Русская культура и принцип народности искусства



Скачать 223.15 Kb.
страница1/7
Дата26.04.2018
Размер223.15 Kb.
ТипИсследование
  1   2   3   4   5   6   7


история русской философии

Г. И. Курган

русский раскол, его истоки
и исследование в общественной мысли россии xix–xx вв.


В оценке реформаторской деятельности царя Петра мы резко расходимся с современным российским обществознанием, которое, будучи насквозь пропитанным западническим духом, кардинально преувеличивает ее успех. По нашему убеждению, положительные итоги петровских преобразований не так уж и велики. Это, в основном, перемены в сфере внешней культуры, обусловленные контактами с «цивилизованной» Европой, повышение обороноспособности страны. Однако в дальнейшем все это обесценивается острейшими противоречиями, заложенными реформатором в здание российской государственности.

Главное из этих противоречий – раскол российского общества. Очевидно, что сделать из России Европу царю Петру не удалось. Но ему удалось превратить в европейцев весьма тонкий верхний слой российского общества – дворян, на которых возлагалась задача дальнейшей «вестернизации» страны. Так при Петре Россия на столетия разделяется на две неравные части: европейское по своему мировоззрению и культуре дворянство и оставшийся при прежних своих представлениях и привычках народ. В сущности, это были два разных народа, которые перестали понимать друг друга, и отчуждение между которыми только нарастало, приведя к глубочайшим потрясениям начала XX века.

«Именно с Петра начинается великий и подлинный русский раскол»1, который становится доминирующим фактором всей последующей истории России.

Был ли неизбежным русский раскол? Какими были бы последствия реформ, если бы Петр I ограничил взаимодействие России с цивилизацией Запада одним только заимствованием внешней культуры: вооружения, техники, достижений науки? Вообще, возможна ли, говоря современным языком, модернизация без вестернизации?

Нельзя не констатировать существенной разницы в том, как отвечали на этот последний, принципиально важный для понимания петровских реформ вопрос славянофилы и евразийцы. Первые считали, что модернизация (то есть техническое обновление производства и перевооружение армии посредством заимствований из Европы) могла бы и должна была бы осуществляться без вестернизации (то есть заимствования западного духа), поскольку вся область внешней культуры, как они думали, индифферентна, в силу ее общечеловеческого якобы характера, коренным началам любой цивилизации2. Нельзя только переступать эту границу в реальном взаимодействии культур.

Иной ответ на этот вопрос мы находим у евразийцев. Вот что пишет в одной из ранних своих работ Н. С. Трубецкой: «Когда европейцы встречаются с каким-нибудь неромано-германским народом, они подвозят к нему свои товары и пушки. Если народ не окажет им сопротивления, европейцы завоюют его, сделают своей колонией и европеизируют насильственно. Если же народ задумает сопротивляться, то для того, чтобы быть в состоянии бороться с европейцами, он принужден обзавестись пушками и всеми усовершенствованиями европейской техники. Но для этого нужны, с одной стороны, фабрики и заводы, а с другой – изучение европейских прикладных наук. Но фабрики немыслимы без социально-поли-тического уклада жизни Европы, а прикладные науки – без наук «чистых»3. Таким образом, для успешного противостояния европейской экспансии, народ, о котором идет речь, вынужден усваивать сам дух и реальные формы жизни западного мира. Вестернизация оказывается неизбежной. Утешаться приходится лишь тем, что милитаризм не вечен, отмечает Н. С. Трубецкой.

К такому же заключению приходит видный русский публицист Г. П. Федотов. Размышляя о ситуации в России накануне петровских реформ, он пишет: «Как разрешить эту повелительно поставленную судьбой задачу: усвоить немецкие хитрости, художества, науку, не отрекаясь от своих святынь? Возможна ли простая прививка немецкой техники к православному быту? Есть люди, которые еще в наши дни отвечают на этот вопрос утвердительно. Но техника не падает с неба. Она вырастает как побочный плод на древе разума, а разум не может не быть связан с Логосом. Пустое место, зиявшее в русской душе именно здесь, в «словесной», разумной ее части, должно быть заполнено чем-то. В десятилетие и даже в столетие не выращивается национальный разум. Значит, разум тоже будет импортироваться вместе с немецкими пушками и глобусами. Иначе быть не может. Но это страшно. Это означает глубокую деформацию народной души, вроде пересадки чужого мозга, если бы эта операция была возможна. Жестоко пробуждение от векового сна. Тяжела расплата – люди нашего поколения ощущают это, как никогда. Но другого пути нет. Кто не понимает этого, тот ничего не понимает в истории России и русской интеллигенции»4.

Эмпирические подтверждения этому выводу в сколь угодных количествах можно найти в работах английского историка А. Дж. Тойн-би, который проявляет специальный интерес к ситуациям «столкновения цивилизаций»5. Обосновывая этот же тезис о невозможности модернизации без вестернизации, Тойнби утверждает, что любая цивилизация существует как целостность. Поэтому, импортируя технологические достижения инокультурного происхождения, заимствующая цивилизация впускает в себя «механического Троянского коня». Через пробитую им брешь устремляются другие элементы культуры, производя разрушительный эффект, подтачивая исконную традицию и завоевывая для себя все новые и новые пространства. «Одно с неотвратимостью влечет за собой другое»6, – констатирует ученый.

Однако неясной остается при этом конкретная природа данного феномена (ссылка на целостность цивилизации слишком абстрактна). Дело же, по нашему убеждению, заключается в следующем. Внешняя культура есть решение вопроса о средствах достижения целей, формулируемых в культуре духовной. Поэтому исторически в каждой цивилизации складывается свое преимущественное направление развития технологии и техники (что не исключает и областей их пересечения и совпадения). В Индии, например, таким направлением является техника йоги, выполняющая традиционную для индуизма задачу регулирования психосоматических процессов. Для цивилизации Китая, особо чувствительной к проблеме долголетия, на первый план выходят вопросы рационализации жизни, а в историческом прошлом – поиски в области алхимии. Западная же цивилизация, с характерной для нее доминантой внешнего устроения жизни (удовольствия, комфорт), сориентирована на индустриализм как средство «покорения природы». Ценность знания о природе («знание – сила») – и нелюбовь к метафизике! – важнейшая особенность западного отношения к миру, сформировавшегося в XVII веке.

Усвоение какой-либо цивилизацией элементов любого из обозначенных направлений развития науки и технологии других цивилизаций с неизбежностью влечет за собой и хотя бы частичное усвоение соответствующего духовного комплекса.

Аналогично обстоит дело и со сферой военной технологии и обороны. Необходимо ясно сознавать, что западное военное искусство есть производное от западного же образа жизни. Поэтому любое незападное государство, ставящее перед собой цель освоения первого (военного искусства), будет вынуждено импортировать и второе (элементы образа жизни), то есть вестернизироваться. «Русский, турецкий, как и любой незападный, офицер может действительно овладеть премудростями профессии на западном уровне лишь в том случае, если овладеет также навыками западной цивилизации, которые не найти ни в учебниках, ни на плацу»7.

Конец XVII века – время вступления на трон Петра – начало эры научно-технического прогресса. Создать боеспособную армию теперь уже было невозможно без промышленности: воинственный Запад можно было сдержать лишь его же собственными средствами. Промышленность же нельзя было импортировать отдельно от науки и духовной культуры. Необходимо было вводить также западные формы образования, здравоохранения, управления и т. п.

По этой схеме и шел реальный процесс вестернизации петровской и послепетровской России. Сначала вводились в русскую жизнь отдельные черты «цивилизации», и лишь потом происходила постепенная прививка духовной культуры. Весь процесс тянулся долго. Так, «цивилизация» (технические знания, умения, навыки и нравы) стала внедряться при Петре, тогда как духовные основы европейской культуры стали усваиваться, да и то только в высшем слое, к концу XVIII века.

Так в чем же в таком случае вина царя Петра? Наш ответ на этот весьма непростой вопрос: ответствен царь-реформатор не за вестернизацию как таковую (не вполне справедливый упрек славянофилов!), а за то, как она происходила, за ее масштабы. Истина


(и истина парадоксальная!) – в том, что, хотя вестернизация России была неизбежной, с нею вместе с тем надо было бороться и бороться изо всех сил, сдерживая ее, ограничивая ее наиболее отрицательные проявления и последствия. Петр же задачей заимствования западной технологии увлекся настолько, что она для него обратилась в самоцель, и никаких мер против заражения страны европейским духом он не принял. Более того, вестернизацию (а не только модернизацию!) царь Петр поощрял – а это было уж совсем недопустимо. Поэтому именно в России вестернизация приняла столь катастрофические для ее национального духа и жизни масштабы.

К этому надо прибавить насмешки и прямые гонения в отношении почвенной культуры, допускавшиеся Петром. Это наносило национальному чувству русского человека тяжелые оскорбления, разрушало морально-нравственные основы российской жизни в целом.

Итак, как уже говорилось, заимствование европейской техники было необходимо в целях самосохранения и укрепления государства, неизбежной была и определенная вестернизация. Но те формы, в которые это заимствование вылилось при Петре, не только не вытекали из указанных целей, но прямо им противоречили: «Никакое иностранное завоевание не разрушило бы так всей национальной культуры России, как реформы Петра, предпринятые первоначально для обороны России от иностранного завоевания»8. Задача была выполнена именно так, как не надо было ее выполнять, произошло именно то, чего следовало больше всего остерегаться: возросшая внешняя мощь страны была куплена ценой едва ли не полного ее культурного и духовного порабощения Европой.

* * *


Возникшая в России с первой половины XVIII века новая культурно-историческая ситуация не осталась не замеченной отечественным обществознанием. Первыми тревожную тему раскола российского общества в отечественной мысли затронули славянофилы. Наметившись в 40-е годы XIX века, она в дальнейшем начинает звучать все громче и громче. Указанный рубеж не случаен. Денационализация правящего слоя России достигла к тому времени своих крайних пределов и форм, вылившись в отказ этого слоя не только от традиционного для Руси мировоззрения – в пользу мировоззрения западного, – но и от национальных обычаев, традиционной одежды и даже родного языка. И это не могло не будоражить российскую общественность.

С другой стороны, события 1812 года и особенно 1825-го – по существу, впервые после начала петровских преобразований – показали так явно опасность дальнейшего развития России по европейскому пути, породив волну отката части общества к «почве» (на гребне которой, кстати, и зародилось славянофильство). Тенденции эти столкнулись с необычайной силой, поставив острый вопрос: Россия – Запад или Восток? Должна ли она и дальше стремиться в Европу или же ей следует двигаться собственным путем?

Разделение верхов российского общества и народа было столь глубоким, что не шло ни в какое сравнение с размежеваниями, существовавшими в Европе: ни с сословными – по признаку социальному, ни с классовыми – по признаку экономическому, ни с религиозными – по признаку духовному, ибо европейских католиков и протестантов объединяла культура, в России же как раз культурные различия при одной, формально, вере проявились более всего. Это было совершенно особое явление, которого не существовало больше нигде. Даже сравнение с завоевателями и порабощенными здесь не подходило, ибо значительную часть правящего слоя Империи – при всех издержках национальной и кадровой политики ее руководителей – составляли представители коренных этносов страны. Тем острее, чувствительнее воспринималась с обеих сторон эта уже укоренившаяся в обществе рознь.

Славянофилами указанное разделение было осмыслено как «культурный раскол». С их «подачи» данная тема становится одной из наиболее актуальных в отечественной историософии и публицистике. Она активно обсуждается в последующие десятилетия вплоть до революции представителями как славянофильского, так и западнического направлений.

Но западниками эта тема осмысливается в совершенно ином ключе. Для них раскол в исторической перспективе – хотя и чрезвычайно болезненный, но в целом естественный и неотвратимый процесс окончательного вживания России в европейскую (общечеловеческую, согласно их воззрениям) цивилизацию. Их мысль в этом пункте отличается крайним оптимизмом, если не сказать,
наивностью. По утверждению одного из них – А. И. Герцена9, все это означает вступление нашей молодой и пока еще «полудикой», «необузданной» страны в «великий поток истории». Стоит ли тогда волноваться, разжигать в обществе страсти, как это делают «экзальтированные славянофилы»! Ведь происходящее – что-то вроде возрастной ломки голоса юноши: момент неприятный, однако
неизбежный и преходящий вполне. «...С петровского разрыва




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница