствуем себя при построении математической реальности, когда мы знаем и контролируем пошагово все свои действия в этой области науки.

В гуманитарных науках конечно больше неопределенности, там многое, что называется, плывет. В математике же «контроль за истиной» осуществляется лучше всего. В естествознании – тоже не плохо. Физика, конечно, по-прежнему остаётся в лидерах среди класса естественных наук в области «контроля за истиной». В гуманитарных сферах сегодня здесь тоже наметился сдвиг в пользу роста определенности гуманитарного знания. Например, в психологии, особенно инженерной. Там сегодня тоже много определённого знания и так далее. Но есть в психологии и других гуманитарных науках еще много неопределенного знания.

И здесь, нужно, вообще говоря, разработать многомерную философию науки, где бы нашлось определенное место всем течениям и всем выдающимся философам науки.

Поэтому, скажем, что такое многомерная концепция? Прежде всего, это означает, что философия науки состоит из многих разделов, она не сводится только к теории научного познания, потому что познавательная деятельность – это только одна пятая часть всей науки. Наука целостна, где познавательный аспект только лишь один из многих других: социального, культурологического, практического, инновационного, антропологического, онтологогического.

А у нас в философии науки есть онтологи, гносеологи, культурологи науки, и каждый говорит: «Вот то, чем я занимаюсь, и есть подлинный предмет философии науки». Я в таких случаях говорю: «Вы все правы, но только частично. А давайте-ка посмотрим на науку и ее философию пошире, посистемнее». Потому что, во-первых, наука имеет не три измерения, как у нас во всех стандартных учебниках по философии написано, а вдвое больше. Три измерения науки, о которых обычно говорят, следующие. Во-первых, наука – это конечно знание, причем особый вид знания (первое измерение). Второе: наука – это деятельность, и прежде всего, особая познавательная деятельность. И это тоже верно. И третье: наука – это, конечно, особый социальный институт, особая социальная система. Но этого явно недостаточно. И я говорю: «У науки сотовая структура и у неё имеется шесть основных, равноправных измерений. Это - онтологическое, гносеологическое, социальное, практическое (инновационное), культурологическое и антропологическое. Как минимум шесть. Можно добавить еще аксиологическое и так далее. И это более правильный образ науки. Если мы хотим создать в рамках философии науки общую модель реальной науки, то из такой сложной структуры науки и нужно исходить. Кто у нас в этом направлении работает? Не так много философов науки. Конечно, это, прежде всего, Стёпин, Розов, я также в этом направлении работаю со своими соавторами и другие.

Здесь я бы отметил, что понимание задач философии науки у меня со Стёпиным во многом и главном совпадает, но есть и различия. Например, Степин мало уделяет внимания праксиологическим и антропологическим аспектам научного познания. Расходимся со Стёпиным мы и в понимании места онтологических проблем науки в составе философии науки. Хотя Степин понимает важность онтологии науки, но все же основной крен у него в сторону эпистемологии науки как главной составляющей предмета философии науки. Я же считаю, что все выделенные выше аспекты науки одинаково важны для ее понимания, тем более, что все они внутренне взаимосвязаны между собой. Ярким примером сведения проблематики философии науки только к эпистемологии являются работы Л.А. Микешиной. В них она в основном комментирует работы и идеи западных философов науки, а философия науки на Западе – это в основном эпистемология, теория научного познания. Я называю такой подход к предмету философии науки эпистемологическим редукционизмом и считаю, что он не только резко обедняет содержание философии науки, но и уводит нас в сторону от выработки правильного взгляда на реальную науку.

Теперь несколько слов об онтологии науки. Почему заниматься проблематикой онтологии науки сложно и почему философы стараются уйти от этой проблематики. Во-первых, для этого философы науки должны хорошо знать содержание реальной науки и ее истории. А, во вторых, здесь действительно возникает сложная проблема: а должна ли вообще философия заниматься оценкой содержания науки? Содержания. Не способа получения научного знания, а именно самого научного знания или содержания науки? Ведь здесь философ вступает на опасную тропу. Во-первых, здесь философа подстерегает опасность попасться в сети или в ловушку натурфилософии. А это для развития философии уже вроде бы пройденный этап. Во-вторых, ученые могут обвинить философов, что они заходят на чужую территорию: « Куда вы лезете? Это – наша территория». А я в таком случае отвечаю ученым: «А что делать? Если вы иногда сами неизбежно вторгаетесь на территорию философии со своим пониманием детерминизма, лапласовским, например, или вероятностным. А что, мы не можем вместе обсуждать мировоззренческие проблемы науки?». Для философского мировоззрения очень важно знать, что наука думала и думает сегодня о мире, его структуре и законах. Но это только одна из проблем онтологии науки. Конечно, есть и другие многообразные проблемы. Научная онтология – это вещь довольно-таки серьёзная, значимая. Ведь в современном мире человечество старается ориентировать всю свою деятельность (практическую, экономическую, социальную) в основном на науку, а значит и на научную онтологию, научное мировоззрение и так далее. Это очень важно – знать, что наука сегодня думает о мире, как он устроен, и оценить с позиции философии, не боясь услышать ее неприятие от учёных. Дело-то делаем общее.

Возвращаясь к сегодняшнему дню науки. Ну и что, если кому-то из ученых или философов нравится та или иная научная или философская идея, а другому – не нравится. Например, то или иное представление о характере детерминизма в мире, или структуре реального физического пространства или значение антропного принципа в современной космологии и т.д. В частности, одному нравится торсионная физика и ее идеи, а другому не нравится. Давайте все вместе, философы и ученые все это спокойно и аргументированно обсуждать. Именно к этому нас призывал И.Т. Фролов – один из выдающихся организаторов совестных обсуждений отечественными учеными и философами мировоззренческих проблем современной науки. Мне, например, нравятся те ученые, кому нравится торсионная физика. Я вижу там вызов традиционной физике, призыв смело идти вперед. Я получил много хлопот от этой поддержки, но не жалею об этом. Потому что, во-первых, торсионная физика утверждает, что есть торсионные поля, поля, которые создаются кручением. А то, что такие поля реально имеются, не приходится сомневаться. Вот смерч – пожалуйста, типичный пример. Тайфун – это кручение, мощнейшая сила. Но самое главное: кручение является фундаментальным явлением и в микромире, на квантовом уровне. Современная физика давно признала, что одной из фундаментальных характеристик любой элементарной частицы является спин. Кручение, наряду с поступательным движением объектов – это фундаментальная и даже всеобщая характеристика любого объекта, и от неё может многое зависеть. Но особенно если научиться управлять силой кручения.

Второй важный пример из онтологии науки. Эта общая теория относительности. Ведь что такое общая теория относительности? Она говорит, что реальное пространство искривлено, но искривлено гладко, то есть непрерывно. С эти далеко не все согласны, как среди философов, так и среди крупных физиков. Но это, так сказать, только полбеды на голову традиционной физике и ее онтологии. А что если пространство дискретно? А если оно закручено свёртками, и это есть просто куча свёртков? Есть геометрия Ричи, которая всё это описывает (такого рода пространство). Есть математика этого пространства, значит, можно построить на ее основе новую физику и отсюда сделать какие-то выводы, следствия, пробовать и так далее, то есть развиваться.

Может быть, сегодня эти следствия пока эмпирически не подтверждаются, надежды не сбываются. Ну и что? Опускать из-за этого голову? Да нет. Так было всегда со всем радикально новым в науке, да и не только в науке. Надо, как призывает нас Фейерабенд в таких случаях, работать дальше, усиливать пролиферацию в науке и тем самым ее творческий потенциал. Потому что никто не может дать абсолютной гарантии, где и когда любое новое сработает. Правда, для роста пролиферации есть одно существенное ограничение. И оно - сугубо материального порядка. Это - деньги и материальные ресурсы, которых никогда на всех не хватает. Но если теория - непротиворечива, если она конкурентоспособна, если она отвечает всем стандартным критериям научности (например, если она не опровергнута опытом), то, вообще говоря, у нас нет рациональных оснований относиться к ней плохо только потому, что это теория новая. Или, например, потому, что её выдвинули не очень известные ученые, которые не являются академиками. Заметим, возможно, пока! Вот и всё. Понимаете, наших советских философов ругали и я считаю, что по большому гамбургскому счету это вполне справедливо, за то, что они отвергали все новые фундаментальные теории 20 века: теорию относительности, квантовую механику, генетику, кибернетику, математическую логику, интуиционистскую математику, теорию систем , не говоря уже о новых фундаментальных теориях в области социальных и гуманитарных наук (структурализм, теория бессознательного, психоанализ, конкретная социология, теория эконмических циклов и т.д. и т.п.). Не пора ли сегодня нашим философам и, прежде всего, философам науки, поступать по- иному и перестать прятать свою голову в песок, отгораживаясь от трудных проблем развития современной науки и их философского осмысления.
Щедровицкий П.Г.

Это следствие того, что Вы отрицаете сквозной характер предметизации.


Лебедев С.А.

Ну, я понял. Это ваша любимая идея, да.


Щедровицкий П.Г.

Нет, это не моя идея.


Лебедев С.А.

Не Ваша, понятно.


Щедровицкий П.Г.

У меня была другая идея в начале Вашей лекции. Я додумал, пока Вы говорили. Но отнеситесь к тому, что я сказал, очень серьёзно.


Лебедев С.А.

Хорошо, хорошо.


Щедровицкий П.Г.

Если предметы дискретны во всех уровнях, то и будет происходить то, о чём Вы говорите.


Лебедев С.А.

Я понял. Да.


Верховский Н.

Спасибо большое лектору, натолкнул на большое количество мыслей.


Лебедев С.А.

Спасибо всем. Я очень рад, что вышел на вашу аудиторию и поделился с вами своими соображениями о философии науки как один из профессионалов в этой области.


Верховский Н.

Спасибо. Перерыв. В 15 минут восьмого собираемся в зале.


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница