С. А. Лебедев Объект и предмет философии науки. Конкурирующие программы. Лекция



страница1/8
Дата12.02.2018
Размер0.77 Mb.
ТипЛекция
  1   2   3   4   5   6   7   8

С.А. Лебедев
Объект и предмет философии науки. Конкурирующие программы. Лекция.

(Трускавец, 16 августа 2011 года)

Лебедев С.А.

Я знаком, в общем, с идеями Щедровицкого ещё со студенческой скамьи. Дело в том, что я закончил философский факультет Московского университета в 67-м году. Тогда заведовал кафедрой логики, по которой я специализировался, один из моих учителей – Александр Александрович Зиновьев. Зиновьев и Щедровицкий были хорошо знакомы, и вот Зиновьев пригласил Щедровицкого прочитать нам спецкурс по теории мышления. Это были оригинальные лекции, не академические, очень живые лекции, насыщенные огромной энергетикой лектора. Конечно, Г.П. Щедровицкий был человеком перформанса. И сегодня оказалось, что в когнитивную деятельность именно такие люди вносят колоссальный творческий заряд. Ну, что мы слушали до лекций Щедровицкого? Академические учебные курсы по теории отражения, старой формальной логике и математической логике, которая тогда начала бурно развиваться.

И нам Георгий Петрович внёс очень свежую струю во все эти «старообрядческие» курсы на философском факультете. Правда, у него самого в плане понимания мышления была тогда своя, очень простая и незатейливая схема: предмет, значение, знак. Но это было даже неважно, имела значение сама личность Щедровицкого именно как настоящего «креативщика» и организатора коллективного мышления.

Не случайно понятие организационно-деловых игр родилось именно у него. Этим, собственно, он и занимался всю свою жизнь. Сначала в чисто практическом плане. И лишь позже он оформил эту деятельность в виде теории особого рода рефлексивной деятельности, теории коллективных когнитивных практик, концепции деловых и жестко организованных дискуссий практически на любую возможную тему. И Зиновьев тоже ходил к нему на его методологический кружок одно время, там многие были. Заседания проходили в помещении Института психологии, у Давыдова. Этот кружок был как бы «полудиссидентский», потому что он намеренно дистанцировал себя от официального понимания методологии в рамках господствовавшей в стране философии и методологии диамата и истмата. Но это была и не оппозиционная тогда официальному диамату ильенковщина (в хорошем смысле этого слова). Это была совсем другая школа. И она была достаточно влиятельная, куда многие молодые талантливые философы и ученые собирались как на полезную «философскую тусовку», чтобы обговорить острые философские проблемы, подискутировать и т.д. Все остальные философские школы того времени (например, Киевская) были тогда менее раскрепощенные и менее жёсткие в своем дискурсе. общем-то, тогда тоже было много школ, и это была одна из. огии у Давыдова()ь, организационных, довольно-таки жёстких дискуссий

Я раза три тоже посетил заседания этого методологического кружка. Надо сказать, я тогда стремился посещать все интересное, где можно было чему-то поучиться в области философской методологии. Будучи любознательным студентом, я ходил пару раз и к Ильенкову, я был учеником семинара Зиновьева, где он много с нами занимался изучением работ Черча. В итоге я потом стал работать с Купцовым Владимиром Ивановичем, став его аспирантом. В результате этой работы появилась и моя первая монография по методологии науки «Индукция как метод научного познания».

А сейчас у меня вышла уже целая серия книг по философии науки. Во многом это было обусловлено тем, что в последние годы для аспирантов была введена новая дисциплина «История и философия науки». И мне как заведующему кафедрой философии ИППК МГУ нужно было обеспечить ее научно-методическое сопровождение: создавать концепцию предмета, структуры этой дисциплины, писать учебники и так далее.

Мне запомнился только один доклад Щедровицкого, но я не смог бы пересказать его содержания. Г.П. вообще было трудно понять, а изложить – тем более. Впрочем, это относится и к другому нашему очень известному философу – Мерабу Мамардашвили. Изложить то, что он сказал, так же было практически невозможно, ибо он всегда мог сказать: «Я этого не говорил». То же самое и с Щедровицким. Тоже трудно было точно сказать, что вот, мол, вы это говорили. Его дискурс, его живая мысль всегда тонули в контексте, в коммуникации. Сегодня стало понятно, что это, в общем-то, как раз нормальная ситуация, когда речь идет о когнитивном творчестве, в том числе и в области философии, а может быть и особенно в ней. Больше всего на заседаниях методологического кружка Щедровицкого мне запомнился глубокий, но достаточно ясный по идеям доклад Лефевра, посвященный рефлексивным играм. Сегодня его теории стали широко известными и даже стандартными в математическом сообществе, да и в научном сообществе в целом. Но тогда это было что-то очень новое.

Если же оценивать вклад Щедровицкого и его школы в развитие методологии, то я отметил бы три главные вещи.

Первая – это создание философии и методологии ОДИ (организационно-деловых игр). И наш нынешний семинар это тоже пример одной из таких игр, посвященной обсуждению темы «опредмечивания и распредмечивания содержания мысли» в ходе познания.

Второе крупное достижение этой школы – это создание Лефевром теории рефлексивных игр (о чём я уже говорил) и соответствующий вклад в теорию рефлексивного мышления. При этом нужно четко осознавать, что для многих практических и научных задач вовсе нет необходимости достаточно далеко идти по рефлексивному пути. Потому что часто это вообще только заморачивает проблему. Достаточно остановиться на первой ступени рефлексии и решить здесь какую-то значимую, важную экономическую, социальную или любую другую практическую или даже научную проблему. Конечно, можно идти по пути рефлексивного анализа дальше и даже сколь-угодно далеко, например, до десятой ступени или степени рефлексии. Ну, и что дальше? И зачем? Дело в том, что когда мы удлиняем путь или цепь рефлексии, то всё часто зависает, и тогда сама рефлексия, а не ее практический результат, становится самоценностью. А это неправильно, ибо рефлексия это, прежде всего, средство решения некоторой задачи (практической или теоретической)

Тем не менее, теория рефлексивного мышления – это важная вещь, ибо рефлексивное мышление не только существует, но и является альтернативой предметному мышлению, как объектно-репрезентативному типу мышления (это такое мышление, когда мы отправляемся от объекта только для того, чтобы создать какую-либо его первичную модель).В рефлексивном же мышлении мы имеем с мышлением о мышлении, само мышление выступает здесь одновременно и в виде особого предмета и как средство его развития. В общем, рефлексивное мышление это вещь довольно-таки сложная.

Математическая теория рефлексивных игр, которую создал Лефевр, («я думаю, что он думает, что я думаю» и так далее)– это, конечно,с философской точки зрения вещь достаточно простая. И философия, что бы мы о ней не говорили, это конечно преимущественно рефлексивный тип мышления. Философия – это всё-таки не объектное знание. Именно поэтому она – не наука, потому что наука это все же объектный тип по- знания и знания. Со всеми трудностями, опосредствованиями и так далее, но наука – это знание об объектах. На этом держится вся наука, в этом ее главный источник силы. Но, вместе с тем, это и её главный недостаток, ибо не всё в человеческом познании является объектом. Но наука на пути объектного познания действительности очень много сделала, особенно в практическом смысле. Дело в том, что мы живем в основном в мире объектов. Сегодня здесь уже прозвучало, что, мол ,непонятно, что такое объект. Для себя я решаю этот вопрос очень просто. Объект это кантовская вещь в себе, материальная и так далее. Не надо тут особо мудрить.

Нравится, не нравится кому-то, но этим понятием вполне можно пользоваться, тем более у него есть эвристический потенциал, как доказало существование и развитие научного способа познания. Всё-таки объект является некоторым детерминантом, удерживающим познание от бесконечного плюрализма. Он всё равно как-то стягивает различные его мыслительные модели и конструкции к себе как некоему центру и как-то ограничивает. Ведь назначение объекта в познания в том и состоит, чтобы как-то ограничить наше познание по существу. И это хорошо, чтобы не позволять нам говорить все что угодно об объектах. Объект и способствует развитию нашей мыслительной деятельности и одновременно ограничивает наше когнитивное творчество.

Поэтому объект - это важный ограничительный регулятив познания. Вообще многие ограничения полезны. Полезны, прежде всего, с практической точки зрения, потому что для практической деятельности важна определённость. Нельзя действовать в неопределённой ситуации, потому что, действуя, нужно выбирать. А для этого нужно отличать Б от не-Б, Б от С и так далее, ибо только так можно достичь какой-то определённости. И в этом смысле существование объектов играет важную регулятивную роль в познании.

И третий вклад в развитие методологической мысли школой ГП сформулировал только что своей репликой Петр Георгиевич Щедровицкий, когда сказал «я же тут нахожусь и как создатель теории ситуативного мышления и коммутативного мышления», И к этому можно было бы через запятую добавить «И технологии такого мышления». Это тоже, я считаю, важное направление, которое дала эта школа. И его активно развивает сейчас Пётр Георгиевич.

Что такое, как я понимаю ситуативное и коммуникативное мышление, чему оно противостоит, какому типу мышления? Оно противостоит, на мой взгляд, мышлению, которое понимается лишь как интериоризация в понятиях содержания определённого объекта или их множеств. Например, теория мышления как отражения – это, безусловно, трактовка мышления как интериоризации мышлением содержания познаваемых объектов. Да, мышление может пониматься здесь как деятельность (как, например, у А.Н. Леонтьева и его школы), но оно все равно при этом трактуется как отражение. Даже теория репрезентаций, теория моделирования – это всё, вообще говоря, различные варианты мышления как отражения, как деятельности по интериоризации содержания какой-то познаваемой сущности, перевод ее объективного содержания в план мышления, фиксация его с помощью символов, приписывание смысла и значения этим символам, создание понятий и так далее.

И, конечно же, есть другое, так сказать, ситуационное и коммуникативное мышление. Честно говоря, я как-то мало о нём думал до прихода сюда, поскольку философия науки (и сама наука) занимается в основном всё-таки таким репрезентативным мышлением, субъект-объектным типом мышления и т.п.

Но учёные, они же постоянно коммуницируют друг с другом в когнитивном и практическом плане. И это то же непреложный факт или аспект научной деятельности. Теория этого типа или вида научного мышления в современной философии науки пока слабо разработана. Теория когнитивных коммуникаций в науке, теория обмена научной информацией между учеными сегодня требует самого пристального внимания со стороны философов науки.

Теперь в своей лекции я хотел бы перейти к тому, что сделано в философии науки за последние годы и в каком направлении она развивается. И это очень важно. Молодежь должна знать современную философию науки и ее достижения, потому что я глубоко убежден, что заниматься методологией мышления в отрыве от мировых достижений в области современной философии науки – это, с моей точки зрения, не есть хорошо, потому что это есть очевидное проявление местничества и периферийности со всеми их минусами. Конечно, и при слишком широком подходе есть свои минусы, ибо тогда тебя подстерегает опасность компиляторства и комментаторства чужих мыслей. Поэтому иногда полезно жёстко закрыться и требовать: «Давайте-ка не будем выходить в другие области и направления, а будем заниматься и пользоваться только своими понятиями. Только тогда мы можем узнать их действительную цену». Собственно, это составляет основу идеологии существования и деятельности всех научных школ в любой области науки. В этом смысле в автаркии и местничестве есть своя не только отрицательная, но и положительная сторона.

А теперь спросим себя: а в каких областях современной философии науки получены важные результаты в теории ситуативного и коммутативного мышления? Я знаю две таких области и два направления. Это, во-первых, когнитивная социология науки. Там, конечно, несколько другой язык, чем в вашей школе, но предмет, как говорится, или объект, тот же самый. Это - коммуникативное мышление в науке. В этой связи нужно упомянуть, прежде всего, работы Майкла.Малкея. Его интересная книга «Наука и социология знания» переведена на русский язык и издана у нас еще в 80-годы. Имеется также вторая книга на эту тему на русском языке: «Открывая ящик Пандоры» Гилберта и Малкея.

Второе направление исследования коммуникативного и ситуационного научного мышления в зарубежной философии науки это, конечно же, case studies (кейс стадис). Это изучение конкретных научных ситуаций от фундаментальных открытий до постановки какого-то конкретного эксперимента в реальной науке. Основа – документальная запись того, как делается реальная наука, включая записи споров и дискуссий между учёными в лабораториях и на кафедрах. Это большая социологическая и аналитическая работа. У нас этим немного занимался Александр Петрович Огурцов, изучая творчество Менделеева. Кейс стадис это эмпирическое исследование конкретных ситуаций в современной науке, которые завтра будут уже фактами истории научного мышления. С помощью исследований кейс-стадис можно пойти и посмотреть, как реально делается наука. Почитать, например, протоколы кафедр, протоколы учёных советов, протоколы лабораторий, на магнитофон записать какую-то дискуссию, что, между прочим, постоянно практиковалось при ГП, чтобы потом всё это расшифровывать.

И тут мы вдруг обнаруживаем, что в реальном процессе научного мышления, вообще говоря, не существует никаких жестко фиксированных правил и методов. Оказывается, что реальная наука это вовсе не та наука, о которой нам писал позитивизм, индуктивизм и т.п. Потомучто оказывается, что главное в науке – это не только поиск, но и достижение консенсуса между учеными. Я считаю, что понятие научного консенсуса должно сегодня стать одной из ключевых категорий теории научного мышления. Второе, что мы обнаруживаем при изучении реального процесса научного познания, это то, что истина в науке – это всегда результат достижения научного консенсуса между живущими учеными. Истина в науке – консенсуальна. Это надо запомнить раз и навсегда. Другой нет. Истина – это достижение согласия дисциплинарного сообщества или, вообще говоря, группы исследователей определенной проблемы по поводу ее решения. Да, это может быть тернистый путь, с долгими переговорами, с руганью и т.п., но, в конце концов, всё заканчивается консенсусом. Либо ученые просто разбегаются, но тогда вообще никакого решения нет. Научное знание должно быть общезначимым, ибо только в этом случае оно может претендовать на объективность. Механизмом же достижения общезначимости и ее фиксации является достижение консенсуса, другого способа в реальной науке нет.

Конечно, это понятие предстоит еще разрабатывать. Консенсус в науке отнюдь не надо понимать как стопроцентное голосование, поднятие рук и так далее. Для достижения консенсуса в науке обязательна взаимная критика учеными аргументов друг друга, публикации, встречи, конференции и др. Но в итоге рано или поздно все должно закончиться словами:« Будем считать так». Сколько там про Г.П. Щедровицкого разного ни говорили, но всё-таки в итоге сказали: «А всё-таки он сделал значительный вклад в методологию и это надо признать». Более конкретно я об этом уже сказал.

И то же про любого другого крупного ученого или философа можно сказать. Про Ильенкова, Зиновьева, Давыдова и других творческих личностей в отечественной философии и методологии науки. Относительно зарубежных философов науки Карнапа, Поппера, Куна и др. среди специалистов также имеется определенный консенсус в оценке их концепций и вклада. При этом важно иметь в виду следующий момент. Главным реальным субъектом научного познания вовсе не является эмпирический индивид. А кто тогда? Мой ответ таков: дисциплинарное научное сообщество. Не отдельный ученый и не трансцендентальный субъект, а именно дисциплинарное научное сообщество. Именно оно не только производит новое научное знание, но и отвечает за его истинность, являясь ее реальным носителем. Научное познание социально с самого начала и по существу, и, прежде всего, своей коммуникативностью, активным использованием механизма критики, самокритики и других необходимых средств коммуникации. А в итоге… А в итоге будет, например, то, что сказало нам когда-то сообщество физиков во главе с великим И. Ньютоном: «Аристотелевская физика плохая, а вот наша новая, идущая от Галилея – хорошая».

А ведь классическая механика Ньютона долго не принималась, в том числе и в Английском королевском обществе, где у Ньютона было немало противников и критиков, в том числе такой общепризнанный авторитет экспериментального изучения природы как Р. Гук. Члены академии, Английского королевского общества наук и ремёсел, вообще говоря, не очень любили Ньютона. Его взгляды победили с трудом. Но, в конце концов, научное сообщество сказало: «А все-таки Ньютон прав». То же самое будет и с Эйнштейном и с другими первопроходцами в науке, ибо в науке консенсус относительно новых фундаментальных теорий всегда вырабатывается весьма сложно, мучительно и достаточно долго. Приведу банальный пример из своей жизни. Недавно мне попало от комиссии по борьбе с лженаукой (есть такой уникальный орган при президиуме РАН, который был создан в годы перестройки и существует до сих пор то ли как средство демократизации российской науки, то ли ,скорее всего, как заслон от проникновения заразы демократии в российскую науку) за то, что я пригласил одного физика написать в учебник по философии науки раздел по онтологии науки, про научную картину мира и ее эволюцию. Я предложил написать этот раздел достаточно известному физику Лескову, доктору наук, долгое время работавшему в космической отрасли. Но в тексте главы по онтологии науки он положительно отозвался о торсионной физике. Какой же тут гвалт поднялся от членов Комиссии по борьбе с лженаукой во главе с академиком Кругляковым. Считая идеи торсионной физики абсолютно ложными, он приписал Лескову и мне, как редактору учебника, пропаганду лженаучных взглядов. Я понимаю, что консенсус относительно всякой новой идеи в науке вырабатывается не сразу, что здесь не бывает без противоречий, без критики, без самокритики. В общем, нужно признать, что критика в науке – это вещь абсолютно нормальная и необходимая для развития научного знания и мышления. Но пока научный консенсус не достигнут, сторонники новых воззрений в науке будут неминуемо попадать под жесткий удар ревнителей старых научных традиций и взглядов, выступая на самом деле не хранителями научной истины, а сторонниками прежнего научного консенсуса. И тут уж, как говорится, влез в драку – готовься и умей держать удар. Другого способа отстоять новые взгляды, в том числе и в науке, к сожалению, нет и видимо никогда не будет

Теперь я хотел бы рассказать о своем понимании предмета философии науки и ее структуре. Здесь среди отечественных философов также нет какого-то единого понимания. Я придерживаюсь в этом вопросе той точки зрения, что философия науки (в отличие, скажем, от эпистемологии) – это важная, но прикладная философская дисциплина. Он является в значительной степени эмпирической и по методу своего построения, и по способу обоснования своих выводов о науке: ее структуре и закономерностях развития. Здесь моя позиция совпадает с подходом М. Розова, а также частично – В.С. Степина. Философия науки – это знание скорее типа физики, чем метафизики, в отличие, скажем, от эпистемологии или феноменологии, как и других подобного рода метафизических (или трансценденталистских) философских концепций познания.

Я считаю, что философия науки должна исследовать реальную науку, в частности и потому, что от философов науки ждут рекомендаций по управлению развитием науки. Говорят: «Хотите получать деньги, ну, давайте делайте какой-то вклад в разработку теории управления таким важным объектом культуры как наука. Как она вообще развивается, какова её структура, что от неё вообще можно ждать, как управлять ее развитием?» В этой связи я недавно написал статью в «Вопросы философии». Она называется «Праксиология науки». Оказалось, что у нас, да и на Западе, в философии науки вообще не представлен такой ее важный, на мой взгляд, раздел как анализ связки «наука - практика». На этот счет в философии науки пока не существует хорошей рефлексии. А между наукой и практикой имеет место в общем- то довольно сложный механизм связи. Куда он упирается? Если говорить коротко, то в инновационную деятельность, так сказать «в Сколково». Где хорошая философская теория инновационной деятельности в науке? Её, к сожалению, пока нет.
Муж.

Сергей Александрович. А про Сколково?


Лебедев С.А.

Хорошо, ну это немного попозже. Сейчас я хочу сказать пока о том, какие еще части, кроме праксиологии, входят в структуру философии науки и, так сказать, в ее предмет. Это, во-первых, онтология науки, научные картины мира. Философия науки обязана их анализировать. Есть в структуре предмета философии науки также такой важный раздел как гносеология науки. Ее предмет – изучение реального процесса научного познания, и его продукта - научного знания: его структуры, развития и т.д.

Далее. В философии науки есть, конечно же, такой раздел как культурология науки. Здесь много сделали Библер, Гайденко, Стёпин и др. Предмет культурологии науки - связка «наука – культура». Каково их взаимодействие, насколько сильно влияние культуры на развитие науки и особенно на содержание научного знания. Или содержание научного знания зависит (или должно зависеть) исключительно от содержания познаваемого объекта.

Есть в составе философии науки и такой раздел как социология науки. Ее предмет - анализ реальной структуры научного сообщества, его функционирования, измерение каких-то его параметров. Далее. Это такие проблемы как: что такое субъект науки и что такое научное сообщество? Каковы типы научных сообществ, история научных сообществ, взаимодействие научных систем с другими социальными системами. По каким параметрам это взаимодействие происходит, какие там правила игры. Это серьёзная задача философии науки, потому что наука – это результат деятельности научного сообщества и его взаимодействия с другими социальными системами. В области социологии науки Мертон когда-то начал говорить об этосе науки, но сегодня область социологии науки значительно шире.



Наконец, с моей точки зрения, существуют ещё одна область философии науки, которые пока совсем не развита. И на Западе, и у нас. Это - антропология науки. Вот уж где широкий простор для концепций философии, которые считают, что философия – это, прежде всего, антропология, а главный предмет философии – человек. Это и экзистенциалистская философия и герменевтическая, частично - постмодернистская или постструктуралистская. Главная проблема антропологии науки: существование ученого как личности. Кто такой учёный, вообще говоря? Кого можно называть ученым, а кого просто научным работником? Это - видимо разные вещи. Понимаете, не всякий научный работник – настоящий ученый, далеко не всякий. Много в науке и тех, кто подносит дрова. Они тоже очень важны для самого существования и развития науки, особенно современной, массовой или Большой науки. Это – наладчики научного оборудования, работники инженерно-технического и эксплутационного обслуживания науки, лаборанты, компьютерщики и т.д. Они - не учёные, и могли бы вообще работать не обязательно в сфере науки, а в любой другой сфере социальной деятельности, где такие специалисты тоже нужны. Они, в принципе, могут жить и без науки как особой сферы человеческой и особенно – познавательной деятельности. Вообще, надо сказать, что науку, с точки зрения разработки ее принципиально новых идей, делает по-прежнему небольшое количество людей. Но для того, чтобы они её делали на современном уровне, им нужна мощная подпорка, мощный фундамент. Они находятся на вершине пирамиды, но без остальной пирамиды они ничего не сделают. И поэтому, конечно, научные работники, составляющие основной объем пирамиды науки, тоже вносят свой большой вклад в развитие науки своими частными результатами, но все же настоящими творцами науки, ее мозговым центром являются те, которые разрабатывают ее фундаментальные идеи, теории, программы. И они занимают очень небольшой объем самой верхней части пирамиды. Видимо, ценности научных работников и ценностный мир настоящих ученых не тождественны между собой. Другая проблема антропологии науки – это изучение поведения учёных в различных конфликтных ситуациях. Ведь и в науке, как об этом свидетельствует ее реальная история, существовало немало предательств и столкновения позиций в понимании главных ценностей науки. Например, что должно быть дороже настоящему ученому – истина, научная слава, социальный статус или что-то еще? История науки дает здесь богатую пищу для размышлений философов науки: поведение и поступки Галилея в конфликтных ценностных ситуациях, или Н.И. Вавилова, или Эйнштейна, Гейзенберга или Тимофеева-Ресовского? И так далее. Чем ученый как ученый никогда не должен поступаться в серьезных конфликтных ситуациях? Ведь настоящий учёный это не просто обычный человек, который занимается одним из видов деятельности (добыча нового знания). Я считаю, что ученый – это необычный человек, а ситуация выбора для него должна быть детерминирована и прописана той ответственностью за истину, которую он возложил на себя сам, избрав себе такую профессию как Наука с большой буквы. Да, и еще одну вещь я хотел бы сказать в связи с исследованиями в области когнитивной социологии науки. Хотя главным субъектом науки является дисциплинарное научное сообщество, но это вовсе не значит, что оно состоит из равноправных индивидов. Нет. Дисциплинарное научное сообщество это не просто множество специалистов в какой-то области науки. Это и хорошо организованная или самоорганизованная система, как хотите, но где всегда есть лидер или несколько авторитетов, слово которых является существенным и часто решающим во всех научных спорах. И деятельность ОДИ Щедровицкого это также блестяще подтверждает. Сегодня мы уже услышали от одного из ее лидеров: «Какая ещё такая рабочая группа? Здесь все решаю я». И это, наверное, нормально, потому что вся ответственность в любом виде деятельности, как правило, ложится на ее лидера. То же самое имеет место и в науке. И существование института научной экспертизы этому не только не противоречит, но и прекрасно подтверждает. Кому посылают на научную экспертизу? Прежде всего, лидерам научного сообщества. Отношение между наукой и обществом это довольно-таки сложная и тяжёлая для науки коммуникационная игра. Вообще быть лидером в науке и нести этот груз – это отнюдь не сладкая жизнь, я вам скажу. Поэтому роль лидеров и больших личностей в науке, так сказать ее авторитетов, является очень непростой. От них, вообще говоря, во многом зависит реальное развитие науки. Особенно на перепутьях траектории движения науки. Куда лидер скажет пойти, как он вообще себя поведёт, чем будет руководствоваться при этом? От этого очень много зависит в динамике науки. Но эти вещи вообще трудно, а часто даже и невозможно предугадать. Здесь уже точно вступает в игру какая-то Судьба, какая-то внутренняя логика развития науки как особой социально-культурной системы. Лидеров нельзя сформировать, вырастить в каких-то особых тепличных условиях. Лидеров науки формирует сама культура, и при этом только по понятным ей самой каким-то объективным законам, впоследствии предъявляя их обществу. Конечно, важную роль здесь играет некая объективно назревшая потребность, но это только одна из карт пасьянс Культуры.

В случае школы Щедровицкого мы видим, что здесь во многом сработала семейная преемственность. В других школах замещение лидера часто происходит совсем по другому принципу. Иногда даже по принципу противоположности, как, скажем, лидерство перешло в отечественной биологии и генетике от Вавилова к Лысенко. Он же, Лысенко, был тоже профессиональным генетиком, и при этом также академиком. И это нужно иметь в виду.





Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница