Розин Э. Ленинская мифология государства



страница6/10
Дата06.01.2018
Размер3.13 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «СИСТЕМА» ТЕРРОРА, ЕГО ИДЕОЛОГИЯ

О диктатуре пролетариата. Насилие


Не наша задача в этой работе разбирать кардинальные просчеты и ошибочные положения Маркса и Энгельса в оценке государственности и вообще в вопросах государства. Заметим только, что Маркс за 40 лет своей политической деятельности применил термин «диктатура пролетариата» трижды. Несколько раз применил его в своих работах Энгельс. И все это у Маркса – за 40, а у Энгельса – за 50 лет политической и публицистической деятельности. Представляется, что у Маркса и Энгельса «диктатура пролетариата» скорее метафора, чем научный термин. Во всяком случае определение этого понятия основоположники марксизма нигде не дают. В «Капитале» и в основном политическом сочинении Маркса «Гражданская война во Франции» этот термин отсутствует. Он широко введен ортодоксальными и фундаменталистскими последователями Маркса и особенно Лениным. Но, как отмечалось, противоречит нормальной логике и всей политической истории, что целый класс может осуществлять государственную власть.

Напротив, в работе «Государство и революция» диктатура пролетариата – исходный и главный тезис. В маленькой по объему книге – в сотню с небольшим страниц – этот термин в сочетании с термином «пролетарское государство» повторяется, по нашим подсчетам, тридцать семь раз (а если добавить слова: «политическое господство пролетариата», «политическая власть пролетариата», то много больше полусотни), а общее число этого термина, примененного Лениным во всех его пятидесяти пяти томах «полного» собрания сочинений приближается к трем тысячам. По Ленину, смена буржуазного государства пролетарским невозможна без насильственной революции. И это – рефрен всей брошюры «Государство и революция», хотя в одном месте



С. 135

Ленин допускает оговорку, что пролетарское государство (государство диктатуры пролетариата) может сменить буржуазное «по общему правилу, лишь насильственной революцией» (33, 22). Но в целом «Государство и революция» – это апология насильственной революции, апология насилия. Ленин тщательно выписывает положения Маркса и Энгельса о насильственном ниспровержении буржуазии и ни словом не обмолвился о их взглядах на возможность мирного преобразования общественной жизни, хотя высказываний об этом основоположников марксизма, особенно в последний период их жизни и деятельности, достаточно много. Отметим еще и еще раз, что в ленинской мифологии государства идея диктатуры пролетариата есть основной, главный исходный тезис.

Идея диктатуры пролетариата есть идея революционного отрицания всех досоциалистических государственных структур и прежде всего буржуазной государственности. Она означает, как правило, уничтожение прежних, сложившихся ранее политико-правовых учреждений, отмену ранее действовавших принципов организации и деятельности прежних институтов государства в виде, например, парламентаризма и разделения властей, старой политической и правовой культуры. Задачу преемственности в области прежних государственных институтов пролетарская или социалистическая революция не ставила, хотя на практике, в процессе создания своего государства она не могла отказаться от испытанных ранее методов функционирования государственно-правовых структур. Она не ставила перед собой и задачи сохранения всего богатства государственно-правовой культуры, выстраданной цивилизованным человечеством (в виде либерально-демократических начал).

Пролетарская революция и идеи диктатуры пролетариата содержат в себе мощный заряд разрушения. Не случайно в «Государстве и революции» Ленин обрушивается на буржуазное государство и особенно на такую его форму, как демократическая республика. Он исходит из представления, что при чрезвычайном разнообразии государственных форм все буржуазные государства являются, в конечном счете, диктатурой буржуазии. Хотя, говорит Ленин, демократическая республика является наилучшей для пролетариата формой государства при капитализме, однако не следует «забывать, что наемное рабство есть удел народа и в самой демократической буржуазной республике» (33, 20). Этот нигилизм по отношению к буржуазной демократической республике Ленин проводит последовательно во всей своей работе «Государство и революция». «Всевластие «богатства», – писал он, – и потому вернее при демократической республике, что оно не зависит от отдельных недостатков политического механизма, от плохой политической оболочки капитализма. Демократическая республика есть наилучшая возможная политическая оболочка капитализма, и потому ка-



С. 136

питал, овладев через (Пальчинских, Черновых, Церетели и К°) этой наилучшей оболочкой, обосновывает свою власть настолько надежно, настолько верно, что никакая смена ни лиц, ни учреждений, ни партий в буржуазно-демократической республике не колеблет этой власти» (33, 14). Но хотя Ленин в принципе отрицательно относится к буржуазной политико-правовой культуре, он вынужден признать, что демократическая республика означает ближайший подход к диктатуре пролетариата. Она, говорит Ленин, конечно, не устраняет господства капитала, а значит, угнетения масс и классовую борьбу. Но она «неизбежно ведет к такому расширению, развертыванию, раскрытию и обострению этой борьбы, что, раз возникает возможность удовлетворения коренных интересов угнетенных масс, эта возможность осуществляется неминуемо и единственно в диктатуре пролетариата, в руководстве этих масс пролетариатом» (33, 71).

Ленин не скрывает своего негативного отношения к буржуазному парламентаризму, ибо, по его мнению, парламент – это учреждение, в котором лишь болтают со специальной целью надувать «простонародье». В условиях буржуазной парламентарной республики, по Ленину, даже при наличии более или менее полного демократизма, этот демократизм сжат рамками капиталистической эксплуатации и потому остается демократизмом для меньшинства. И Ленин резюмирует: «Свобода капиталистического общества всегда остается приблизительно такой же, какова была свобода в древних греческих республиках: свобода для рабовладельцев» (33, 87). Такое отождествление свободы в греческих республиках со свободой в буржуазно-демократической республике просто удивительно. Ленин закрыл глаза на современные ему реалии буржуазной демократии. Для этой демократии у него одни только черные краски. Это – демократия для «ничтожного меньшинства», демократия только для богатых, ограниченная демократия для бедноты, которая выталкивается из «политики, из активного участия в демократии». И Ленин ссылается на слова Маркса о том, что при капиталистической демократии «угнетенным раз в несколько лет позволяют решать, какой именно из представителей угнетающего класса будет в парламенте представлять и подавлять их!» (33, 88). Поэтому буржуазное государство как особая машина подавления большинства меньшинством эксплуататоров есть государство в собственном смысле слова. Запугивая обывателя, Ленин утверждает, что для подавления большинства эксплуатируемых нужно крайнее свирепство, зверство подавления, нужны моря крови. Это Ленин увидел в Швейцарии, прожив в ней полтора десятка лет?!

Аналогично и отношение Ленина к такому институту буржуазной демократии, как всеобщее избирательное право. Сославшись на положение Энгельса, что всеобщее избирательное право «в теперешнем



С. 137

государстве» является орудием господства буржуазии, Ленин черными мазками описывает этот выстраданный народами институт. «Мелкобуржуазные демократы, – писал он, – вроде наших эсеров и меньшевиков, а также их родные братья, все социал-шовинисты и оппортунисты Западной Европы... разделяют сами и внушают народу ту ложную мысль, будто всеобщее избирательное право «в теперешнем государстве» способно действительно выявить волю большинства трудящихся и закрепить проведение ее в жизнь» (33, 14). Все это грубый просчет Ленина, который не смог выйти за пределы марксистских догм прошлого столетия. А то, что «теперешнее государство» может дать много, свидетельствует победа демократических сил на выборах в Учредительное собрание над большевиками. И вовсе не «теперешнее государство», а государство так называемой диктатуры пролетариата объявило белое черным, не посчитавшись с волей большинства народа России, разогнало Учредительное собрание, совершив после октября 1917 г. второй государственный переворот.

Ленин сочувственно цитирует положение Маркса в его «Гражданской войне во Франции», что преимущество Коммуны состояло в ликвидации разделения властей, что она была не парламентарной, а работающей корпорацией, законодательствующей и исполняющей законы в одно и то же время (33,45). В процессе справедливой в то время критики отдельных негативных сторон буржуазного демократизма Маркс и Энгельс, а вслед за ними и Ленин, который к тому же писал свой труд почти полвека спустя, не сумели верно оценить ряд демократических принципов и институтов буржуазного парламентаризма, в том числе и разделение властей. Справедливости ради следует отметить, что в ранней статье, написанной Энгельсом 25 июня 1842 г., он дает в целом высокую оценку разделению властей. Но вообще основоположники марксизма в своих исследованиях государства прошли мимо концепции разделения властей, не сумели правильно оценить этот важный демократический институт. Это видно из положения Энгельса, полагавшего, что принцип разделения властей «на самом деле есть не что иное, как прозаическое разделение труда, примененное к государственному механизму в целях упрощения и контроля» (МЭС, 5, 203). Ленин же вообще не высказывается прямо о разделении властей, идея которого обсуждалась широко на страницах западноевропейской и особенно русской государствоведческой литературы конца XIX – начала XX вв. И общие ссылки на Парижскую коммуну в «Государстве и революции» не высвечивают эту демократическую прогрессивную концепцию.

Итак, Ленин, высказывавшийся за переход всей власти в центре и на местах к Советам, отверг категорически парламентские формы и институты в труде «Государство и революция». Он отверг и все, что с ними связано, – демократические права и свободы. Большевики во



С. 138

главе с Лениным считали парламентаризм пройденным этапом, исторически себя изжившим. Именно Советы рассматривались большевиками как универсальная форма демократии, которая, по их мнению, должна была прийти на смену парламентским структурам не только в России, но и на Западе. Не случайно в апреле 1917 г. Ленин писал: «...Не парламентарная республика, – возвращение к ней от С.Р.Д. было бы шагом назад, – а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху» (31, 115). Заслугу Парижской коммуны Ленин видел в том, что она заменила буржуазный парламентаризм новыми представительными учреждениями, в которых парламентарии должны сами работать, сами исполнять свои законы и проверять то, что получается в жизни. В результате, писал Ленин в «Государстве и революции», представительные учреждения сохраняются, но парламентаризма, как особой системы, как разделения законодательного и исполнительного труда, здесь нет.

Но не только парламентаризм, по Ленину, является свойством, присущим буржуазной государственности. Другой ее ипостасью является централизованная государственная власть, унаследованная буржуазией от абсолютизма. Для этой государственной машины характерны два важнейших учреждения: чиновничество и постоянная армия, обращенные против народных масс. И Ленин приходит к выводу, что прежде всего против этих учреждений должна быть направлена разрушительная сила пролетарской революции. Эта революция может быть только насильственной, хотя Ленин в одном месте «Государства и революции» допускает отдельное исключение. «Мы уже говорили, – писал Ленин, – выше и подробнее покажем в дальнейшем изложении, что учение Маркса и Энгельса о неизбежности насильственной революции относится к буржуазному государству. Оно смениться государством пролетарским (диктатурой пролетариата) не может путем «отмирания», а может, по общему правилу, лишь насильственной революцией». Значит, «по общему правилу», а не всегда! Может быть, это описка? Скорее всего, Ленин не думал ни о каком исключении. Во всяком случае, несколько ниже приведенных строк он уже категорически утверждает: «Смена буржуазного государства пролетарским невозможна без насильственной революции» (33, 22). У Ленина, и это видно из всего текста «Государства и революции», да и всех остальных работ, именно апология насильственной революции, апология, заимствованная из «Манифеста Коммунистической партии». Буржуазное государство, говорит Ленин, должно быть уничтожено в ходе насильственной революции пролетариата и заменено государством пролетарской диктатуры.

Диктатура пролетариата – орудие установления нового, социалистического строя общественной жизни. Пролетариат при помощи своего государства, которое должно прийти на смену уничтоженной им буржуазной государственности, осуществляет подавление сопротив-



С. 139

ления свергнутых им непролетарских социальных слоев и вообще «уничтожает», как отмечалось, буржуазию. Такова схема Ленина. Можно поэтому сказать, что идея пролетарской диктатуры выражает пафос большевистского учения о государстве. Изъять этот исходный тезис большевизма – значит распроститься с данным учением. Ленин не задумывался над тем, что понятие «пролетарское государство» – бессмыслица даже с точки зрения марксизма. Ведь по Марксу и Энгельсу, рабочие, уничтожающие частную собственность и обращающие средства производства в собственность общественную, перестают быть пролетариями. Поэтому «пролетарское государство», равно как и государство «диктатуры пролетариата», является нонсенсом*.

Маркс, Энгельс, а в особенности Ленин апеллировали к тем социальным слоям, которые находились в тотальном отчуждении от общества, порвали все духовные связи и, будучи духовно опустошенными и озлобленными, готовы были идти на беспредел. Они считали, что все, находящееся вне пределов социализма, не имеет права на существование. Человек может быть независимой личностью, если он обладает частной собственностью. Отрицание частной собственности, и об этом мы еще раз скажем, привело, и не могло не привести, к внеправовой ситуации. Еще в работе «Что делать?» сам Ленин писал: «Мы сказали, что социал-демократического сознания у рабочих и не могло быть. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское, т.е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или иных необходимых для рабочих законов и т.п. Учение же социализма выросло из тех философских, тех экономических теорий, которые разрабатывались образованными представителями имущих классов, интеллигенцией. Основатели современного научного социализма, Маркс и Энгельс, принадлежали и сами, по своему со-

*И в дальнейшем, в силу традиции, мы будем пользоваться терминами «диктатура пролетариата», «пролетарское государство», ибо не можем подыскать термина, адекватного тому государственному строю (разве что «тоталитарный»), который должен, согласно марксизму-ленинизму, сменить предшествующий. Скажем только вновь, что классовый признак в типологии государства ничего не проясняет. Никакой класс, ни большой, ни малый, не может сам осуществлять государственную власть Это может сделать только определенная небольшая группа лиц, захватившая власть и прикрывающая ее флером «народных» или «классовых» интересов. Термины «диктатура пролетариата», «пролетарское государство» не представляются научными – в обществе их никогда не было. Этими терминами облекали свой тоталитарный, террористический, попросту бандитский политический режим те, кто десятилетиями управлял огромной страной и навязывал такой же режим сопредельным странам. Во всяком случае термина «пролетарское государство» у Маркса и Энгельса вообще нет, а термин «диктатура пролетариата», как отмечалось, повторяется у обоих всего несколько раз за 40–50 лет политической и публицистической деятельности



С. 140

циальному положению, к буржуазной интеллигенции» (6,30–31). Ха-(рактерное для вождя большевизма признание, который в дальнейшем будет не просто с подозрением относиться к интеллигенции вообще, и буржуазной в особенности, а предвзято и просто оплевывать ее. Но важнее всего иное признание: что рабочий класс самостоятельно не в состоянии выработать собственной социал-демократической идеологии. Поэтому нелепо и необъяснимо с точки зрения логики, что класс, не способный самостоятельно выработать свою идеологию, должен выступить как освободитель всех иных классов и осчастливить человечество.

В «Государстве и революции» Ленин цитирует следующее положение Энгельса, высказанное им в «Анти-Дюринге»: «Пролетариат берет государственную власть и превращает средства производства прежде .всего в государственную собственность. Но тем самым он уничтожает самого себя как пролетариат, тем самым он уничтожает все классовые различия и классовые противоположности, а вместе с тем и государство как государство» (33, 16). Следовало бы Ленину прокомментировать это положение в духе марксизма, что, превращая средства производства в государственную собственность, пролетариат уничтожает себя как пролетариат, ибо по смыслу пролетариат есть класс, лишенный всякой собственности. Но тогда бессмысленно говорить и о пролетарском государстве или о государстве «диктатуры пролетариата».

С точки зрения оценки Ленина как «теоретика» интересно, что в подготовительной работе к труду «Государство и революция» – «Марксизм о государстве» он пишет: «Найти и справиться, говорили ли Маркс и Энгельс до 1871 г. о «диктатуре пролетариата ?» Кажется, нет» (33, 159). Выход Ленин находит в положениях «Манифеста Коммунистической партии», где говорится о коммунистической революции, рабочей революции, пролетарской революции. «...Очевидно, – писал Ленин, – что превращение пролетариата в «господствующий класс», его «организация как господствующего класса», его «деспотическое вмешательство в право собственности» и т.д., это и есть «диктaтypa пролетариата»... И далее: «Государство, т. е. организованный в господствующий класс пролетариат – это и есть диктатура пролетариата» (33, 199). И Ленин вменяет в заслугу Марксу, что он учение о классовой борьбе провел последовательно вплоть до учения о политической власти, о государстве. Ленин не просто в сотни раз превзошел своих учителей в количественном применении термина «диктатура пролетариата», но и в попытках обосновать ее отдельные стороны. Поэтому если Ленина нельзя считать теоретиком государства в собственном смысле слова из-за отсутствия соответствующих теоретических исследований и суждений, то вполне справедливо отнести его к крупнейшим пропагандистам идей диктатуры пролетариата, может быть, даже считать его ее «теоретиком» и теоретиком



С. 141

диктатуры вообще. При этом не обходится без обычных для Ленина противоречий. В одном месте он говорит о диктатуре пролетариата как власти, которую пролетариат не делит ни с кем, в других местах у него диктатура пролетариата – это власть пролетариата и беднейших крестьян, в третьих местах – диктатура пролетариата – это власть, которую пролетариат осуществляет в союзе с полупролетарскими массами и т.д.

Именно в «Манифесте Коммунистической партии» Ленин открыл одну «из самых замечательных и важнейших идей марксизма в вопросе о государстве: именно идею «диктатуры пролетариата». При этом Ленин утверждает, что так стали говорить Маркс и Энгельс после Парижской коммуны. Но где стали говорить, когда? Обобщая мысль, что всякое государство, в том числе и пролетарское, есть организация насилия, Ленин писал далее в «Государстве и революции»: «Учение о классовой борьбе, примененное Марксом к вопросу о государстве и о социалистической революции, ведет необходимо к признанию политического господства пролетариата, его диктатуры, т.е. власти, неразделяемой ни с кем и опирающейся непосредственно на вооруженную силу масс. Свержение буржуазии осуществимо лишь превращением пролетариата в господствующий класс...

Пролетариату необходима государственная власть, централизованная организация силы, организация насилия и для подавления сопротивления эксплуататоров и для руководства громадной массой населения, крестьянством, мелкой буржуазией, полупролетариями в деле «налаживания» социалистического хозяйства» (33, 26). Ленин вновь выступает с проповедью насильственной деятельности пролетарского государства, добавляя к этому мысль о необходимости пролетарскому государству решать хозяйственные задачи. Но проповедь насилия у него превыше всего.

Повторяем, идея соглашения классов Ленину ненавистна. Мелкобуржуазных демократов он называет якобы социалистами за то, что они заменяли классовую борьбу мечтаниями о соглашении классов, обвиняет их в утопизме и предательстве интересов трудящихся. Это специальная сторона труда «Государство и революция», на страницах которого Ленин воюет со своими идейными противниками. Всюду перед ним образ врага. Это тот образ врага, что и в фашизме. И он, этот образ, обусловливает насилие и террор по отношению к инакомыслящим вплоть до их физического уничтожения. Это и имело место сразу же после октября 1917 г. и достигло своего апогея в 30-е годы в бывшей советской империи, а затем и в странах так называемого социалистического лагеря, в бесчисленных судебных и внесудебных расправах. У большевиков, как и у перенявших ряд их идей фашистов, несмотря на многие, порой глубокие различия, один бог – террор, те же вожди – апостолы.

С. 142

Итак, в «Государстве и революции» Ленин многократно говорит о необходимости диктатуры пролетариата как неразделяемой ни с кем власти пролетариата. Это потом он скажет о диктатуре пролетариата как о классовом союзе с крестьянством и другими социальными слоями при руководящей роли рабочего класса. А пока в «Государстве и революции» он рассматривает диктатуру пролетариата как власть, неразделяемую ни с кем. Позднее он отождествит в «Очередных задачах Советской власти» и в ряде других работ диктатуру пролетариата с единоличной диктаторской властью, диктатуру вождей с диктатурой масс и т.д.

Ленин предельно откровенен в объяснении необходимости пролетарского государства. «Пролетариату, – писал он в этой книге, – нужно государство как особая организация насилия против буржуазии». Речь, как видно, идет о прямом обосновании насильственной задачи пролетарского государства. Если к тому же принять во внимание, что под буржуазией Ленин понимал всех, обладающих частной собственностью, то приведенное его положение означало провозглашение всеобъемлющего, тотального террора и насилия. Он далее писал, что оппортунизм не доводит признания борьбы классов до самого главного – «до периода свержения буржуазии и полного уничтожения ее. В действительности этот период неминуемо является периодом невиданно ожесточенной классовой борьбы, невиданно острых форм ее, а следовательно, и государство этого периода неизбежно должно быть государством по-новому демократическим (для пролетариата и неимущих вообще) и по-новому диктаторским (против буржуазии)» (33, 35). Слова Ленина: «по-новому демократическим» означали не что иное, как идеологический штамп для привлечения социальных низов. Но на деле речь шла уже о полном уничтожении класса частных собственников, т.е. явного большинства. Несообразность части приведенного положения в том, что после создания пролетарского государства и взятия государством, т.е. «организованным в господствующий класс пролетариатом» основных средств производства, согласно большевистской доктрине, уничтожается пролетариат как класс, лишенный собственности, и ликвидируются неимущие.

Более того, недостаточно признавать лишь борьбу классов. Только тот марксист, по словам Ленина, кто распространяет признание борьбы классов до признания диктатуры пролетариата. «Ограничивать марксизм, – писал Ленин, – учением о борьбе классов – значит урезывать марксизм, искажать его, сводить его к тому, что приемлемо для буржуазии. Марксист лишь тот, кто распространяет признание борьбы классов до признания диктатуры пролетариата. В этом самое глубокое отличие марксиста от дюжинного мелкого (да и крупного) буржуа. На этом оселке надо испытывать действительное понимание и признание марксизма» (33, 34). Позднее, несколько месяцев спустя,



С. 143

30 декабря 1917г. (12 января 1918г.) Ленин в проекте резолюции ЦК РСДРП(б) об исключении С.А. Лозовского из партии писал: «...невозможна совместная работа в рядах одной партии с человеком, не понявшим необходимость диктатуры пролетариата, признанной нашей партийной программой, не понявшим, что без такой диктатуры, т.е. без систематического, беспощадного, не останавливающегося ни перед какими буржуазно-демократическими формулами подавления сопротивления эксплуататоров, немыслим не только социалистический, но и последовательно демократический переворот» (35, 214). Это Ленин писал уже после октябрьского переворота, когда на практике начала осуществляться насильственная государственная власть большевизма со всем ее беспощадным насилием. Диктатура пролетариата – государство без стабильных законов и законности, без правопорядка. Государство в этом случае – это сам диктатор, вождь, кормчий государства с его несколькими приближенными. Но ведь когда писалась брошюра «Государство и революция», Россия, по многократным высказываниям того же Ленина, была самой свободной страной в мире из всех воюющих стран. В докладе на собрании большевиков – участников Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов 4 (17) апреля 1917 г. Ленин писал, что этот период характеризуется не только максимумом легальности, но и отсутствием насилия над массами. Это положение Ленин повторяет и в «Задачах пролетариата в нашей революции (проекте платформы пролетарской партии)», написанном 10 (23) апреля 1917 г., и в «Докладе о текущем моменте и об отношении к Временному правительству» на Петроградской общегородской конференции РСДРП(б) 14 (27) апреля 1917 г., и в ряде работ, в частности, в «Детской болезни «левизны» в коммунизме», написанной в апреле – мае 1920 г. К чему же было тогда, в условиях ненасилия над массами требовать диктатуры пролетариата, требовать беспощадного насилия и террора по отношению к имущим социальным слоям? Объясняется это лишь тем, что идея диктатуры пролетариата выдвинута Лениным в качестве исходного и главного тезиса в большевистском учении о государстве, а точнее, в ленинской мифологии о государстве. При этом, по Ленину, несмотря на возможное огромное обилие и разнообразие политических форм при переходе от капитализма к коммунизму, «сущность будет при этом неизбежно одна: диктатура пролетариата» (3, 35).

. Ленину, безусловно, были близки суждения Маркса о насилии как повивальной бабке истории. Он верил в могущество насилия, а после октябрьского переворота и в годы гражданской войны окончательно поверил в его действенность, в то, что насилие оправдано всегда в отношении как прямых, так и потенциальных врагов. Для Ленина насилие – альфа и омега государственной идеи. Правда, он считал, что с развитием переходного государства насилие будет постепенно

С. 144

исчезать, но сразу после октябрьского переворота проявил явное стремление ожесточить и обострить насилие беспредельно не только против «эксплуататорских» классов, но и против крестьян, да и самих рабочих. Поэтому с полным правом можно сказать, что Ленин – апостол насилия. В идеях некоторых русских народников, Ткачева, Маркса, Энгельса, а также ряда французских революционеров Ленин нашел «доказательство» того, что горстка волевых, агрессивно настроенных людей может захватить государственную власть и удержать ее, установив насильственно централизованный репрессивный тоталитарный режим.

Пристрастие Ленина к якобинцам уже отмечалось. Возвращение к этому вопросу связано с оценкой ленинского характера самим Лениным. Так, в заметке «Почему я вышел из редакции «Искры»?», написанной между 25 и 29 ноября (8 и 12 декабря) 1903 г., Ленин пишет, что его обвиняют в «самодержавии», в создании робеспьеровского режима казней (8, 101). В другом месте он писал: «Мне говорят, что Ленин только и делал, что беспрестанно повторял по адресу оппозиции: «слушайся и не рассуждай!»... Это не совсем так» (8, 140). Не совсем так, но все-таки так! Не случайно Ленину дали прозвище «три Д»: демагог, догматик, деспот. Когда его попросили расшифровать эти три «Д», он их точно угадал и добавил, что его прозывают «цепной пес» (У истоков Самиздата – к 100-летию со дня рождения Константина Паустовского // Литературная газета, 27 мая, 1992.). Редактируемую им «Искру» Ленин называл «Горой», в противовес «Жиронде» (5, 273). В работе «Шаг вперед, два шага назад», написанной в феврале – мае 1904 г., Ленин утверждал, что «разделение на большинство и меньшинство есть прямое и неизбежное продолжение того разделения социал-демократии на революционную и оппортунистическую, на Гору и Жиронду, которое не вчера только появилось не в одной только русской рабочей партии и которое, наверное, не завтра исчезнет» (8, 330). Естественно, что себя Ленин причислял к якобинцам. «Якобинец, – писал он в той же работе, – неразрывно связанный с организацией пролетариата, сознавшего свои классовые интересы, это и есть революционный социал-демократ. Жирондист, тоскующий о профессорах, гимназистах, боящийся диктатуры пролетариата, вздыхающий об абсолютной ценности демократических требований, это и есть оппортунист» (8,370).

К слову сказать, хотя Ленин был далек от вздохов «об абсолютной ценности демократических требований», он довольно часто проявлял свой оппортунизм. Так, сначала он выступал за правление большинства и настаивал на Учредительном собрании, как выразителе его воли. А затем, без всяких доказательств и вопреки им, заявил, что большинство за ним, разогнал Учредительное собрание, большинство депутатов которого было против него, и захватил власть силой. Так, на выбо-



С. 145

pax в Учредительное собрание большевики собрали 22,5 процента голосов, т.е. меньше четверти. Они – и это реальный факт – явно не имели на своей стороне большинства населения. Представители же эсеров, не считая меньшевиков, собрали 55 процентов голосов, т.е. имели на своей стороне большинство населения. Поэтому очевидна несостоятельность утверждений о сознательном социалистическом выборе масс в октябре 1917 г. в том виде, как понимали социализм Маркс и Энгельс. Разгон Учредительного собрания, организованный Лениным, до предела обнажил его якобинскую, диктаторскую сущность. Не случайно Ленин возлагал свои надежды на меньшинство – пролетариат. В статье «Прикрытие социал-шовинистской политики интернационалистскими фразами», напечатанной 21 декабря 1915 г., Ленин утверждал: «...Сыграть роль якобинцев 1793 года может в войне 1914–1915 гг. только пролетариат, совершающий победоносную социалистическую революцию» (27, 91). Именно пролетариат и себя, как его представителя, отождествлял Ленин с якобинцами и осуществляемой ими диктатурой. Осуществление после октября 1917 г. так называемой диктатуры пролетариата, а на самом деле – якобинского террора, ярым приверженцем которого был Ленин, привело к неслыханным бедствиям в России. В какой-то мере сбылось пророчество Плеханова в статье, опубликованной три дня спустя после октябрьского переворота и включенной в сборник «Год на Родине». Плеханов писал: «Несвоевременно захватив политическую власть, русский пролетариат не совершит социальной революции, а только вызовет гражданскую войну, которая, в конце концов, заставит его отступить далеко назад от позиций, завоеванных в феврале и в марте нынешнего года», т.е. 1917г.

Диктатура пролетариата по Ленину – это государство переходного периода от капитализма к коммунизму. Он считал в «Государстве и революции», что сущность учения Маркса о государстве осознана только тем, кто осознал, что диктатура одного класса является необходимой не только для любого классового общества вообще, не только для пролетариата, свергнувшего буржуазию, но и для всего исторического периода, «отделяющего капитализм от «общества без классов», от коммунизма» (33,35). Диктатура пролетариата, как государство переходного периода, есть «переход от государства к негосударству, т.е. «больше не государство в собственном смысле»« (33, 179). Пролетариату, говорит Ленин в «Государстве и революции», только на время нужно государство.

Любопытно стремление прикрыть флером благопристойности государство, которое должен создать пролетариат на обломках буржуазной государственности. Оказывается, поскольку диктатура пролетариата есть переходное государство, имеющее задачей создание коммунистического общества, государство, действующее в интересах якобы



С. 146

абсолютного большинства, и продолжающее оставаться машиной для подавления, она «уже не государство в собственном смысле» (33, 90). Лишь при капитализме, утверждает Ленин, мы имели государство в собственном смысле слова, особую машину для подавления одного класса другим и притом большинства меньшинством. Далее говорится, что подавление меньшинства эксплуататоров – «дело настолько, сравнительно, легкое, простое и естественное, что оно будет стоить гораздо меньше крови, чем подавление восстаний рабов, крепостных, наемных рабочих, что оно обойдется человечеству гораздо дешевле» (33, 90). Иначе, как игрой слов, это не назовешь. История бывшей советской империи – это история о многих миллионах расстрелянных, замученных из самых различных слоев. И уже совершенно утопическое заявление, что пролетариату (а на деле – действующей от его имени большевистской элите) лишь на время необходимо государство. Приведя слова Маркса и Энгельса из «Манифеста Коммунистической партии»: «государство, то есть организованный в господствующий класс пролетариат», Ленин заключает, что «эта теория Маркса неразрывно связана со всем его учением о революционной роли пролетариата в истории. Завершение этой роли есть пролетарская диктатура, политическое господство пролетариата» (33, 26).


Идея неограниченной законом и опирающейся на насилие власти пролетариата означала на деле приговор о смерти для многочисленных социальных групп, фактически большинства народа. Но кто дал право одному классу приговаривать к социальной, моральной, политической, наконец, к физической смерти другие классы, объявленные вождями пролетариата реакционными классами. Не случайно Ленин в молодости настаивал на том, что «в марксизме нет и грана морали». Так, в работе «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве», написанной в конце 1894 – начале 1895 гг., Ленин писал: «Нельзя не признать поэтому справедливости утверждения Зомбарта, что «в самом марксизме от начала до конца нет ни грана этики»: в отношении теоретическом – «этическую точку зрения» он подчиняет «принципу причинности»; в отношении практическом – он сводит ее к классовой борьбе» (1, 440–441). Действительно, ни в большевистской теории классовой борьбы, ни в учении о диктатуре пролетариата нет ни грана морали. Не поддается ни теоретическому, ни практическому обоснованию исходный тезис Ленина, что лишенная всякого нравственного начала диктатура «пролетариата» призвана осчастливить человечество, излечить его от недугов, что именно пролетариат, являющийся, по словам Энгельса, продуктом разложения всех сословий, представляет собой единственно прогрессивную силу современного общества. Не правильнее ли было бы предположить, что класс, которому нечего терять, легко увлечь идеями насилия и террора, спровоцировать на различные действия, оборачивающиеся неисчислимыми бедами.

С. 147

Обозленному и униженному классу, которому нечего терять, не до мук совести, добра и морали. Но Ленин упорно продолжает утверждать, что развитие к коммунизму не может идти иначе, как через диктатуру пролетариата, «ибо сломить сопротивление эксплуататоров-капиталистов больше некому и иным путем нельзя» (33, 88).

За многочисленными ленинскими высказываниями о диктатуре пролетариата, попытками ее определения, обозначениями различного рода, облеченными в наукообразные формы, за отождествлением диктатуры пролетариата с диктатурой вождей, единоличной властью, вырисовывается настоящая, действительная диктатура. Но не диктатура пролетариата, а диктатура против всех классов, в том числе и против пролетариата, против всех социальных групп, больших и малых. Диктатура есть всегда диктатура. Ее не может осуществлять ни класс, ни его значительное большинство или даже меньшинство. Ее осуществляет небольшая группа лиц, захватившая власть, типа Политбюро, ЦК КПСС (пока он не вырос до нескольких сотен членов и кандидатов), и держащая эту власть сугубо репрессивными методами, которые в бывшем Союзе превратились в тоталитарные, при поддержке этих методов одурманенными массами, находящимися в состоянии именно массового психоза.

Да и сам Ленин неоднократно высказывал мысль о том, что целый класс, в том числе пролетариат, не может осуществлять государственную власть. Следует отметить, что как фашизм, предельно откровенно, так и большевизм (в более завуалированной, а подчас и в неприкрытой форме) в дополнение к осуществлению партийно-государственной диктатуры проповедовали и авторитарную власть вождей. Еще в молодости Ленин в статье «Насущные задачи нашего движения», написанной в октябре – начале ноября 1900 г., писал: «Ни один класс в истории не достигал господства, если он не выдвигал своих политических вождей, своих передовых представителей, способных организовать движение и руководить им» (4, 375). Правда, Ленин в «Государстве и революции» еще ничего не говорит о роли вождей или партии в осуществлении диктатуры пролетариата. Либо еще не настало время, либо и без слов все было ясно. Но вскоре речь пойдет о том, что партия есть становой хребет диктатуры пролетариата. Причем, разумеется, не вся партия, а ее верхушка в лице вождей. И здесь появляется вопрос о роли личности в истории. В эпоху после октябрьского переворота в России она – и это подтверждается историческими фактами – была определяющей. В «Очередных задачах Советской власти» Ленин уже отождествлял диктатуру пролетариата с единоличной властью, а в «Детской болезни «левизны» в коммунизме» – с диктатурой партии.

Так, в «Очередных задачах Советской власти» Ленин писал: «Что диктатура отдельных лиц очень часто была в истории революционных

С. 148

движений выразителем, носителем, проводником диктатуры революционных классов, об этом говорит непререкаемый опыт истории... Поэтому решительно никакого принципиального противоречия между советским (т.е. социалистическим) демократизмом и применением диктаторской власти отдельных лиц нет» (36, 199). Это написано немного более полугода после написания «Государства и революции», в апреле 1918 г. И здесь Ленин достаточно откровенно говорит о том, что диктатура отдельных лиц является выразителем, носителем, проводником революционных классов. Значит, и диктатура «пролетариата» является фикцией, ибо ее носителем, выразителем и проводником являются отдельные диктаторы. Эта мысль повторяется Лениным в другом месте «Очередных задач Советской власти»: «По второму вопросу, о значении именно единоличной диктаторской власти с точки зрения специфических задач данного момента, надо сказать, что всякая крупная машинная индустрия, – т.е. именно материальный, производственный источник и фундамент социализма – требует безусловного и строжайшего единства воли, направляющей совместную работу сотен, тысяч и десятков тысяч людей... Но как может быть обеспечено строжайшее единство воли? – Подчинением воли тысяч воле одного...

...Сегодня та же революция и именно в интересах ее развития и укрепления, именно в интересах социализма требует беспрекословного повиновения масс единой воле руководителей трудового процесса...

...Вся наша задача... встать во главе истомленной и устало ищущей выхода массы, повести ее по верному пути, по пути трудовой дисциплины, по пути согласования задач митингования об условиях работы и задач беспрекословного повиновения воле советского руководителя, диктатора, во время работы» (36, 200–201). А в первоначальном варианте статьи «Очередные задачи Советской власти» Ленин прямо отмечал: «...Возник вопрос о том, насколько единоличная распорядительная власть (власть, которую можно было бы назвать властью диктаторской) совместима с демократическими организациями вообще, с коллегиальным началом в управлении – в особенности, и – с советским социалистическим принципом организации – в частности. Несомненно, что очень распространенным является мнение, будто о таком совмещении не может быть и речи, – мнение, будто единоличная диктаторская власть несовместима ни с демократизмом, ни с советским типом государства, ни с коллегиальностью управления. Нет ничего ошибочнее этого мнения» (36, 156). Следовательно, по Ленину, советский тип государства вполне совместим с единоличной диктаторской властью и, значит, диктатура пролетариата есть не что иное, как власть единоличного диктатора. Таков непреложный вывод из приведенных суждений Ленина. Но продолжим его высказывания по этому вопросу. Помимо того, что Ленин отождествлял диктатуру про-



С. 149

летариата с единоличной диктаторской властью, у него есть весьма интересное, с точки зрения его оценки пролетарской диктатуры, следующее высказывание о том, кто именно конкретно осуществляет диктатуру пролетариата. В речи на митинге-концерте сотрудников Всероссийской чрезвычайной комиссии 7 ноября 1918 г. (видимо, дата выбрана не случайно) Ленин заявил: «Для нас важно, что ЧК осуществляет непосредственную диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, – нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом» (37, 174). Характерно, что первую годовщину октябрьского переворота Ленин проводит с чекистами. Не для того ли, чтобы ясно показать, в чьих руках находится государственная власть, сказать ясно и недвусмысленно, что не пролетариат осуществляет свою диктатуру, не класс пролетариат, а орган государства, а скорее всего, партии, осуществляет диктатуру якобы всего класса. В речи на III Всероссийском съезде профессиональных союзов 7 апреля 1920 г. Ленин вновь повторяет мысль о необходимости единоличного диктатора. «Берите 1918 год, где не было этих споров и где я уже тогда указывал на необходимость единоличия, необходимость признания диктаторских полномочий одного лица с точки зрения проведения советской идеи. Все фразы о равноправии вздор. Мы не на почве равноправия видим классовую борьбу» (40, 308). Нужны ли еще какие-либо дополнительные материалы для оценки ленинского отношения к диктатуре пролетариата, которую он фактически мыслил не как диктатуру класса, а как диктатуру одного лица?

В статье «К истории вопроса о диктатуре», написанной 20 октября 1920 г., Ленин определял диктатуру как «ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть». И далее он продолжает: «... Вот почему диктатуру осуществляет не весь народ, а только революционный народ» (41, 383). Иными словами, по Ленину, диктатура это полнейший беспредел, это система власти, при которой равноправие превращается во вздор и господствует режим не введенного ни в какие рамки насилия и террора.

На X съезде партии Ленин высказал мысль, что диктатура пролетариата слишком серьезная вещь, чтобы ее можно было доверить самому пролетариату. Он, в частности, говорил, что диктатура пролетариата невозможна иначе, как через коммунистическую партию большевиков, имея, разумеется, в виду не всю партию, а ее узкое руководящее ядро. Более того, Ленин шел значительно дальше этой констатации, обронив как-то фразу, в предельно сжатой форме отражавшую суть большевистской системы власти: «советский социалистический централизм единоличию и диктатуре нисколько не противоречит, что волю одного класса иногда осуществляет диктатор, который иногда



С. 150

один более сделает и часто более необходим» (40, 272). Поэтому тоталитарная диктатура, к обоснованию которой пришел Ленин, оказывается ничем иным, как автократией. Но это был явный отход от многократно высказанных им положений, что диктатуру осуществляет весь угнетенный при капитализме пролетариат. Маяковский писал: «Мы говорим Ленин – подразумеваем партия, мы говорим партия – подразумеваем Ленин». Перефразируя слова Маяковского применительно к взаимоотношению партии и государства можно сказать, что, по Ленину: «Мы говорим диктатура пролетариата, подразумеваем диктатура партии».

Особенно важно недвусмысленное заявление Ленина, сделанное в речи на соединенном заседании делегатов VIII съезда Советов, членов ВЦСПС и МГСПС – членов РКП(б) 30 декабря 1920 г. «О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т. Троцкого», что «диктатуру пролетариата через его поголовную организацию осуществить нельзя. Ибо не только у нас, в одной из самых отсталых капиталистических стран, но и во всех других капиталистических странах пролетариат все еще так раздроблен, так принижен, так подкуплен кое-где (именно империализмом в отдельных странах), что поголовная организация пролетариата диктатуры его осуществить непосредственно не может. Диктатуру может осуществлять только тот авангард, который вобрал в себя революционную энергию класса...

...Нельзя осуществлять диктатуры пролетариата через поголовно организованный пролетариат» (42, 204, 205). Что же такое пролетариат, если он так раздроблен и так принижен? Как же этому раздробленному и приниженному классу осуществлять руководство массами? И что же такое диктатура пролетариата, если он сам не в состоянии осуществить диктатуру? Один ответ – это выдуманный основоположниками марксизма и разработанный Лениным миф, ибо реально он не существовал, не существует и существовать не может.

Еще недавно Ленин говорил, что каждая кухарка будет в состоянии управлять государством в социалистическом обществе. А уже в докладе «О роли и задачах профессиональных союзов» на заседании коммунистической фракции съезда 23 января 1921 г. на II Всероссийском съезде горнорабочих Ленин говорит о неспособности каждого (уже не кухарки) рабочего управлять государством. «Разве, – говорил Ленин, – знает каждый рабочий, как управлять государством? Практические люди знают, что это сказки, что у нас миллионы рабочих профессионально организовонных переживают то, что мы говорили, что профессиональные союзы есть школа коммунизма и управления. Когда они пробудут в школе эти годы, они научатся, но это идет медленно. Мы даже неграмотность не ликвидировали. Мы знаем, как рабочие, связанные с крестьянами, поддаются на непролетарские лозунги. Кто управлял из рабочих? Несколько тысяч на всю Россию, и

С. 151

только» (42, 253). А в труде «Государство и революция», да и в ряде других работ, Ленин писал о поголовном управлении государством рабочими. Теперь же Ленин признает, что абсолютное большинство рабочих не знает, как управлять государством. К тому же Ленин признает и то, что связанные с крестьянами рабочие поддаются на непролетарские лозунги. Но тогда чего же стоят заклинания о диктатуре пролетариата, если даже, по словам Ленина, из рабочих управляли огромной Россией всего несколько тысяч. Мы уже не говорим, что эта цифра безмерно завышена. Управляла Россией горстка фанатиков-большевиков, а отнюдь не целый класс пролетариев, которые как были при царизме и капитализме в России пролетариями, так и остались пролетариями в большевистской России.

С самого начала государственного переворота в октябре 1917 г. в России начала складываться такая система власти, которая коренным образом отличалась от идеала, сформулированного большевизмом. Эту организацию государственной власти принято считать и именовать диктатурой пролетариата. Но поскольку марксизм-ленинизм был единственной теоретической основой, государственной идеологией, за отказ от которой ставили к стенке, иного обозначения этой системы, как государство диктатуры пролетариата, быть не могло. Именно в этой категории «диктатура пролетариата» разрешалось отражать действительность, хотя «диктатура пролетариата» ничего общего с действительностью не имела. Для любого человека, в той или иной мере занимавшегося вопросами государства, а тем более для исследователя, выбор был прост: либо диктатура пролетариата, либо диктатура буржуазии. Выход за пределы этого незначительного выбора на протяжении многих десятилетий был чреват тяжелыми последствиями. Нет никакого сомнения, что созданная Лениным и большевиками государственная система не была и не могла быть диктатурой пролетариата. Глубоко убежден в том, что сама диктатура пролетариата есть не что иное, как миф, как теоретический феномен, существующий лишь в рамках умозрительной кабинетной конструкции основоположников марксизма, разработанный и возведенный в степень В.И. Лениным. Никакого отношения к реальной действительности этот теоретический феномен, этот миф не имел, не имеет и иметь не может. И это следует не только из наших умозаключений, но из тех высказываний Ленина, которые мы только что привели. Следует добавить, что на протяжении многих лет, особенно после октября 1917 года, Ленин и его последователи подчеркивали, что решающим условием осуществления диктатуры пролетариата является руководящая роль коммунистической партии.

В «Государстве и революции» Ленин часто повторяет, что мысль Маркса, что Парижская коммуна не была парламентским учреждением, а была работающей корпорацией, в одно и то же время законода-



С. 152

тельствующей и исполняющей законы, была особенно глубокой. В чем Ленин видит глубину приведенной мысли? В том, что соединение «законодательных и исполнительных функций = переход к уничтожению государства в том смысле, что не особый орган, не особые органы будут ведать делами государства, а в с е его члены» (33, 271). О том, кто будет ведать делами государства, Ленин ответил почти сразу после октябрьского переворота. Нет, не все его члены. Даже рабочие не в состоянии управлять государством, не говоря о почти поголовно в России безграмотном крестьянстве. И это еще одно свидетельство того, что «теоретические» размышления Ленина в «Государстве и революции», равно как и в иных его работах большого и малого объема, были построены на песке. Строивший воздушные замки, вроде идей диктатуры пролетариата, Ленин на деле оказался никудышным теоретиком. И это подтверждает вся его политическая практика и высказывания послеоктябрьского времени.

Ленин считал в «Государстве и революции», что Маркс, не вдаваясь в утопии, от опыта массового движения ждал ответа на вопрос: в какие конкретные формы организация пролетариата, как господствующего класса, станет выливаться и совмещаться с наиболее полным и последовательным «завоеванием демократии». И когда возникла Парижская коммуна, Маркс в «Гражданской войне во Франции» писал, что она была прямой противоположностью империи. Она, писал Маркс, «должна была устранить не только монархическую форму классового господства, но и самое классовое господство...». Маркс называет Коммуну правительством рабочего класса. В связи с размышлениями Маркса о Коммуне, как новом типе государства, Ленин писал в «Государстве и революции»: «В чем именно состояла эта «определенная» форма пролетарской социалистической республики?» (33, 41). Что это было за государство, которое начала строить Парижская коммуна? Здесь выявляется существенное противоречие. О какой социалистической республике может идти речь, если Коммуна не вторглась в отношения частной собственности, не затронула их. Какая это была диктатура пролетариата, если не была осуществлена экспроприация «экспроприаторов», если не были обобществлены средства производства? Ведь это противоречит установкам «Манифеста Коммунистической партии», в котором четко выражена мысль, что идею коммунизма можно выразить словами: уничтожение частной собственности. Поэтому теоретические суждения Ленина о том, что Коммуна была социалистическим государством пролетариата, являются просто надуманными, несостоятельными.

В одном отношении, оценивая Коммуну, Маркс оказался прав. Он заявлял (и это положение приводится Лениным в «Государстве и революции» (33,44), что Коммуна сделала правдой лозунг всех буржуазных революций: дешевое правительство. Ленин, далее, в связи с этим



С. 153

утверждал: осуществить это может только пролетариат, и, осуществляя это, он делает вместе с тем шаг к социалистическому переустройству государства» (33,45). Но когда большевики захватили государственную власть, они создали самое огромное на деле правительство, обслуживаемое сотнями тысяч, миллионами прислужников, чиновников, осуществляющих свои функции во имя неслыханных привилегий в виде государственных дач, усадеб для приемов, охотничьих домиков (дворцов), о чем не могли и мечтать буржуазные чиновники.

Ленин подвергает критике утопистов, которые занимались «открытием» политических форм, в рамках которых должно было бы произойти социалистическое преобразование общества. Одновременно он критикует анархистов, отмахивающихся от вопроса о политических формах вообще. Оппортунисты, по его словам, молились на форму парламентарного государства, объявляя анархизмом любое стремление сломать эти формы. Хотя Ленин и писал о многообразии форм диктатуры пролетариата при переходе от капитализма к коммунизму, он в работе «Государство и революция» отдает предпочтение Парижской коммуне как форме пролетарского государства.

Особое внимание в «Государстве и революции» Ленин уделял централизации пролетарского государства. Он в целом придерживался марксо-энгельсовского положения о преимуществах именно централизованной пролетарской государственности перед федеративной. Даже тогда, когда делаются реверансы в сторону федерализма, следует учитывать, что для Ленина федерация – это возможный при определенных условиях фасад, который призван прикрыть жесткий централизм государства пролетарской диктатуры. Ленин вообще всегда и при всех условиях высказывался за максимальную централизацию. Так, в сентябре 1902 г. в «Письме к товарищу о наших организационных задачах» Ленин настаивал на том, что «...в отношении идейного и практического руководства движением и революционной борьбой пролетариата нужна возможно большая централизация» (7, 21). А в «Государстве и революции» он призывает не отказываться «...от самой решительной пропаганды и борьбы за единую, централистически-демократическую республику» (33, 73). Ленин, далее, защищает Энгельса, который «с фактами в руках, на самом точном примере, опровергает чрезвычайно распространенный – особенно среди мелкобуржуазной демократии – предрассудок, будто федеративная республика означает непременно больше свободы, чем централистическая. Это неверно. Факты, приводимые Энгельсом относительно централистической французской республики 1792–1798 гг. и федералистической швейцарской, опровергают это. Свободы больше давала демократическая централистическая республика, чем федералистическая. Или иначе: наибольшая местная, областная и пр. свобода, известная в истории, дана была централистической, а не федеративной республикой»



С. 154

(33,74). Маркс, настаивает Ленин, – централист. А федерализм, по его словам, вытекает принципиально из мелкобуржуазных воззрений анархизма. Федеративную республику марксизм-ленинизм рассматривает либо как исключение «и помеху развитию, либо как переход от монархии к централистической республике, как «шаг вперед» при известных особых условиях. И среди этих особых условий выдвигается национальный вопрос» (33, 72). Именно национальный вопрос явился причиной образования формальной советской федерации, в действительности централизованного советского государства. Не кто иной, как Ленин стоял у колыбели сверхцентрализованного бюрократического государства.

Марксо-энгельсовское, а затем и большевистское отношение к централизованному государству связано с уничтожением частной собственности и превращением «пролетарского» государства в собственника основных средств производства. Но еще Бакунин, современник и оппонент Маркса, показал, что государственные структуры, которые возникают на основе всеобщей экспроприации, ограбления собственников, неизбежно будут диктаторскими. Согласно Бакунину, концентрация средств производства в руках государства неизбежно потребует особенно мощной централизации власти. Кстати, об этом достаточно определенно писали Маркс и Энгельс еще в «Манифесте Коммунистической партии». Ликвидация частной собственности неизбежно создает предпосылку для возникновения институтов централизованной государственной власти. Но есть еще одна предпосылка – это приход к власти охлоса, под которым подразумеваются как рабочие, бегущие от станков к чиновничьим креслам, так и полуинтеллигенты, не сумевшие приспособиться к нормальной жизни и потому в нравственном отношении несущие в себе ущербность. Но там, где к власти приходит охлос, там, как отмечал еще историк французской революции Ток-виль, развивается механизм централизации. Тогда срабатывают и цементируются тоталитарные структуры власти, и новый класс, превратившийся в командный, быстро бюрократизируется и выступает как замкнутая и жестокая каста. В бывшем Союзе, да и в странах бывшего социалистического лагеря, эта вторая предпосылка дополняла первую и усиливала новую диктатуру, сердцевиной которой являлся партийный аппарат. Жестко централизованный и действующий с беспощадной решительностью, этот аппарат довольно быстро освободился от какого-либо контроля не только общественных, но и государственных органов. Этот охлос, эту касту вполне устраивало учение о диктатуре пролетариата, так как позволяло безраздельно проявлять «волю и власть», в корне подавлять любую оппозицию и осуществлять постоянный террор.

Еще основоположники марксизма опасались, что пришедший к власти пролетариат может выйти из-под общественного контроля и



С. 155

стать не только над обществом, но и над государством. Энгельс писал, что «Коммуна должна была с самого начала признать, что рабочий класс, придя к господству, не может дальше хозяйничать со старой государственной машиной; что рабочий класс, дабы не потерять снова своего только что завоеванного господства, должен, с одной стороны, устранить всю старую, доселе употреблявшуюся против него, машину угнетения,ас другой стороны, он должен обеспечить себя против своих собственных депутатов и чиновников, объявляя их всех, без всякого исключения, сменяемыми в любое время» (МЭС, 22,199). Ленин выписал это положение в «Подготовительных материалах» к книжке «Государство и революция» («Марксизм о государстве»), но никак не прокомментировал его, хотя важность этого положения несомненна. Фактически он оставил это важное теоретическое положение без последствий, а на практике после октябрьского переворота, несмотря на все заклинания большевиков о сломе старой государственной машины, многие важные репрессивные органы старой власти не были тронуты советским государством, которое не поставило под общественный и государственный контроль и «своих собственных депутатов и чиновников».

Ленин не учел и другого важного положения Энгельса, хотя и привел его в своем труде «Государство и революция». Энгельс считал, что против неизбежного превращения государства и его органов из слуг общества в господ над обществом Парижская коммуна применила два безошибочных средства. «Во-первых, она назначала на все должности, по управлению, по суду, по народному просвещению, лиц, выбранных всеобщим избирательным правом, и притом ввела право отзывать этих выборных в любое время по решению их избирателей. А во-вторых, она платила всем должностным лицам, как высшим, так и низшим, лишь такую плату, которую получали другие рабочие... Таким образом была создана надежная помеха погоне за местечками и карьеризму, даже и независимо от императивных мандатов депутатам в представительные учреждения, введенных Коммуной сверх того» (МЭС, 22, 200). Ленин соглашается с этими положениями Энгельса, но он после октябрьского переворота не реализовал ни одного из замечаний своего учителя. Все должности по управлению, по народному просвещению, все чиновники не избирались, а назначались по указанию партийных органов или специальных уполномоченных должностных лиц. Что же касается заработной платы, то почти с самого начала были установлены привилегии чиновникам в виде различных надбавок, пайков, специальных столовых, лечебных учреждений, по крайней мере для высших должностных лиц

Ленинская идея диктатуры пролетариата – идея насильственного «осчастливливания» народа. Но это не просто недоразумение, не просто ошибка, не просто утопия – это криминальная идея. В действи-



С. 156

тельности так называемая диктатура пролетариата не только не освободила человечество, а наоборот, закабалила во сто крат горше, чем когда-либо, сотни миллионов людей. Да и не было, как отмечалось, никакой диктатуры пролетариата. Не может каждая кухарка, каждый рабочий, как признавал Ленин, управлять государством. Властвовали с самого начала вожди-диктаторы, партийно-государственная элита, люмпены, охлос, присвоившие себе право говорить от имени рабочего класса, от имени «угнетенных масс».

Идея диктатуры пролетариата – это не только идея насилия и террора внутри страны. Ее агрессивная суть несомненна. Ленин в «Государстве и революции» мечтает о мировой революции, о создании мирового коммунистического государства, мировой диктатуры пролетариата. А сама мировая революция, мировая диктатура пролетариата есть не что иное, как мировая гражданская война, всеобъемлющее тотальное насилие в мировом масштабе и мировой пожар со всеобщей катастрофой. Идея диктатуры пролетариата – это идея всемирного «осчастливливания», и никто еще не сказал народу бывшей советской империи, что за тщательно скрываемыми цифрами советского бюджета таились колоссальные суммы на вооружение, на авантюры в Афганистане, Анголе, Никарагуа, Эфиопии, на Кубе, во Вьетнаме и т д. Никто не сказал народам бывшего СССР, во что обошелся ему военно-промышленный комплекс и все попытки разжечь пожар мировой революции. Ясно одно: эта милитаристская политика привела к хозяйственному краху советской страны во всех сферах социальной жизни и двигала страну к ядерной катастрофе. Лишь процесс, проходивший в Конституционном суде России в 1992 г., связанный с вопросом о законности коммунистической партии, высветил отдельные факты расходования партийных средств (за счет бывшего Советского государства) на подкуп и содержание зарубежных коммунистических партий, различных националистических движений и т.д.

В ленинском учении о диктатуре пролетариата особое место принадлежит идеям так называемого слома старой военно-бюрократической буржуазной государственной машины. При этом Ленин допускает в «Государстве и революции» не сразу бросающееся в глаза очень серьезное противоречие, мимо которого прошли исследователи ленинских идей о государстве. Приведя слова Маркса, что все предшествовавшие революции усовершенствовали государственную машину вместо того, чтобы сломать ее, Ленин писал: «В этом замечательном рассуждении марксизм делает громадный шаг вперед по сравнению с «Коммунистическим Манифестом»... Здесь вопрос ставится конкретно, и вывод делается чрезвычайно точный, определенный, практически осязательный: все прежние революции усовершенствовали государственную машину, а ее надо разбить, сломать.



С. 157

Этот вывод есть главное, основное в учении марксизма о государстве» (33, 28). Приведенное положение Ленина стало одной из основных догм в большевистской мифологии государства. Неисчислимое количество статей, диссертаций по юриспруденции, философии и истории, книг и т.п. посвящены обоснованию этой ленинской фразы, да и иных фраз в других местах «Государства и революции» и в иных работах.

Итак, по словам Ленина, вывод Маркса о сломе старой государственной машины – главное в марксистском учении о государстве. Это положение было выдвинуто Марксом в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта», повторено Марксом в письме Кугельману 12 апреля 1871 г., затем в «Гражданской войне во Франции» и, наконец, в предисловии к новому немецкому изданию «Коммунистического Манифеста», подписанного обоими его авторами в июне 1872 г. Именно в словах «сломать бюрократически-военную государственную машину» (как писал Маркс Кугельману в письме 1871 г.) Ленин видел «кратко выраженный, главный урок марксизма по вопросу о задачах пролетариата в революции по отношению к государству. И именно этот урок не только совершенно забыт, но и прямо извращен господствующим, каутскианским «толкованием» марксизма!» (33, 38). Мы еще вернемся к отношению Каутского к слому старой государственной машины, а пока лишь скажем, что Маркс имел в виду централизованный бюрократический военный государственный аппарат Франции, состоящий из полумиллионной армии чиновников и полумиллионной армии как таковой. Маркс писал о государственной машине именно Франции середины XIX в., как ужасном паразите, обвившем, словно спрут, все тело французского общества. Мог ли представить себе основоположник марксизма государственный аппарат «пролетарского социалистического государства» в двадцать (а по подсчетам ряда исследователей в тридцать) миллионов человек, как это было в советской империи.

Маркс считал обязательным слом буржуазной государственной машины на Европейском континенте. Он ограничивал свое положение о сломе буржуазной государственной машины именно континентом, исключая из закона слома Англию и Соединенные Штаты Америки, в которых, по его мнению, еще не сложилась военно-бюрократическая государственная машина. В работе «Государство и революция» Ленин утверждает, что империализм, эпоха гигантских капиталистических монополий и банковского капитала, эпоха перерастания монополистического капитализма в капитализм государственно-монополистический «показывает необыкновенное усиление «государственной машины», неслыханный рост ее чиновничьего и военного аппарата в связи с усилением репрессий против пролетариата как в монархических, так и в самых свободных, республиканских странах» (33, 33). Этот рост чиновничьего и военного аппарата охватил не



С. 158

только страны Европейского континента, но также, как говорит Ленин, не приводя по этому вопросу никаких доказательств, Англию и Америку. В связи с этим Ленин писал в «Государстве и революции», что ограничение Маркса, допущенное в письме Кугельману 12 апреля 1871 г. в отношении Англии и Соединенных Штатов Америки, отпадает. «И Англия и Америка, – писал Ленин, – крупнейшие и последние – во всем мире – представители англо-саксонской «свободы» в смысле отсутствия военщины и бюрократизма, скатились вполне в общеевропейское грязное, кровавое болото бюрократически-военных учреждений, все себе подчиняющих, все собой подавляющих. Теперь и в Англии и в Америке «предварительным условием всякой действительно народной революции» является ломка, разрушение «готовой» (изготовленной там в 1914–1917 гг. до «европейского» общеимпериалистского совершенства) «государственной машины» (33,38). Все это взято неизвестно откуда. Какие были данные у Ленина по Англии и Америке (в частности, Соединенным Штатам Америки) об изготовлении там бюрократически-военной машины в 1914– 1917 годах? Данные Лениным не приводятся. Он не ссылается ни на какие документы, ни на какую-либо литературу.

Правда, Ленин считал, что уничтожить сразу чиновничество повсюду и до конца невозможно. Это, полагал он, – утопия. «Но разбить сразу старую чиновничью машину и тотчас же начать строить новую, позволяющую постепенно сводить на нет всякое чиновничество, это не утопия, – это опыт Коммуны, это прямая очередная задача революционного пролетариата» (33, 48–49). Представляется, что мнение Ленина о том, что идея слома военно-бюрократической государственной машины в ходе пролетарской революции, как главное в марксистском учении о государстве, является надуманной.

Проблема слома старой государственной машины так занимает Ленина, что он посвящает ей многие страницы «Государства и революции». Таким образом, новым словом Маркса в учении о государстве Ленин считал его идею слома старой буржуазной государственной машины.

И вот настала пора сказать, что двумя десятками страниц выше приведенного раннее положения о главном в марксистском учении о государстве Ленин писал совершенно иное. «Складывается государство, создается особая сила, особые отряды вооруженных людей и каждая (выделено мною. – Э.Р.) революция, разрушая государственный аппарат, показывает нам обнаженную классовую борьбу, показывает нам воочию, как господствующий класс стремится возобновить служащие ему особые отряды вооруженных людей» (33, 10). Таким образом, Ленин фиксирует известный еще до Маркса факт, что не только пролетарская, но каждая революция разрушает старый государственный аппарат, и потому вывод о необходимости разрушить старый го-

С. 159

сударственный аппарат в ходе пролетарской революции вовсе не есть нечто новое в теории государства, а банальный факт. Так одна догма опровергает другую. Это противоречие оставалось незамеченным прежде.

Ленин утверждает все время, что освобождение угнетенного класса невозможно без насильственной революции, хотя Маркс и Энгельс после написания «Коммунистического Манифеста» неоднократно говорили о возможности мирной революции, особенно после Парижской коммуны, при переходе от капитализма к коммунизму. Правда, это «теоретическое» положение Ленина противоречит его отдельным высказываниям весной 1917 г. о возможности мирного развития революции.

Но если государство диктатуры пролетариата есть организация насилия, то ясно, что оно отвергает демократию как таковую, верховенство правового закона, неотчуждаемые естественные права человека, свободу и достоинство личности.


Диктатура пролетариата. Элитарность, «новый класс»


Задумывался ли Ленин над тем, что невозможно, чтобы целый класс, сотни тысяч и миллионов людей осуществляли власть совместно? Могут непосредственно властвовать лишь их выборные, но не сотни тысяч и даже не десятки тысяч, а те, кто присваивает себе право говорить от имени этих тысяч и миллионов, истинные диктаторы. Диктатура «пролетариата» – это просто нонсенс, это выдумка больного воображения. Об этом понятии можно сказать: этого не может быть потому, что этого не может быть никогда.

Но верил ли сам Ленин в идею диктатуры «пролетариата»? Верил ли, что масса пролетариев, недостаточно грамотных и политически образованных, в состоянии совместно осуществлять диктатуру? Вряд ли! Но можно допустить, что в начале своей политической деятельности он искренне рассматривал это словосочетание как средство для уничтожения угнетения. По крайней мере так выглядело его выступление на II съезде РСДРП, хотя там не было объяснено, что будет собой представлять эта диктатура.

Но вот наступает 1917 год. В «Письмах из далека» Ленин по сути дела отождествляет диктатуру пролетариата с поголовно вооруженным народом. Что это? Пролетариат, слившийся с полицией и армией? Или стихийная вольница? Ответа на это у Ленина нет. Подошло время написания «Государства и революции», в которой немало сентенций о диктатуре «пролетариата». До октябрьского переворота остаются считанные недели, но так и не проясняется, что такое дикта-

С. 160

тура «пролетариата». Здесь множество вопросов. Опять говорится о диктатуре «пролетариата» как об организации вооруженных масс. Но кому она подконтрольна, кто осуществляет конкретно эту власть, в какие организационные формы она должна выливаться? Пройдет немного времени, и Ленин поставит знак равенства между Советской властью, диктатурой «пролетариата» и пролетарским демократизмом. Но это противоестественное равенство: диктатура «пролетариата» и «пролетарская» демократия. Это нечто вроде квадратуры круга. Да и как не на словах, а на деле Советы могут осуществлять диктатуру? На самом деле за словами диктатура «пролетариата» стоит безбрежное насилие, кровавый террор, к которому Ленин столь неравнодушен с начала своей деятельности вождя большевистской партии.

Но вот власть захвачена, можно сказать, узурпирована. Наступает известное отрезвление. И Ленин приходит к выводу, который прежде не был им предусмотрен, никогда раньше не формулировался. Оказывается диктатуру «пролетариата» осуществляет не весь класс, а только «сознательные» рабочие, т.е. абсолютное меньшинство, а не поголовно вооруженный народ, как это утверждалось им прежде. Теперь Ленин говорит откровенно: «Что диктатура отдельных лиц очень часто была в истории революционных движений выразителем, носителем, проводником революционных классов, об этом говорит непререкаемый опыт истории». Это уже был кардинальный отход от марксизма, в верности которому столько раз клялся Ленин. Это уже совершенно новый подход к так называемой диктатуре «пролетариата», которая на деле оказывалась просто-напросто диктаторской властью, основой ленинской тоталитарной государственности. Диктатура класса подменена диктатурой отдельных лиц или даже диктатурой одного лица – одним словом – социальной группой, названной Милованом Джиласом «новым классом». И для обоснования этого положения Ленин утверждает, что никакого принципиального противоречия между применением диктаторской власти и социалистическим демократизмом нет, что единство воли может быть обеспечено подчинением воли тысяч воле одного.

Этот поворот, конечно, внешне был неожиданным. Только-только утверждалось, что диктатура «пролетариата» – это власть поголовно вооруженного народа, абсолютного большинства над кучкой угнетателей, это власть для строительства социализма и коммунизма. Теперь же Ленин раскрыл истинное лицо осуществляемой им власти – это власть партийного диктатора, это власть новоявленного самодержца – именно таким предстал перед миром звериный лик «пролетарской» диктатуры. Миф о диктатуре «пролетариата» как власти большинства, как власти широчайших масс оказался поверженным. Но ведь иначе и быть не могло. Ведь с самого начала была ясна невозможность осуществления власти целым классом, миллионами или сотнями тысяч. На



С. 161

самом деле в образе диктатуры «пролетариата» всегда был единоличный диктатор, опирающийся на узкий круг преданных ему сатрапов. И диктатура «пролетариата» оборачивалась на практике банальной диктаторской властью, требующей неограниченного насилия, способной удержаться посредством принесения Молоху социализма миллионов жизней, кровавого террора, бесконечных репрессий против действительных и воображаемых врагов. Оказалось, что диктаторство через поголовно вооруженный народ – это нелепость, это пустые фразы, рассчитанные на привлечение масс. Но фразы емкие, за которыми стояло насилие над огромным большинством населения, принадлежащим к различным слоям, в том числе и к трудящимся массам. Таким диктатором и оказался Ленин, которого его соратники и противники неоднократно упрекали в жестокости и диктаторстве (проводимом в нетрадиционных формах). Достаточно вновь повторить, что он многократно подчеркивал свою приверженность к якобинскому террору и обещал расправиться с царизмом по-плебейски. И Ленин после октябрьского переворота, по-плебейски, превзойдя во много раз якобинцев в массовых расправах, разделывался со своими противниками, с теми, кто не принял созданный им государственный режим, экономический строй, не принял тоталитарную систему Советской власти.

Многие историки и писатели пишут, что хотя Ленина называли диктатором, он лично диктатором не был, признавал свои ошибки, не рубил головы за несогласие своим соратникам и т.п. Будто бы диктаторство заключается именно в этом. Нет, Ленин был диктатором жестоким и беспощадным, признававшим главным средством борьбы со своими врагами массовые репрессии, кровавый красный террор, их физическое и моральное истребление. И это касалось как бывших дворян, капиталистов, купцов, духовенства, офицеров, так и ненавидимой и презираемой им интеллигенции, мелких собственников – крестьян и даже недисциплинированных рабочих. Одним из его любимых слов было: «расстрелять», и он даже угрожал, что самолично (!) примет участие в этой палаческой акции. Его не напрасно упрекали в жестокости и диктаторстве. Это полностью соответствует фактам, к которым мы относим ленинские документы. Ленин – тип верующего фанатика, осуществлявшего террор во имя мифических идей классовой борьбы, диктатуры «пролетариата», уничтожения частной собственности. Он слепо уверовал в эти мифы – в этом состояла его мифология государства, его личная трагедия и трагедия уничтоженных им миллионов людей. Он также слепо верил в свое предназначение «вождя». И суждения о том, что Ленин – жертва обстоятельств и железной логики, слепого фанатического верования не обеляют и не оправдывают того, кто пролил моря крови, кто с легкостью необыкновенной отдавал распоряжения о массовом терроре: расстрелах, пове-

С. 162

шении, концентрационных лагерях, о взятии заложников, о так называемом раскулачивании и т.п.

Ленинское учение о диктатуре «пролетариата» как насилии одного класса над другим – это миф. И миф кровавый. В ленинской большевистской мифологии государства он занимает одно из центральных мест, наряду с мифами о решающей роли насилия, как повивальной бабке всякого старого общества, когда оно беременно новым, классах и классовой борьбе, ликвидации частнособственнических отношений. Вне этих мифов нет ленинских идей о государстве, большевистской мифологии государства. Взятые вместе, они образуют основу представлений большевиков о том, каким должно быть большевистское бюрократическое государство и как оно должно функционировать, осуществляя свою неограниченную власть.

Ленин определял диктатуру «пролетариата» как власть и насилие одного класса над другим, именно одного класса – пролетариата. В то же время он неоднократно отмечал, что диктатура «пролетариата» – это классовый союз пролетариата с беднейшим крестьянством и даже с такими слоями крестьянства, как середняки и т.д. Эти высказывания зависели от конкретных обстоятельств, от тактики большевиков. Но одно было ясно Ленину: крестьянин – ненадежный союзник пролетариата в революции и вообще, по меньшей мере, сомнительный помощник в деле уничтожения частной собственности, т.е. в построении ленинского социализма. Он все время считал, что главное в природе крестьянства то, что оно является частным собственником и не желает с этой частной собственностью расставаться. Более того, крестьянство, по Ленину, многослойно: оно состоит из кулаков, беднейшего крестьянства, батраков – крестьянского пролетариата и пролетариата, середняков, которые, обладая своим хозяйством, частной собственностью, выращивают хлеб своим личным трудом.

Диктатура «пролетариата» и оказывалась властью, осуществляющей господство над миллионами крестьянских тружеников; эта на словах власть трудящихся, которая была на деле диктатурой против основной массы крестьянства как частных собственников. Но «социалистическое» государство, согласно большевистским идеям, не могло мириться с институтом частной собственности.

Ленин часто говорил о бережном отношении советского государства к крестьянству. Но это были только слова. Когда в послеоктябрьской России начался голод, Ленин призвал к массовому «крестовому» походу против крестьянина – «спекулянта» хлебом, которого он называл врагом Советской власти, к походу «передовых» рабочих ко всякому пункту производства хлеба. Юрист Ленин оказался не в ладах с понятием «спекулянт». Даже беднейший крестьянин, отказывающийся сдавать «излишки» хлеба по государственной копеечной цене, объявлялся врагом Советской власти, и против него направлялась караю-



С. 163

щая десница государства. Решающая роль «революционного» насилия превращалась из мифа в действительное отношение большевистского государства к крестьянам. Ленинская мифология государства оказывалась действенной, когда она начиналась, продолжалась и заканчивалась государственным насилием, террором по отношению к абсолютному большинству населения.

Если к этому добавить, что ленинское государство опиралось только на небольшую группу так называемых «сознательных» рабочих, то оказывалось, что у него не было никакой широкой поддержки тех классов, во имя которых якобы осуществлялся государственный переворот. Единственной действительной базой этого переворота был вселенский в масштабе России террор, насилие над массами, прикрываемые словами о диктатуре «пролетариата» и «пролетарской» демократии.

Еще в работе «Шаг вперед, два шага назад» (февраль – май 1904 г.) Ленин писал: «...Было бы маниловщиной и «хвостизмом» думать, что когда-либо почти весь класс или весь класс в состоянии, при капитализме, подняться до сознательности и активности своего передового отряда, своей социал-демократической партии» (8, 245). Ленин, видимо, уже тогда задумывался над тем, что слабым пунктом в диктатуре «пролетариата» является идеология власти меньшинства над народом, вопреки желаниям народа, власти над абсолютным большинством. Его словесные пояснения, что такая власть будет существовать в целях будущей ликвидации всякой власти, не выдерживает никакой критики. Планируемая им диктатура «пролетариата» на деле должна была по своему характеру означать олигархическую власть, при которой личность подавлена, лишена элементарных прав и свобод. Ленин думал, что людей можно против их воли принудить быть свободными. По существу, он развивал мысли Робеспьера, высказанные в его парадоксальном утверждении в Конвенте, что «революционное правление – это деспотизм свободы» (Робеспьер М. Избранные произведения: В 3 т. Т. 3. М., 1965. С. 113).

Ленин исходил при этом из того, что именно узкая группа лиц должна руководить миллионами и десятками миллионов. Применительно к партии, в статье «Маевка революционного пролетариата» – 15 (28) июня 1913 г. – он писал: «Две-три сотни» «подпольщиков» выражают интересы и нужды миллионов и десятков миллионов, говоря им правду об их безвыходном положении, раскрывая им глаза на необходимость революционной борьбы, внушая им веру в нее, давая им правильные лозунги, вырывая эти массы из-под влияния широковещательных и насквозь лживых реформистских лозунгов буржуазии» (23,304). А разве эти миллионы и десятки миллионов уполномочили «две-три сотни» подпольщиков выражать их интересы? Кто дал им такое право? Ответа на это у Ленина нет. Но он переносит приведенное положение на диктатуру «пролетариата», утверждая, что

С. 164

власть пролетариата осуществляется его представителями из наиболее сознательных рабочих. И все это при том, что Ленин уверял, что социалистическое сознание привносится пролетариату извне. Значит, на деле диктатуру «пролетариата» осуществляет не сам пролетариат, не весь класс или его часть, а только те, кто считают себя выразителями его интересов. Ленин без смущения писал: «Массы не могут действовать непосредственно, массы нуждаются в помощи со стороны маленьких групп центральных учреждений партий» (Секретарю «Лиги социалистической пропаганды» – написано между 31 октября и 9 ноября 1915 г., – 27,72). Вот он, действительный диктатор – маленькие группы центральных учреждений партии и вождь ее, вождь большевиков, если говорить о диктатуре «пролетариата».

В ответе П. Киевскому (Ю. Пятакову) – август–сентябрь 1916 г. – Ленин писал: «Социализм не осуществим иначе как через диктатуру пролетариата, которая соединяет насилие против буржуазии, т.е. меньшинства населения, с полным развитием демократии, т.е. действительного равноправного и действительно всеобщего участия всей массы населения во всех государственных делах» (30,72). На самом деле, так называемая диктатура «пролетариата» осуществляла насилие над абсолютным большинством, а не меньшинством, населения, включая и огромные массы рабочих. Что же касается «всеобщего участия всей массы населения во всех государственных делах», то это было большой ложью. Достаточно лишь сказать о лишении многих политических прав огромных социальных групп в России, об ограничении избирательных прав крестьянства, о лишении населения России свободы печати и т.п.

Утопизм Ленина и его лицемерие не знали предела. В работе «Задачи пролетариата в нашей революции (проект платформы пролетарской партии)» – 10 (23) апреля 1917 г. – он писал: «Чтобы не дать восстановить полицию, есть только одно средство: создание всенародной милиции, слияние ее с армией (замена постоянной армии всеобщим вооружением народа). В такой милиции должны участвовать поголовно все граждане и гражданки от 15 до 65 лет...» (31, 165). Ленин думал этими мерами сделать мощными органы «пролетарской» диктатуры. Но никогда, ни при Ленине, ни при его преемниках, ни в бывшем Союзе, ни в странах, входивших в так называемый «социалистический» лагерь, не была создана всенародная милиция, поскольку она формировалась по принципу классовости, не было осуществлено слияние милиции с армией – это были самостоятельные органы подавления при «пролетарской» диктатуре, не было осуществлено всеобщее вооружение народа, и никогда поголовно все граждане и гражданки в возрасте от 15 до 65 лет не составляли отряды милиции. Слова Ленина, столь часто противоречившие другим его словам, оставались просто словами в качестве приманки для народа, оставались ничего не



С. 165

значащими лозунгами и противоречили политической практике большевизма, пуще огня боявшегося всеобщего вооружения народа.

Ленин считал диктатуру «пролетариата» термином научным, хотя никогда не исследовал теоретически это понятие. В статье «Эпидемия доверчивости» – 21 (8) июня 1917 г. – он писал: «Диктатура пролетариата есть термин научный, определяющий тот класс, который играет при этом роль, и ту особую форму государственной власти, которая называется диктатурой, – именно: власти, опирающейся не на закон, не на выборы, а непосредственно на вооруженную силу той или иной части населения.

В чем состоит смысл и значение диктатуры пролетариата? Именно в сламывании сопротивления капиталистов» (32, 315). Здесь было немало лукавства, ибо смысл и значение диктатуры «пролетариата» – не только в сламывании сопротивления капиталистов, но и в сламывании сопротивления крестьян, рабочих, интеллигенции, всех инакомыслящих, не согласных с политикой большевиков.

Диктатура «пролетариата», несмотря ни на какие словесные ухищрения Ленина, была ничем иным, как обыкновенной диктатурой руководителей большевиков, использовавших массовый государственный террор и расправы для достижения своих фантастических, недостижимых целей.

Разумеется, в нашем распоряжении еще не все ленинские документы. Как стало известно в 1992 г., 3724 ленинских документа были скрыты на многие десятилетия от глаз широкого читателя. После публикации части этих документов некоторые грани проблемы диктатуры «пролетариата» получили дополнительное освещение, о чем будет сказано далее. Но ясно и то, что даже пятидесятипятитомное, усеченное, с купюрами, «полное» собрание сочинений Ленина, при его непредвзятом прочтении, дает четкое представление о том, на что обращал особое внимание основоположник большевизма, рассуждая о диктатуре «пролетариата», идя от утопии к утопии.

Нет нужды, как отмечалось, приводить все определения диктатуры «пролетариата», о которой в сочинениях Ленина говорится около 3000 раз. К тому же многие положения уже приводились.

Ленин утверждал, что система диктатуры пролетариата и несет трудящимся свободу, равенство и братство. Но применительно к российской действительности послеоктябрьского периода «свобода» обернулась тиранией и тоталитаризмом, «братство» – гражданской войной и неслыханными ужасами ГУЛАГа, а «равенство» привело к принижению всякого, осмелившегося слегка приподняться. Диктатура «пролетариата», господство тоталитаризма не имели исторического прецедента и не могут быть поняты с помощью обычных категорий политического мышления. Преступления тоталитарного режима большевиков не могут быть судимы с помощью традиционных критериев



С. 166

нравственности. Они не могут быть и наказуемы в традиционных рамках законности современной культуры. Необходим новый нюрнбергский процесс для осуждения преступлений большевистского тоталитаризма, процесс, который должен состояться на Российской земле для предупреждения аналогичных преступлений. Этот тоталитарный режим, установленный в результате октябрьского переворота, разрушил гражданское общество в России. Разрушалась веками складывавшаяся социальная структура в результате октября 1917 г., гражданской войны, развязанной большевиками, индустриализации, урбанизации, коллективизации и т.д. Все смешалось...

Исследователи тоталитаризма, отыскивая определение природы тоталитарных государств, видят ее в массовом терроре, беспрекословном подчинении народа и в произволе государственного аппарата, в подчинении контролю всех сторон жизни общества и т.д. Под эти признаки могут подойти многие государства прошлого. Но, может быть, главная особенность тоталитаризма не во всеобъемлющей, всепроникающей роли государства, а в наличии идеи, руководящей государством. Режим тоталитаризма – это в первую очередь идеократия. Так определен этот режим у Муссолини: «Фашизм, будучи системой правительства, так же и прежде всего есть система мысли...». Применительно к ленинизму можно сказать, что большевистский тоталитаризм есть система идей диктатуры «пролетариата», разработанная В.И. Лениным, особенно после октября 1917 г.

Немало западных политологов, особенно из среды социал-демократии, пришли к заключению, что большевистский режим, утвердившийся после октябрьского переворота, решал вовсе не социалистические, а буржуазно-демократические задачи. И это якобы обеспечивало как Ленину, так и Сталину поддержку основной массы населения, вышедшей из крестьян. Думаем, что это мнение ошибочно. Вторая мировая война и послевоенные события, безудержная гонка вооружений для дальнейшего развертывания мировой революции, в совокупности приведшие к краху Союза (разумеется, это только часть причин, основа которых лежит в советской системе тоталитаризма вообще), разрушила потемкинскую деревню большевистского чуда, да и не было действительной поддержки Ленина и Сталина населением. По глубокому убеждению речь может идти о массовом гипнозе и психозе огромных масс населения, устрашенных, начиная с гражданской войны, неподдающимися нормальной логике сверхрепрессиями тоталитарного режима, истоки которого восходят к октябрю 1917 г., а теоретически обосновывающиеся Лениным с начала создания им большевистской партии.

Рассматривая диктатуру «пролетариата» как государственную власть, Ленин, говоря о ней, как о бешеной войне против буржуазии, в то же время отмечал, что система диктатуры «пролетариата» – самая

С. 167

демократичная и свободная. Эта свобода отличается якобы от свободы в буржуазном обществе тем, что предоставляет права и свободы трудящимся: рабочим и беднейшим крестьянам, и «справедливо» лишает прав на равенство и свободу как капиталистов, так и тех, кто их поддерживает.

Но если первоначально диктатура «пролетариата» рисовалась Лениным преимущественно как новый высший тип демократии, прямо отождествлялась с пролетарской демократией и была прикрыта розовым флером, то постепенно розовые краски начинают тускнеть. Террор во время гражданской войны обнажил до предела звериную суть так называемой диктатуры «пролетариата». Ленин постепенно начинает фиксировать негативную, насильственную сторону диктатуры «пролетариата». В речи об обмане народа лозунгами свободы и равенства 19 мая 1919 г. на I Всероссийском съезде по внешкольному образованию Ленин отмечал: «Марксизм, который признает необходимость классовой борьбы, говорит: к социализму человечество придет не иначе, как через диктатуру пролетариата. Диктатура – слово жестокое, тяжелое, кровавое, мучительное, и этаких слов на ветер не бросают. Если с этаким лозунгом выступили социалисты, то это потому, что они знают, что иначе, как в отчаянной, беспощадной борьбе, класс эксплуататоров не сдастся и что он будет всякими хорошими словами прикрывать свое господство» (38, 350)..

Подобных высказываний у Ленина предостаточно. Приведем еще два, которые, как представляется, являются наиболее броскими. В «Заметках публициста» сказано: «Диктатура слово большое, жесткое, кровавое, слово, выражающее беспощадную борьбу не на жизнь, а на смерть двух классов, двух миров, двух всемирно-исторических эпох» (40,132). И уже подробно раскрывается сущность диктатуры пролетариата в «Детской болезни «левизны» в коммунизме». «Диктатура пролетариата, – писал здесь Ленин, – есть упорная борьба, кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и администраторская, против сил и традиций старого общества» (41,27).

Ленин полагал, что даже школа должна стать орудием диктатуры «пролетариата», т.е. не только проводником принципов коммунизма вообще, но и проводником идейного, воспитывающего, организационного влияния пролетариата на полупролетарские и непролетарские слои трудящихся, в интересах полного подавления сопротивления эксплуататоров.

Но, конечно, не школа была главным орудием диктатуры «пролетариата». Таким орудием были репрессивные органы в виде ВЧК. Эта организация сразу же после ее создания в начале декабря 1917 г. превратилась в исполнительный орган, выносящий и смертные приговоры. Без всяких колебаний ВЧК расстреливала противников Совет-



С. 168

ской власти сразу же после ее утверждения. Но фактически чрезвычайные комиссии были созданы и существовали как органы партии, работающие по ее директивам и под ее контролем. Органы ВЧК не имели никаких правовых ограничений и были карающей десницей коммунистической партии, считавшей себя авангардом пролетариата. Поэтому они применяли репрессии не только против бывшей буржуазии, торговцев, бывших офицеров, чиновничества, но также и против «несознательных» крестьян и пролетариев. Выше были приведены высказывания Ленина о роли чрезвычайных комитетов в осуществлении диктатуры пролетариата. Он откровенно говорил, что «ЧК осуществляют непосредственно диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, – нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом» (37,174). В этой откровенности немало лукавства. Увы, на самом деле ЧК была органом не государства, а большевистской партии, ее верхушки, ее узкого руководства.

Другим чрезвычайным органом по борьбе с противниками Советского государства была Красная Армия. Путеводитель Центрального государственного архива Советской Армии «утверждает, что Красная Армия с самого начала создавалась не только для решения военных, но и внутриполитических задач. Силами армии, и это подтверждают документы, подавлялись крестьянские восстания, антиправительственные выступления, совершались другие карательные акции» (Исторический архив. 1992. № 1. С. 220).

Органы диктатуры «пролетариата», а на самом деле, как будет показано немного ниже, органы диктатуры партии большевиков, сосредоточили у себя необъятную власть.

Все то, что до октября 1917 г. ставилось в вину царизму и буржуазии в области различного рода правонарушений: незаконные аресты, убийства, казни, расстрелы заложников, – все это многократно практиковалось при диктатуре «пролетариата», его самодержавии под аплодисменты охлоса, под его аккомпанемент «так и надо». То, что старые правительства в России, по крайней мере до Февральской революции, были плохими, не вызывает сомнений. Но большевистское оказалось во много раз худшим. И то, что оно прикрывалось званием «пролетарского», ничего не меняло. Пролетарии оказались людьми, ничем не отличающимися от тех, к кому был приклеен ярлык «буржуев». Диктатура «пролетариата» с самого начала была обычной, усиленной массовым террором, диктатурой обыкновенных небольших узких групп людей, захватывающих государственную власть. Она, эта диктатура, очень быстро обнаружила свой беспощадный, циничный характер.

Ленин продолжает утверждать, что советский строй есть максимум демократизма для рабочих и крестьян, и в то же время он означа-



С. 169

ет разрыв с буржуазным демократизмом. Он не устает повторять в работе «К четырехлетней годовщине Октябрьской революции» (14 октября 1921 г.), в черновых набросках и плане брошюры о диктатуре пролетариата (сентябрь – октябрь 1919 г.) и других работах, что Советская власть равна пролетарской демократии и равна диктатуре «пролетариата». В таком отождествлении проявляется стремление прикрыть флером демократии особого типа бесчеловечное лицо диктатуры «пролетариата». Ленин предвидит идущую со всех сторон критику диктатуры «пролетариата» и в работе «К истории вопроса о диктатуре» (20 октября 1920 г.) пишет: «Вы спросите, может быть, г. Бланк или г. Кизеветтер, зачем же тут «диктатура», зачем «насилие»? разве же огромная масса нуждается в насилии против горстки, разве десятки и сотни миллионов могут быть диктаторами над тысячей, над десятком тысяч?

Этот вопрос обычно задают люди, первый раз увидавшие применение термина диктатура в новом для них значении. Люди привыкли видеть только полицейскую власть и только полицейскую диктатуру. Им странным кажется, что может быть власть без всякой полиции, может быть диктатура неполицейская. Вы говорите, что миллионам не нужно насилия против тысяч? Вы ошибаетесь, и ошибаетесь оттого, что рассматриваете явление не в его развитии. Вы забываете, что новая власть не с неба сваливается, а вырастает, возникает наряду со старой, против старой власти, в борьбе против нее. Без насилий по отношению к насильникам, имеющим в руках орудия и органы власти, нельзя избавить народ от насильников» (41, 381–382). Это написано в октябре 1920 г., когда и речи не было о сохранении органов власти у старых господствующих прежде социальных групп, когда большевики создали многомиллионный репрессивный аппарат против всего народа. Наличие этой многомиллионной репрессивной армии и было необходимо большевикам для подавления огромных масс населения России, принадлежавшего к различным слоям и не поддерживающего Советскую власть.

Когда Ленин писал в черновых набросках и плане брошюры о диктатуре пролетариата в сентябре – октябре 1919 г., что диктатура пролетариата есть отрицание демократии для угнетающего класса, расширение ее для угнетенного, то он просто занимался словесными ухищрениями. Ведь прошло уже два года со времени октябрьского переворота, и с точки зрения Ленина пролетариат уже не был классом угнетенным. При этом он отвергает равенство всех социальных групп и политическую свободу для так называемых «эксплуататоров», говорит об ограничении избирательного права для свергнутых классов, хотя и отмечает, что такое ограничение не есть общеобязательное правило.

Ранее отмечались суждения основателя большевизма о том, осуществляет ли диктатуру «пролетариата» весь класс пролетариат или

С. 170

его авангард в лице сознательных, передовых рабочих, или узкая группа лиц, или, наконец, единоличные вожди, диктаторы или диктатор. Особая важность этого вопроса требует возвращения к нему.

После совершения октябрьского переворота идиллические представления о том, что диктатура «пролетариата» совместима с самой полной демократией, начали тускнеть и почти совершенно исчезли. Суровые будни действительности начисто опровергали прежние суждения. Неограниченная единоличная власть стала основой советов и нуждалась в обосновании. Такое обоснование было дано Лениным в многочисленных послеоктябрьских работах, выступлениях, документах.

В «Очередных задачах Советской власти» Ленин прямо пишет о том, что диктатура отдельных лиц наполняет историю революционных движений, что диктатура отдельных лиц была носителем, проводником диктатуры революционных классов. Представляется, что это первый, и очень серьезный, шаг к легализации мысли о том, что диктатура «пролетариата» может осуществляться и осуществляется через диктатуру отдельных лиц И он утверждает, что никакого принципиального противоречия между демократизмом советским и применением диктаторской власти отдельных лиц нет, что это совместимые понятия.

При этом Ленин ссылается на особенности крупной машинной индустрии, требующей, по его словам, единства воли, направляющей совместную работу десятков тысяч людей. Но, разумеется, речь шла не просто о подчинении единой воле во время трудового только процесса, а о подчинении вообще диктаторской власти. Достаточно откровенно говорит об этом Ленин в речи на III Всероссийском съезде профессиональных союзов: «Воля сотен и десятков тысяч может выразиться в одном лице. Эта сложная воля вырабатывается советским путем» (40, 309). Как не сказать, что перед Лениным стоит фигура вождя якобинцев – Робеспьера с его рассуждениями о сложной, об общей воле и воле всех. Большевики, не так откровенно, как фашисты, в более завуалированной форме проповедовали и на деле осуществляли авторитарную власть вождя.

Как отмечалось, Ленин не раз утверждал, что диктатура «пролетариата» невозможна иначе, чем через большевистскую партию. Ленин, как уже говорилось, произнес как-то фразу, отразившую всю систему большевистской власти: «Советский социалистический демократизм единоличию и диктатуре нисколько не противоречит... волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим» (40, 272). И в этом была суть статьи 6 Конституции СССР, согласно которой КПСС являлась ядром советской политической системы. Следует добавить, что на протяжении многих лет, особенно после октября 1917 г., Ленин и его последователи под-



С. 171

черкивали, что решающим условием осуществления диктатуры «пролетариата» является руководящая роль коммунистической партии.

Ленин и не скрывал своей личной приверженности к единоличной власти руководителей большевиков. В отчете Центрального комитета 18 марта 1919 г., на VIII съезде РКП(б) Ленин говорил, что большевики вынуждены были полагаться на Свердлова, «который сплошь и рядом единолично выносил решения» (38, 146).

Ни сам Ленин, ни окружающие его сподвижники демократами не были. Сам демократический дух вообще чужд существу диктаторствующей большевистской партии, которую они создали и к которой принадлежали. После октября 1917 г. Ленин сосредоточил в своих руках не только абсолютную партийную и государственную власть, власть советскую, но и власть духовную. Своими статьями, обращениями, выступлениями на съездах, на митингах и собраниях он устанавливал, что и как обязаны думать его подданные и во что они должны верить. Фактически он самодержец, обладающий необъятной властью, и в то же время верховный служитель нового культа, глава своеобразной новой религии большевизма, которая была объявлена государственным мировоззрением в СССР и отклонение от которой было чревато тяжелыми последствиями. Всякое отступление от идеологии большевизма рассматривалось как ересь со всеми вытекающими последствиями. Для Ленина существуют, да и то в соответствующей интерпретации, только догмы революционного марксизма. Когда Ленин становится фактическим диктатором, его окружение позаботилось о том, чтобы обоготворить его работы, объявив их великими научными трудами, обогащающими и дополняющими учение Маркса и Энгельса.

В течение многих лет, до и после октябрьского переворота, Ленин создавал такое окружение, которое состояло из преданных ему людей, не останавливавшихся ни перед чем в интересах большевистской партии. Эти люди, приобретя власть, всеми силами стремились удержаться на плаву, не разбираясь в средствах для удержания власти, которую они использовали для достижения своих целей. Все они получили огромные привилегии в виде загородных домов, многочисленного обслуживающего персонала, автомобилей, личных врачей, особого питания и т.д Соратники Ленина очень скоро превратились в сановников коммунистического режима. Разрушив в значительной мере старый аппарат и создавая новый огромный аппарат государственной власти, большевистская партия создала новый класс партийно-государственной и хозяйственной номенклатуры. Новая партийно-государственная, хозяйственная, военная бюрократия не хотела оставаться инструментом достижения благих целей для пролетариата, крестьянства и новой интеллигенции. Она сделала целью самое себя и противопоставила себя тем самым трудящимся. Но для упрочения своего привилегированного положения она должна была обожествлять новую систе-

С. 172

му и ее вождя. Это было обусловлено системой диктатуры «пролетариата». А так как новая система должна была иметь своих пророков, жрецов, идолов, то эти новые сановники начали обожествление вождя мировой революции, стали создавать его культ. Важнейшей чертой Ленина становилась все больше и больше одержимость властью. Довольно быстро сложился культ Ленина, о чем свидетельствуют соответствующие записи в «полном» собрании его сочинений. Вот запись о IV конгрессе Коммунистического Интернационала, на котором Ленин сделал доклад «Пять лет российской революции и перспективы мировой революции» (13 ноября 1922 г.): «(Появление товарища Ленина встречается бурными, долго не прекращающимися аплодисментами и овациями всего зала. Все встают и поют «Интернационал» (45, 278.) Вот и другая запись в связи с отчетом ВЦИК и СНК 23 декабря 1921 г. на IX Всероссийском съезде Советов «О внутренней и внешней политике республики»: «(Бурные овации. Возгласы: «Ура!», «Да здравствует наш вождь тов. Ленин! Да здравствует вождь международного пролетариата тов. Ленин!» (44, 291.) По сути дела культ вождя, олицетворяющего культ партии меченосцев – большевиков, сложился и утвердился при Ленине. Сталин лишь воспользовался тем, что уже имело место и было предопределено тоталитарной большевистской системой.

Важнейшим качеством Ленина как вождя (какое сходство с вождизмом Гитлера!) была его фанатическая вера в марксистские мифы, в коммунистическую утопию. Отсюда его нетерпимость ко всему, что не соответствовало его взглядам. И вопреки мнению, что Ленин не был просто диктатор в распространенном смысле слова, это был не просто диктатор, а сверхдиктатор («расстрелять», «повесить», «трепетать»), диктатор нового типа, сформировавшегося в XX столетии. Это именно феномен XX в. Как отмечалось, автору этой книги довелось ознакомиться со всеми документами, представленными в Конституционный суд по делу о запрещении коммунистической партии. В одном из многочисленных (около 50) томов дела была соответствующая запись из КГБ СССР о заявлении известного физика академика Ландау о том, что Ленин был первым фашистом. Это вполне соответствует историческим фактам. Культ вождизма, характерный для такой разновидности тоталитаризма как фашизм, вполне сложился при Ленине.

Диктатура и террор неизбежно порождают диктатора, как бы он ни назывался и как бы ни маскировали его провозглашенными прежде лозунгами демократии. В письме к съезду (запись 24 декабря 1922 г.) Ленин сетовал на то, что «Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть» (45,345). Кто-кто, а Ленин прекрасно понимал, что такое необъятная власть, и отдавал себе отчет в том, что именно за эту необъятную власть идет борьба среди его ближай-



С. 173

шего окружения. Он явно опасался захвата диктаторской власти Сталиным, и отсюда его требования о снятии Сталина с поста генсека, увеличения численности ЦК и т.д.). Конечно, речь шла не о всей партии, алишь о ее руководящих органах. Фактически Политбюро и Оргбюро ЦК с самого начала подменили собой ЦК. Но вообще контроль над всей деятельностью государства осуществлялся Политбюро, Оргбюро, Секретариатом и полным составом ЦК. Это давало неограниченные возможности лидеру, способному координировать их деятельность Такая система была создана Лениным. Но, начиная с 1922 г., единственным партийным руководителем, состоящим одновременно членом всех органов созданной партийной системы был Сталин, который использовал такое свое положение в целях захвата личной власти.

Таким образом учение о диктатуре «пролетариата» означало по смыслу сведение власти к беспредельной диктатуре, к диктатору. Это вытекало из учения о Советской власти и всей политической системы большевизма, основанной на утопическо-мифологической идее «пролетарской» диктатуры, являющейся сердцевиной большевистского учения о государстве.

Естественно, что диктатор управлял страной посредством сложившейся системы власти. Такой системой и была партия, которую большевики рассматривали как становой хребет диктатуры «пролетариата». Разумеется, речь идет не о всей партии, а ее верхушке, возглавляющей ее узкой группе лиц – фактических диктаторов, фактических носителей власти.

Нельзя не учитывать взгляды Ленина, что главное в диктатуре пролетариата – это руководящая роль партии. Без этого, считал вождь большевизма, невозможно осуществлять пролетарскую диктатуру. Эта руководящая роль означает всеобъемлющий контроль, железную дисциплину, отказ от всяких сомнений в правоте решений руководящих органов, борьбу с реформизмом, инакомыслием, полный контроль над мыслями и поведением не только членов партии, но и каждого члена государственной организации. В самом начале создания тоталитарного большевистского режима многочисленные высказывания Ленина о власти отражали реальное положение вещей. Он утверждал, что диктатура пролетариата означает на деле диктатуру его передового отряда – партии, говорил о равнозначности понятий диктатура класса и диктатура партии. Именно партия приняла решение о захвате власти Советами и осуществила это решение. Советы же явились лишь орудиями в руках большевиков. Члены партии возглавили все основные советские органы, а вождь большевиков – Ленин возглавил советское правительство. Партия была главным детищем Ленина, и это довольно четко выразил Маяковский, написав: «Партия и Ленин – близнецы-братья». Лишь партийная верхушка решала в стране все стратегические проблемы Она стала ленинским орденом (позднее

С. 174

Сталин скажет: орденом меченосцев, от имени которого и правил Ленин со своими соратниками). Созданная Лениным партия, и в этом суть, была превосходным костяком тоталитарного режима, а сам Ленин был превращен в партийного бога.

В речи на I Всероссийском съезде работников просвещения и социалистической культуры 31 июля 1919 г. Ленин говорил: «Когда нас упрекают в диктатуре одной партии и предлагают, как вы слышали, единый социалистический фронт, мы говорим: «Да, диктатура одной партии! Мы на ней стоим и с этой почвы сойти не можем...» (39,134). При этом определение понятия диктатуры сопровождается такой оценкой: «Прекрасная вещь революционное насилие и диктатура, если они применяются, когда следует и против кого следует». Но насилие, диктатура, не стесненные никакими нормами, вызывают естественное стремление защитить себя со стороны тех, против кого они направлены. И это с неизбежностью приводит к гражданской войне.

Для Ленина нет сомнения в том, что диктатура партии и диктатура «пролетариата» – идентичные понятия. В «Детской болезни «левизны» в коммунизме» он писал: «Одна уже постановка вопроса: «диктатура партии или диктатура класса? диктатура (партии) вождей или диктатура (партия) масс?» свидетельствует о самой невероятной и безысходной путанице мысли... Известно,., что классами руководят обычно и в большинстве случаев, по крайней мере, в современных цивилизованных странах, политические партии; – что политические партии в виде общего правила управляются более или менее устойчивыми группами наиболее авторитетных, влиятельных, опытных, выбираемых на самые ответственные должности лиц, называемых вождями» (41, 24). Вот где следует искать корни идеи вождизма, получившей обоснование за десять лет до прихода Гитлера к власти. В той же работе Ленин писал: «Диктатуру осуществляет организованный в Советы пролетариат, которым руководит коммунистическая партия большевиков... Партией, собирающей ежегодные съезды,., руководит выбранный на съезде Центральный комитет из 19 человек, причем текущую работу в Москве приходится вести еще более узким коллегиям, именно так называемым «Оргбюро» (Организационному бюро) и «Политбюро» (Политическому бюро), которые избираются на пленарных заседаниях Цека в составе пяти членов Цека в каждом бюро. Выходит, следовательно, самая настоящая «олигархия». Ни один важный политический или организационный вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний Цека партии...

...При руководстве партии осуществляется диктатура класса» (41, 30-31).

Аналогичных высказываний Ленина предостаточно. К этому примыкают и его суждения на VIII Всероссийском съезде Советов 23 де-



С. 175

кабря 1920 г. о том, что единство пролетариата в период социальной революции может быть осуществлено лишь революционной марксистской партией, лишь беспощадной борьбой против всех иных партий. На II Всероссийском съезде горнорабочих 23 января 1921 г. Ленин говорил: «Чтобы управлять, надо иметь армию закаленных революционеров-коммунистов, она есть, она называется партией» (42, 254). Это было открытым признанием того, что партия управляет, что именно она осуществляет диктатуру «пролетариата». Таково же утверждение Ленина в заключительном слове по отчету ЦК РКП(б) 9 марта 1921 г. на X съезде РКП(б). «Мы, – говорит Ленин, – после двух с половиной лет Советской власти перед всем миром выступили и сказали в Коммунистическом Интернационале, что диктатура пролетариата невозможна иначе, как через Коммунистическую партию» (43, 42).

С самого начала все руководящие должности Советов и их аппарата замещались по распоряжению Политбюро, Оргбюро и ЦК партии большевиков. Право назначения партийных и государственных сановников этими высшими партийными органами было ключом к всевластию, ибо все распределения людей осуществлялись по классовому принципу, принципу партийной и личной преданности. И Ленин постоянно настаивал на праве ЦК партии распоряжаться распределением кадров. В заключительном слове по политическому отчету ЦК РКП(б) 28 марта 1922 г. XI съезду РКП(б) Ленин отмечал: «...Если у ЦК отнимается право распоряжаться распределением людей, то он не сможет направлять политику» (45, 123). Именно через своих людей партия и осуществляла диктатуру «пролетариата». Это были, как утверждали противники большевиков, «твердокаменные» и представители «костоломной политики» (44, 151). Они не были носителями высокой морали. Скорее наоборот.

Среди новых архивных документов есть письмо Ленина Орджоникидзе 5 января 1920 г. В нем говорится: «Т. Серго, получено сообщение, что вы + командарм 14 пьянствовали и гуляли с бабами неделю. Формальная бумага... Скандал и позор. А я-то Вас направо-налево нахваливал» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 2, ед. хр. 231). Что же следовало за этим? Увольнение с должности, лишение партийного билета? Нет! Ленин заканчивает письмо: «Можете по совести обещать прекратить или (если не можете) куда Вас перевести? ...лучше дадим Вам отдых. Но подтянуться надо. Нельзя. Пример подаете дурной. Привет. Ваш Ленин» (там же). И все! Ибо Ленин, по словам Марии Спиридоновой, когда она упомянула в разговоре с Лениным о морали, тут же сказал: «Морали в политике нет, а есть только целесообразность» (Комсомольская правда. 1992. 12 февраля.). Таков был Ленин, таково и его окружение. Не случайно руководство большевиков всеми силами цеплялось за право распределять кадры, осуществляя жесткую централизацию и вмешательство в дела государственного аппарата. Это зашло так дале-



С. 176

ко, что Троцкий обратился ко всем членам Политбюро ЦК РКП(б) для сведения с письмом, в котором выражалась тревога в связи со сверхцентрализацией партии и подмены партией госаппарата.

«Всем членам Политбюро ЦК РКП(б) для сведения. ТТ. Ленину, Каменеву, Сталину, Зиновьеву, Молотову

Архив т. Ленина

Одним из важнейших вопросов, как для самой партии, так и для советской работы, является взаимоотношение между партией и государственным аппаратом. Между тем этот вопрос в тезисах обойден, а поскольку затронут (в отношениях хозяйственной подготовки и пр.) – толкает на неправильный путь.

Без освобождения партии, как партии, от функций непосредственного управления и заведывания нельзя очистить партию от бюрократизма, а хозяйство – от распущенности. Это основной вопрос.

Наталкиваясь по отдельным вопросам на наиболее вопиющие факты непосредственного вторжения губкомов на работу юстиции, ЦК давал отпор таким тенденциям. Но всей своей практикой, незаметно для себя, фактически насаждал такого рода образ действий, обезличивающий все государственные органы, снимающий ответственность за фактическую работу, лишающий уверенности в себе и содействующий в то же время чрезвычайной бюрократизации партийной работы...

10/111 – 22 г. Л. Троцкий

Автограф Ленина «В архив» (РЦХИДНИ, фонд 2, опись 2, дело 1164)

Именно тогда, при Ленине и Лениным было положено начало безграничному вмешательству партийных органов в дела юстиции, было создано получившее позднее широчайшее распространение телефонное «право», когда приговоры и решения судебных органов определялись партией.

Из Центрального комитета РКП(б) 1 апреля 1919 года вышел важный документ: «Циркулярно. Ввиду повторяющихся со стороны Народных комиссаров распоряжений о перемещении ответственных партийных работников по провинции без ведома и против партийных работников, Цека партии предлагает Вам все необходимые перемещения ответственных партийных работников на местах производить только через Цека партии».

Любопытный документ: «Выписка из протокола N48 заседания Политбюро ЦК от 12/111 – 1925 г.

О порядке назначения работников НКИД...

а) Установить, что Политбюро ЦК утверждает следующие должности:



С. 177

1) Полпреды

2) Советники полпредов

3) Военные, морские атташе

4) Первичные секретари полпредов».

И гриф «Строго секретно» – обычный гриф, столь любимый Лениным, гриф «Архисекретно», в чем некоторые исследователи видят один из истоков закрытости и тоталитарности создаваемого Лениным советского общества.

О том, что реальную власть в СССР осуществляла большевистская партия, а не государство, свидетельствует множество документов, представленных в Конституционный суд Российской Федерации в связи с рассмотрением деятельности КПСС. Так, с грифом «Секретно» было дано распоряжение Совета Министров СССР от 3 октября 1980 г. № 2001 – р.с. «Обязать Минфин СССР (т. Гарбузова) выделять по заявкам Управления делами ЦК КПСС иностранную валюту для оплаты расходов, связанных с приездом на XXVI съезд КПСС зарубежных делегаций. Зам. Председателя Совета Министров СССР Н. Тихонов». ЦК КПСС решал в конечном счете вопрос о лишении гражданства инакомыслящих. Политбюро решало вопрос о финансировании иностранных компартий. Секретариат ЦК КПСС решал вопрос об утверждении ректора Московского государственного института международных отношений, об утверждении в должности командиров флотилий подводных лодок и т.д. и т.п. Подобная практика, утвердившаяся в бывшем Союзе, была заложена сразу же после октябрьского переворота никем иным, как Лениным.

Ленинские пассажи о диктатуре «пролетариата», осуществляемой через большевистскую партию, дискредитировали морально всю политическую практику. Мир поражался цинизмом большевиков, осуществлявших на деле (в лице Политбюро, генсека и т.д.) диктатуру, противоречиями между словами и делами, между красивыми фразами о демократии, свободах и тем реальным безобразием, которое разлагающе действовало на и без того морально и политически нестойкую массу. Хорошо сказал Александр Потресов, один из бывших зачинателей марксистского движения в России: «Но морально и политически наихудшее, что могло приключиться с социализмом, узурпированным большевиками, – это его неразрывная в глазах населения связь с государственным строем деспотии. Эту связь завязали большевики, а развязывать ее придется всем остальным социалистам мучительно трудно и мучительно долго...» (Потресов Александр. Дорога через абсурд. Фрагменты из книги «В плену иллюзий». Париж, 1927. Цит. по: «Новое время». № 36, 1992. С. 59).

Таким образом ко времени болезни Ленина им была заложена основа для установления полного контроля партии над жизнью страны.

С. 178

Как свидетельствуют приведенные ленинские документы, большевистская партия установила господство и над государственными учреждениями, над общественными организациями и движениями. Она полностью контролировала террористический репрессивный аппарат, вооруженные силы – эти важнейшие орудия манипулирования властью большевиками. Уже при Ленине и при его руководящей роли Советами фактически стали управлять большевистские фракции. Принятие всех важнейших решений перешло от советов к партии. Первые стали проводниками партийных указаний, партийной политики. Именно при Ленине, согласно разработанным им идеям, партия превратилась в несущую конструкцию всей власти и перестала быть элементом гражданского общества.

Ко времени, когда фактически Ленин «вышел из строя», когда его победила болезнь, он уже, по словам Сталина, выпестовал мощную, сильную партию, в лице ее руководящих органов, осуществлявших диктатуру. Торжество партийного, да и государственного аппарата было полным, и создателем того и другого был большевистский вождь – Ленин. Так слова о диктатуре «пролетариата» получили реальное воплощение в диктатуре его авангарда, в диктатуре партии, а точнее, партийного руководства, в диктатуре единоличных диктаторов. Был установлен именно Лениным контроль партии за всеми сферами жизнедеятельности страны, режим однопартийной диктатуры.

Что такое социализм и коммунизм по Ленину


По мысли Ленина и его соратников, октябрьский переворот совершался во имя строительства нового общественного и государственного строя, обещавшего райскую жизнь на земле пролетариату и его союзникам. Таким общественным строем Ленин считал социализм, о котором было только известно, что это строй, отвергающий частную собственность и основанный на «общественной» собственности, фактически являющейся собственностью государственной, сосредоточенной в руках тех, кто занимается ее распределением или перераспределением.

Казалось бы, осуществляя социальный эксперимент в масштабе огромной страны, Ленин должен был обстоятельно рассмотреть проблему социализма и коммунизма (как второй фазы социализма, по Марксу). Однако не только в предоктябрьских работах Ленина, но и в его послеоктябрьских сочинениях нет ясного объяснения, что представляет собой тот социальный строй, который собирались построить большевики. Кроме самых общих расплывчатых, ничего не объясняющих положений, в работах вождя большевизма по этому вопросу ничего нет. Есть лишь фразы о двух фазах коммунизма в работе «Госу-



С. 179

дарство и революция», заимствованные из работы К. Маркса «Критика Готской программы». И после октября – разрозненные, ничего не говорящие высказывания Ленина, определяющие социализм и коммунизм метафорически, но отнюдь не научно. Оказалось, что социальный эксперимент, во имя которого были пролиты моря крови, оказался теоретически не подготовленным. Не было, по существу, никакого плана не только государственного строительства, о чем уже говорилось, но и плана создания нового общественного строя. Социальный эксперимент осуществлялся на пустом месте, на ощупь.

Незадолго до октябрьского переворота в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», написанной 10–14 (23–27) сентября 1917 г., Ленин определяет социализм следующим образом: «...Социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией» (34, 192). Такое определение социализма через государственно-капиталистическую монополию, обращенную на пользу всего народа, ничего по существу не объясняет и является фразой. Фактически, говоря здесь о социализме, Ленин имеет в виду не что иное, как государственную частную собственность, уже известную нам из истории восточных деспотий. Вспомним, что Маркс, а вместе с ним и Энгельс, считали, что ключ к пониманию так называемой азиатской формации – в отсутствии частной собственности на основные средства производства, на землю, воду и, отчасти, на рабов. Там господствовала не индивидуальная частная собственность, а государственная частная собственность. Ленин сводил именно к такой собственности ту, которая представлялась ему общественной. Во всяком случае, ничего, кроме общих слов, что социализм суть государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа, в приведенном высказывании нет. Монополия всегда есть монополия. И трудящемуся человеку все равно, кто его эксплуатирует: индивидуальный частный собственник или государство как частный собственник, как монополист. Более того, эксплуатация государства как монополиста куда более тяжелая, так как у трудящихся нет никакого выбора, никакой альтернативы. А именно это и предполагал Ленин, говоря о государственно-капиталистической монополии, обращенной на пользу всего народа. И это, безусловно, относится к социализму как утопической системе.

После октябрьского переворота Ленин достаточно долго не обращался к вопросу о том, что есть социализм и коммунизм. В его работах имеется лишь нечто, приближающееся к этим понятиям. Так, в первоначальном варианте статьи «Очередные задачи Советской власти» Ленин говорил: «Задача Советской власти после того, как буржуазия экспроприирована политически и экономически, состоит явным (главным) образом в том, чтобы распространить кооперативные организа-



С. 180

ции на все общество, чтобы превратить всех граждан данной страны поголовно в членов одного общенационального или, вернее, общегосударственного кооператива» (36,161). По существу, Ленин возвращается к высказанной в «Государстве и революции» мысли об единой общегосударственной корпорации после экспроприации буржуазии как политически, так и экономически. В связи с этим стоит привести высказывание французского политолога Жана-Кристофа Руфэна, который на страницах «Московских новостей» (№ 14 от 5 апреля 1992 г.) заявил, что коммунизм и большевизм как идейная доктрина умерли. Нет, не умерли, уважаемый господин Руфэн! Коммунизм и большевизм еще рано отпевать. Подобная точка зрения есть результат одномерного понимания большевизма как социальной утопии и мифа – того, что думали создать, не имея серьезного представления о том, что это такое. Но большевизм, как показала история бывшего Союза и его стран сателлитов, – это не только социальная утопия, не только идеология, но это еще и политическая структура, политический режим насилия. К тому же, уничтожить верования, казнить утопию не очень легко, как кажется. Поколениям, боровшимся за осуществление социальной утопии, очень тяжело расстаться с теми мыслями, с которыми они выросли, которые утешали и которыми тяжело пожертвовать.

О том, как понимал Ленин социализм, косвенно свидетельствует следующее его высказывание. Отвечая на записки на заседании I съезда сельскохозяйственных рабочих Петроградской губернии 13 марта 1919 г., Ленин в связи с законом «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию», обсужденном в СНК и утвержденном Центральным Исполнительным Комитетом, и статьей 46 этого закона «Никто из рабочих и служащих не имеет права заводить в хозяйствах собственных животных, птиц и огородов» говорил: «Зачем эта статья вошла в закон? Чтобы создавать общий труд в общем хозяйстве. А если снова заводить отдельные огороды, отдельных животных, птиц и т.д., то, пожалуй, все вернется к мелкому хозяйству, как было и до сих пор. В таком случае, стоит ли и огород городить? Стоит ли устраивать советское хозяйство?» (38, 28). И это говорилось в условиях страшной нехватки продовольствия в охваченной гражданской войной стране. Страх перед мелким хозяйством, перед мелкой «частной» собственностью, а на деле перед личной собственностью застилал глаза председателю Совета Народных Комиссаров России. Это было бы, как говорится, смешно, когда бы не было так грустно. Это тоже одна из причин раскрестьянивания в стране. Она потом привела к бесчисленным изъятиям скота, огородов, птицы в совхозах и колхозах и довела страну до голода и нищеты. Россия, которая при царизме экспортировала продовольствие и, особенно, зерно, в последние десятилетия устойчиво импортировала ежегодно десятки миллионов тонн зерна из стран «загнивающего капитализма». Вот как

С. 181

оборачивалось на практике отсутствие реальных и конкретных планов экономического и государственного строительства, отсутствие серьезных представлений о том социальном строе, который вождь большевиков собирался воздвигнуть в России.

Не ушли далеко и представления Ленина о коммунизме, о котором автор ряда работ об экономике капиталистического общества и об империализме имел весьма общие представления. Так, в речи на I съезде земледельческих коммун и сельскохозяйственных артелей 4 декабря

1919 г. Ленин провозгласил: «Коммунизм есть высшая ступень развития социализма, когда люди работают из сознания необходимости работать на общую пользу» (39,380). Ленинский коммунизм – это работа на общую пользу. Интересы личности, отдельного человека с его желаниями, чувствами он не видит.

Примерно в том же духе высказывается Ленин о коммунизме в докладе о субботниках на Московской общегородской конференции РКП(б) 20 декабря 1919 г. «Коммунизмом же, – говорил Ленин, – мы называем такой порядок, когда люди привыкают к исполнению общественных обязанностей без особых аппаратов принуждения, когда бесплатная работа на общую пользу становится всеобщим явлением» (40, 34). Чего здесь больше: непонимания элементарных истин или наивности, сказать трудно. Можно лишь зафиксировать, что не бесплатный, а почти бесплатный труд абсолютного большинства советских граждан потребовал создания такого аппарата принуждения, который и не снился ни одному из государств прошлого. И к тому же этот труд был явно неэффективным, малопроизводительным. Если бывший Советский Союз и добился значительных успехов в развитии науки и техники, то, главным образом, в сфере военно-промышленного комплекса.

Или такое известное высказывание Ленина в докладе Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров о внешней и внутренней политике 22 декабря 1920 г. на VIII Всероссийском съезде Советов. «Коммунизм, – говорил вождь российских большевиков, – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны.» (42,159). В этом положении смешалось все: государственность, основа ленинской политической жизни и такое экономическое явление, как электрификация. Но и это ни в коей мере не проявляет существа дела, не проясняет, что такое коммунизм.

Может быть, в какой-то мере Ленин объясняет строительство коммунистического общества в речи «Задачи союзов молодежи» на III съезде Российского Коммунистического союза молодежи 2 октября

1920 г. В своем обращении к участникам съезда Ленин отмечал: «Вы должны построить коммунистическое общество. Первая половина работы во многих отношениях сделана. Старое разрушено, как его и следовало разрушить, оно представляет из себя груду развалин... Расчи-



С. 182

щена почва, и на этой почве молодое поколение должно строить коммунистическое общество» (41, 308). Итак, по Ленину, строительство коммунистического общества должно начаться с разрушения всего старого, превращения его в груду развалин, в руины. Это Ленин называет расчисткой почвы для будущего коммунистического общества. У него главная страсть – это страсть разрушения. Но что такое коммунистическое общество, как оно должно выглядеть, каковы его критерии, основные принципы и структуры – об этом ни в приведенной речи, ни в иных работах Ленина ничего нет. Оставалось одно – разрушать. Это и было главным в политике большевистской партии, которая отвергала преемственность экономической и политической культуры, выстраданной многовековым развитием человечества.

Лишь незадолго до перехода в небытие в статье «О кооперации», 4 января 1923 г., Ленин высказал мысль о кооперации как основе построения полного социалистического общества при условии сосредоточения власти государства на все основные средства производства. Вот это ленинское положение: «В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т. д., – разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали, как торгашескую, и которую с известной стороны имеем право третировать теперь при нэпе так же, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества?» (45, 370). Ленин изменяет точку зрения на кооперацию, но во главу всего он ставит власть государства на все крупные средства производства, превращение его в супермонополиста, при помощи которого очень легко и просто удушить любую кооперацию. И, разумеется, опять речь идет о власти государства в руках пролетариата. Однако что такое полное социалистическое общество, как себе его представляет вождь мирового пролетариата, Ленин не говорит.

Правда, Ленин отмечает коренную перемену своей точки зрения на социализм, заключающуюся в том, что центр тяжести переносится с политической борьбы, революции и завоевания власти на мирную организационную культурную работу. Эта коренная перемена ленинской точки зрения заключается в следующем: «Теперь мы вправе сказать, что простой рост кооперации для нас тождественен (с указанным выше «небольшим» исключением) с ростом социализма, и вместе с этим мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм. Эта коренная перемена состоит в том, что раньше мы центр тяжести клали и должны были класть на политическую борьбу, революцию, завоевание власти и т. д. Теперь же центр тяжести меняется до того, что переносится на мирную организационную «куль-



С. 183

турную» работу. Я готов сказать, что центр тяжести для нас переносится на культурничество, если бы не международные отношения, не обязанность бороться за нашу позицию в международном масштабе. Но если оставить это в стороне и ограничиться внутренними экономическими отношениями, то у нас действительно теперь центр тяжести работы сводится к культурничеству» (45, 376). Не трудно заметить, что в этом пространном положении, которое цитируется многими авторами, стремящимися доказать, что в последний год своей жизни Ленин коренным образом изменил свое отношение к социализму, никакой расшифровки понятия социализм у Ленина нет. Речь идет лишь о том, что необходимо изменить методы борьбы за социализм. Но что такое социализм продолжало для Ленина оставаться тайной за семью печатями.

Ничего нового не вносит в понимание социализма ленинское положение в статье «Лучше меньше, да лучше» (2 марта 1923 г.). Оно сводится к утверждению, что общей чертой российского быта является разрушение капиталистической промышленности, разрушение дотла старых учреждений и помещичьего землевладения и создание на этой почве мелкого и мельчайшего крестьянства, идущего за пролетариатом из доверия к результатам его революционной работы. А далее Ленин подчеркивает, что «на этом доверии, однако, продержаться нам вплоть до победы социалистической революции в более развитых странах нелегко, потому что мелкое и мельчайшее крестьянство, особенно при нэпе, держится по экономической необходимости на крайне низком уровне производительности труда» (45, 401). При этом Ленин признает, что в общем и целом производительность народного труда в России значительно ниже, чем при царизме. Вот и все, что дано было «социализмом». Резкое снижение производительности труда. Что же такое этот идол – социализм, которому большевики призывали поклоняться и во имя которого были пролиты моря крови? Нигде ответа на этот вопрос у Ленина мы не находим. Правда, в той же статье есть суждение о том, что «нам тоже не хватает цивилизации для того, чтобы перейти непосредственно к социализму, хотя мы и имеем для этого политические предпосылки» (45, 404). Ясно, что речь здесь опять идет о государстве, якобы находящемся в руках пролетариата, о диктатуре «пролетариата».

Но вот интереснейший документ, опубликованный в 1983 г. в Париже и Нью-Йорке бывшим секретарем Сталина Б. Бажановым, бежавшим за рубеж. Этот документ несколько лет назад был опубликован в бывшем Союзе. Документ этот – запись личных ленинских секретарей М.И. Гляссер и Л.А. Фотиевой, сделанная в самом конце 1923 г. под диктовку Ленина. «Конечно, мы провалились, – говорится в записи. – Мы думали осуществить новое коммунистическое общество по щучьему велению. Между тем это вопрос десятилетий и поколений.



С. 184

Чтобы партия не потеряла душу, веру и волю к борьбе... Мы должны ясно видеть, что попытка не удалась, что так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни нельзя. Можно попробовать загнать в новый строй силой, но вопрос еще, сохранили ли бы мы власть в этой всероссийской мясорубке». Если этот документ подлинный, то из него следует, что провалились попытки осуществить коммунистическое общество с кондачка. И дело, конечно, не в том, что действительно нельзя так просто, вдруг изменить психологию людей, их представления и т.п. Скорее всего, дело в том, что у большевистской партии и ее вождя не было ясного представления о том, что такое социалистический строй, коммунистическое общество и т.п. Отсутствие соответствующих теоретических разработок вело к тому, что партия шла на ощупь к неясной для нее цели, в потемках. Оправдан лишь страх потерять власть партократии в российской мясорубке при попытке загнать в новый строй силой. В связи с этим хочется привести замечательное по смыслу суждение Бертрана Рассела. «Советы, – писал он, – пытаются загнать людей в противоестественное для человеческих существ состояние. Они проявили в такого рода попытках больше мастерства, чем это делала до того любая шайка фанатиков, но тем не менее все их усилия обречены на неудачу. Если это и не произойдет скоро, они все равно потерпят неудачу в период видимого успеха. И когда это случится, счастье снизойдет на измученное человечество» (Рассел Бертран. Обреченность диктатуры // Новое время. 1993. № 31. С. 59). Приведенное положение Рассела удивительно перекликается с опубликованным документом Б. Бажанова, если только он подлинный. Действительно, людей пытались загнать силой на скотный двор, по Оруэллу, но в конечном счете потерпели фиаско. Хотя, как и предвидел Рассел, это произошло не скоро. Советы потерпели неудачу в России, что вовсе не означает полного краха коммунистической идеи вообще. Поэтому счастье еще не скоро снизойдет на измученное человечество.

Мы полагаем, что расплывчатые очертания ленинской модели социализма (как и расплывчатые суждения о «пролетарском» государстве) означали замену тирании царизма еще более страшной тиранией – тиранией тоталитарной. А эта система оказалась на редкость живучей, продержавшейся в бывшем Союзе почти три четверти века.

Объявленные Лениным «преимущества» социализма перед «загнивающим» капитализмом были только воздушным замком утопии, не имевшим под собой ни теоретических оснований, ни исторических предпосылок. Это был мираж в пустыне. И он продержался так долго потому, что люди были склонны обманываться прекрасными картинами утопии, только бы не жить в серости окружающей реальной действительности. Ведь Советское государство беспощадно эксплуатировало трудящихся, отбирая у них прибавочную стоимость, и при этом ли-



С. 185

цемерно объясняло, что делается это для их же пользы, для блага будущих поколений.

Для коммунистов, выпестованных ленинской партией, была маяком идея, которая сводилась к мысли о «загнивании» капиталистического строя и, следовательно, его ликвидации. Но из этого вытекала и другая мысль, мысль о том, что логично помочь истории изменить лицо по новой социалистической модели. Именно отсюда и ленинские идеи о новых формах классовой борьбы при социализме. Нет, зря приписывают Сталину идею обострения классовой борьбы при социализме. Ее подлинным автором был основатель большевистской партии и Советского государства Владимир Ильич Ленин.

Может быть, хотя бы кратко следует сказать о том, было ли при большевистском режиме что-нибудь социалистическое. И если да, что это был за социализм. Как мы видели, у Ленина нет никакой теории социализма и коммунизма в отличие от отдельных высцазываний Маркса в «Экономически-философских рукописях 1844 года» и Энгельса в «Развитии социализма от утопии к науке» и др. Если и говорить о ленинском коммунизме, то он похож на бабувистский, казарменный, грубый, уравнительный коммунизм. «Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека, есть лишь последовательное выражение частной собственности, являющейся этим отрицанием. Всеобщая и конституирующаяся как власть зависть представляет собой ту скрытую форму, которую принимает стяжательство и в которой оно себя лишь иным способом удовлетворяет. Всякая частная собственность как таковая ощущает – по крайней мере по отношению к более богатой частной собственности – зависть и жажду нивелирования, так что эти последние составляют даже сущность конкуренции. Грубый коммунизм есть лишь завершение этой зависти и этого нивелирования, исходящее из представления о некоем минимуме. У него – определенная ограниченная мера» (МЭС, 42, 114-115).

Ленинский большевистский социализм и есть этот грубый, уравнительный казарменный коммунизм с его государственной частной собственностью, с завистью, стяжательством, стремлением урвать для себя побольше под лозунгами государственных интересов, государства, являвшегося безраздельным частным собственником. Именно этими принципами «не могут поступаться» неокоммунисты, радетели мифов и социалистической утопии. Они с пеной у рта отстаивают «чистоту» «революционных» принципов, и в этом их особая опасность, ибо за этой «чистотой» следует гражданская война, перерастающая в войну с собственным народом.

Таким образом, ленинизм воплотил в реальность грубый, уравнительный коммунизм как олицетворение государственной частной собственности. На деле оказалось, что этот социализм и коммунизм не-



С. 186

медленно, вопреки принципу «Манифеста Коммунистической партии» о том, что свобода каждого есть предпосылка свободы всех, отбирает свободу всех и каждого в пользу власти партократии, власти немногих избранных. А коммунистические лозунги и посулы остаются лишь пустыми обещаниями демагогического характера. Ленинский большевизм, последовавший за ним сталинизм и коммунистические искания Цеденбала и маоистов, тоталитарных режимов Ким Ир Сена и красных кхмеров, Хонеккера и Чаушеску, Живкова и Ракоши и др. доказали это со страшной очевидностью.



Ленинский социализм, суть которого вождь большевизма так и не раскрыл, это неприкрытое насилие, гражданская война, война против собственного народа. Иван Бунин, свидетель «окаянных дней» гражданской войны, видел их преемственность по отношению к разбойничьему бунту Стеньки Разина. И он выписывает в «Окаянных днях» характеристику этого бунта у Н.И. Костомарова, выдающегося русского историка. «Народ пошел за Стенькой, обманываемый, разжигаемый, многого не понимая толком. Шли «прелестные письма» Стеньки: «Иду на бояр, приказных и всякую власть, учиню равенство...». Дозволен был полный грабеж... Стенька, его присные, его воинство были пьяны от вина и крови... возненавидели законы, общество, религию, все, что стесняло личные побуждения... дышали местью и завистью... составились из беглых воров, лентяев... Всей этой сволочи и черни Стенька обещал полную волю, а на деле забрал, в кабалу, в полное рабство, малейшее ослушание наказывалось смертью истязательной, всех величал братьями, а все падали ниц перед ним...» (Бунин И . А. Окаянные дни // Даугава, 1989. С. 92-93). Разбойничий бунт Стеньки Разина сродни гражданской войне, развязанной большевиками. Идеи Стеньки Разина о свободе, воле и равенстве сродни ленинским взглядам на светлое царство социализма. И мы возвращаемся к уже цитированной работе Бертрана Рассела. «...Коммунистическая вера, – писал он, – низвергнется разрушением изнутри. Она налагает слишком жесткую узду на человеческую природу, дисциплину столь беспощадную, как в монастыре... Она требует отказа от элементарных благ, заключающихся в чувстве безопасности и некотором досуге. Все это она относит на будущее, которое, подобно радуге, удаляется от усталого путника по мере того, как он к ней приближается» (Рассел Бертран. Обреченность диктатуры // Новое время. 1993. № 31. С. 59). Именно к такой коммунистической вере призывали большевики и Ленин, так и не создавший теорию социализма и коммунизма, теорию утопии, теорию воздушного замка. Так во имя чего же создавалась «пролетарская» государственная власть, во имя чего же создавалась тоталитарная государственная система? Что было бескорыстным и что было своекорыстным в ленинской мифологии государства?




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница