Розин Э. Ленинская мифология государства



страница4/10
Дата06.01.2018
Размер3.13 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСТОКИ ИДЕЙ ЛЕНИНА О ГОСУДАРСТВЕ


«Государство и революция» – священное писание большевизма


В огромном публицистическом наследии В.И. Ленина вопросы государства не занимают сколько-нибудь видного места. Ленин предпочитал освещать те или иные экономические проблемы, проблемы партии и партийной работы, а также те, которые касались сиюминутных положений. В поле зрения Ленина – главным образом экономика, революция, культура, но не государство с его многочисленными гранями. Об этом он говорит мало, изредка и чаще всего попутно. И в то же время он находил время заниматься подготовкой словаря современного русского языка, составлением современного географического атласа и т.п. И это тоже о чем-то да говорит.

Если собрать все работы Ленина, в которых он специально рассматривает вопросы государства (или преимущественно государства),то наберется, в лучшем случае, один том из пятидесяти пяти томов «полного» собрания сочинений основателя Советского государства. Но и наиболее важные, такие как: «Удержат ли большевики государственную власть?», «Очередные задачи Советской власти», «Пролетарская революция и ренегат Каутский» – представляют собой произведения малого объема. В ленинской переписке, занимающей десяток томов, нет никакой государственно-правовой концепции, за исключением идей насилия и государственного терроризма. Ленин прошел в стороне от актуальнейших вопросов прав личности, о законодательном закреплении прав человека, о государственной власти, классификации государственных форм, о разделении властей, о правовом государстве и т.п.

Самая скромная и щадящая оценка ленинских работ и высказываний о государстве – это малокомпетентная, противоречивая и в значи-

С. 21

тельной мере назойливая, к тому же во многом искаженная, популяризация марксистских идей государственности. И там, где в действительности все очень противоречиво и сложно, Ленин изрекает истины на уровне банальностей вроде того, что всякая кухарка может управлять государством. В книге «Государство и революция» много повторений о классовой борьбе, о насилии, о диктатуре пролетариата, которые никак не вяжутся с образом величайшего «теоретика» в области государства, равно как и в области права, философии, этики и т.п.

К главной работе Ленина в этой области – «Государство и революция» – примыкает его лекция «О государстве», прочитанная 11 июля 1919 г. в Свердловском университете. Чтобы в дальнейшем не обращаться к оценке этой лекции, скажем лишь, что ее уровень не превышает гимназического урока. Это – образец фразеологии вроде того, что государство есть машина, дубинка. В ней все многообразные и богатые по содержанию концепции происхождения государства сводятся к его теологическому обоснованию.

Изничтожение большевизмом религиозной идеи и атеизм не означали ликвидации религии как таковой, а были, по сути, направлены на создание новой религии с отцами церкви, пророками, апостолами, иконами и священными писаниями, гробницами. Разновидностью такого писания и была брошюра «Государство и революция», в которой, как и в любом религиозном сочинении, были свои догмы и ереси, своя система инквизиции, доведенная большевиками до полнейшего изуверства. Хотя Ленин и призывал в этой работе к партийной борьбе против религиозного опиума, «оглупляющего народ» (33, 76), большевизм оказался сам разновидностью теократического мышления.

Содержание «Государства и революции», сплошь напичканное фразами о насилии, свидетельствует о том, что ленинские идеи – это утопия, плохая и злая утопия. Такого государства, как государство диктатуры пролетариата, описанное в этом сочинении, не было, нет и не может быть. Было 75 лет государство, не имеющее аналогов в истории, государство, в основе которого лежали беззаконие и произвол.

Как ни странно, в ленинских работах, как правило, мы не находим анализа трудов государствоведов. Ссылки на отдельных мыслителей приводятся им часто лишь в пересказах популярных изданий или в используемых Лениным цитатах Маркса и Энгельса. Юрист по образованию, Ленин полностью обходит молчанием всю предшествующую историю политико-правовой мысли. Знал ли он труды таких великанов политико-правовой теории, как Платон, Аристотель, Боден, Гро-ций, Монтескье, Руссо, Локк и др., знал ли он богатейшую и содержательную русскую юридическую и политическую литературу второй половины XIX – начала XX вв.? Трудно ответить на этот вопрос, но соответствующих прямых ссылок на них нет, нет привычной для Ленина полемики, не видно какого-либо влияния на его мировоззрение



С. 22

выдающихся политических мыслителей прошлого. Создается обоснованное впечатление, что он прошел в стороне от передовых идей Канта и других мыслителей XVIII–XX столетий, в частности, о правовом государстве, о верховенстве правового закона, о правах и свободах человека, о законности. Не рассматривается и понятие власти, в результате чего большевизм часто предстает как анархизм. Добавим, что и в «Философских тетрадях», долженствующих отразить теоретическое сырье ленинских идей вообще, не рассматривается ни одна государст-воведческая работа, в том числе «Философия права» Гегеля.

Все затмили идеи классовой борьбы и диктатуры пролетариата. Содержание главного ленинского труда о государстве – брошюры «Государство и революция» – тоже не есть целостная теория государства. Это лишь совокупность весьма отрывочных идей, покоящихся на марксо-энгельсовских цитатах и комментировании их. И никакого конкретного плана будущего государственного устройства. Метод работы Ленина таков. Он брал у Маркса и Энгельса «готовые истины» и подгонял к ним те или иные фразы, положения, чтобы они эти «истины» подтверждали. Он верил в «Ветхий завет» марксизма в виде «Манифеста Коммунистической партии» и нескольких иных марксо-энгельсовских сочинений и занимался главным образом его комментированием. Эти комментарии, в свою очередь, стали «Ветхим заветом» большевизма, ленинских идей о государстве в предоктябрьский период. Дальнейшее их развитие, интерпретации или переинтерпретации (составили «Новый завет» большевизма (послеоктябрьские работы В.И. Ленина), осуществленный кнутом, дубинкой, всеми теми средствами, которые Ленин приписывал буржуазному государству.

Догма первая и главный исток идей Ленина о государстве в его сочинении «Государство и революция» – классы и классовая борьба, которая должна привести к диктатуре пролетариата. Идея классов и их борьбы была известна до Маркса и Ленина. Она восходит к глубокой древности и ясные очертания приобретает в трактатах Платона. Но к идее классовой борьбы, развитой Сен-Симоном и др., добавлялась центральная мысль, что борьба классов сопровождается одновременно и их сотрудничеством, их солидарностью. И этим обусловлена целостность государства, которое именно благодаря взаимодействию и солидарности классов сцепляет и скрепляет общество с различными классами, и потому оно живет и функционирует. По преданию, в одном из первых столкновений плебеев с патрициями (494 г. до н.э) в Древнем Риме представитель патрициев Менений Агриппа уподобил государство человеческому организму, в котором каждый член взаимосвязан с другим, что вызвано необходимостью сохранения общества и государства. По его мнению, господство гармонии социальных, классовых интересов превыше всего. Не будет преувеличением мысль, что любая организация, в том числе и государственная, есть сотрудничест-



С. 23

во всех его социальных сил, что разделение труда государственных органов – это взаимное осуществление различных государственных функций. Это ясно описал в своем труде «О конституционном праве» Леон Дюги в начале XX века, характеризовавший солидарность классов одновременно как факт и долг.

Между тем Маркс, и особенно Ленин, абсолютизировали идею классовой борьбы. Именно из идеи о невозможности солидарности классов проистекала мысль Ленина, что государство есть не что иное, «как продукт и проявление непримиримости классовых противоречий» (33, 7). Отсюда следовал вывод, что государство есть орудие насилия, машина, дубина, аппарат подавления. И это распространяется Лениным и на пролетарское государство. Автор «Государства и революции» как бы застрял на «непримиримых» классовых противоречиях, классовой борьбе. Альфа и омега большевизма – идея непримиримой классовой борьбы, классовой ненависти, ведущая к оправданию насилия и террора. И будущему государству, по Ленину, была уготована роль орудия, дубины для подавления свергнутых классов и осчастлив-ливания крестьянства. Метафизический материализм в истолковании государственности неизбежно вел к фетишизму, к идеям насилия, к авторитаризму. Ленин полагал, что люди всецело подчиняются неотвратимым законам материальной жизни общества. Одним из них и является закон классового насилия, перерастающего в террор. Таков ход мыслей Ленина в «Государстве и революции». Мысль о классовой борьбе как движущей силе истории затеняла вопрос, почему же государство и общество сохраняются как целостность.

Было ошибочным положение марксизма, возведенное в степень Лениным, что буржуазное государство на рубеже XIX–XX вв. исчерпало себя и обречено на гибель. Отсюда вытекала идея насилия по отношению к буржуазному государству и мысль о невозможности компромисса между классами.

Маркс полагал, что пролетарская революция произойдет одновременно во всех или в большинстве развитых стран. Ленин этот вопрос в «Государстве и революции» даже не ставит, исходя из противоположной посылки о возможности победы государства пролетарской диктатуры первоначально в немногих странах или даже в одной отдельно взятой стране. Проблема эта всерьез даже не обсуждается, хотя положение это противоречит ортодоксальному марксизму и высказывается попутно, без всякой аргументации. Ленин исходит из предположения, что в России классовая борьба доведена до предела и потому Россия может проложить путь мировой революции. Ему начисто чужда мысль, что в рамках буржуазного государства возможно обеспечить права и свободы человека, что оно может обеспечить социальные гарантии жизни. Иными словами, Ленин не замечал в политической жизни своего времени того, что не ложилось в прокрустово ложе его

С. 24

взглядов, что вся предшествовавшая история есть история не только борьбы, но и солидарности, компромиссов и гармонии классов. Он практически ушел от проблемы, что современное ему буржуазное государство совершало тогда поступательное движение в направлении развития демократии и парламентаризма, развития экономического, социального и политического законодательства в интересах народных масс. Так, Ленин как бы не видел антимонополистического законодательства в США 90-х годов XIX в.

Идеи классовой борьбы, насилия, классовой ненависти, диктатуры пролетариата направлены против общечеловеческих ценностей. И вполне понятно, что диктатура пролетариата вместе с террором неизбежно выдвигает на политическую арену диктатора. Диктатура – это государство без стабильных законов, это полицейский политический режим, при котором закон есть каприз диктатора. И эта идея развита и по-своему «обоснована» Лениным уже в 1917 г. Не случайно, что как до октябрьского переворота, так и после него Ленин многократно восторженно ссылался на якобинскую диктатуру, как на непременную модель политической революции. В канун октябрьского переворота мы встречаемся с настоящей апологией якобинства, якобинского насилия и террора. Так, в статье «Переход контрреволюции в наступление», опубликованной в «Правде» 10 июня (28 мая) 1917 г., Ленин видит величие настоящих якобинцев в том, что они были с народом, что они не боялись объявлять «врагами народа именно представителей редакционного, эксплуататорского меньшинства народа своего времени...

* представителей реакционных классов ...» (32, 217). В другой статье: «О врагах народа», опубликованной в «Правде» 20 (7) июня 1917 г., Ленин восторгается революционными мерами якобинцев, вплоть до гильотины, и считает, что если бы власть перешла к «якобинцам» XX в. – пролетариям, полупролетариям, они объявили бы капиталистов «врагами народа». В статье «Можно ли запугать рабочий класс «якобинством»?», опубликованной в «Правде» 7 июля (24 июня) 1917 г., Ленин утверждает, что якобинство в Европе или на границе Европы и Азии в XX в. означало бы господство «революционного класса, пролетариата», который, опираясь на беднейшее крестьянство, мог бы «привести, во всемирном масштабе, к прочной победе трудящихся» (32, 374). А в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», написанной в сентябре 1917 г., т.е. одновременно с «Государством и революцией», Ленин видит величие якобинцев именно в том, что они «сделали свою революцию великой посредством террора против всех угнетателей, и помещиков и капиталистов» (34, 190) и потому необходимо с «якобинской беспощадностью смести все старое» (34, 195). Он признавал классовую борьбу не на жизнь, а на смерть. Результаты оказались катастрофичными. Был уничтожен в значительной мере мозг нации – интеллигенция, дворянство, крестьянство, разрушено хозяйство, доведены



С. 25

до предела национальные отношения, нанесен страшный удар морали, обществознанию, всем наукам, культуре, экологии.

История изобилует преступлениями государственных деятелей. Достаточно перелистать для этого страницы «Жизнь двенадцати цезарей» Светония. Преступления совершались под прикрытием фраз о благе народа в условиях действительного обесценения личности. Насилие и террор рассматривались как средства достижения политических (зачастую личных) целей и средства переделки людей во имя будущего. Но террор, массовые расправы большевиков, леденящие душу, не поддаются спокойному описанию. И в значительной мере основаны они на постулатах «Государства и революции». Лозунг Ленина на III съезде РКСМ, что нравственно все, служащее интересам пролетарской классовой борьбы, революции и построению коммунизма, уничтожал, как химеру, добро и совесть, честь и право, свободу и законность, общечеловеческую мораль. И подобных высказываний против общечеловеческой нравственности, сведения нравственности к прагматическим соображениям у Ленина достаточно много.

Почти на каждой странице работы «Государство и революция» встречаются слова: «классы», «классовая борьба», «классовое господство». Но нет даже попытки объяснить, что это за понятия. А более позднее ленинское определение классов в «Великом почине», данное как бы между прочим, ничего не проясняет.

В самом начале «Государства и революции» Ленин ставит перед собой задачу привести все решающие места по вопросу о государстве из сочинений Маркса и Энгельса. При этом их следует привести «в возможно более полном виде, чтобы читатель мог составить себе самостоятельное представление о совокупности взглядов основоположников научного социализма и о развитии этих взглядов, а также чтобы искажение их господствующим ныне «каутскианством» было доказано документально...» (33, 6). Однако на самом деле многие важные положения Маркса и Энгельса о происхождении государства, связанном с развитием общины, о двух сторонах деятельности государства, о государстве как организации «общих дел» и управляющем устройстве и др. не рассматриваются. Многое приводится без соответствующих комментариев и оценок: о «правомерных функциях» государства и т.д. Так, все сведения о происхождении государства основаны у Ленина только на соответствующих положениях энгельсовского труда «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Он не обнаруживает знакомства с идеями по этому вопросу Аристотеля – одного из основателей патриархальной теории происхождения государства, Платона, с конкретными теологическими доктринами, учением Руссо и других, о договорном происхождении государства, о теории насилия и т.д.

С. 26

Тенденциозность подбора Лениным марксо-энгельсовских цитат очевидна. Он выбирает именно те, где говорится о государстве как об орудии классового господства. Для него существует только одна теория происхождения и сущности государства – классовая теория государства. Других же теорий он не видит в упор, если не считать самых общих высказываний о теологической теории государства в лекции «О государстве» и попытки сказать в плане книги «Государство и революция» о государстве, о государственности в доклассовом обществе. О том, что Маркс и Энгельс писали о правомерных функциях всякого государства (особенно в конце жизни, на основе опыта Парижской коммуны), о двух сторонах деятельности государства, осуществляющего, помимо подавления, и «общие дела», о предпочтительности мирного перехода от капитализма к коммунизму – об этом в «Государстве и революции» фактически ни слова. Государство во всей работе сведено к орудию борьбы классов, подавления, насилия. И за словами об освобождении от угнетения государства – маскировка целей, насилия и утопия. И как во всякой религии, в ленинизме есть свои основатели, святые, апостолы, ангелы и дьяволы, отступники, ренегаты и т.д.

Ленин свою задачу видит прежде всего в том, чтобы «при неслыханной распространенности искажений марксизма» «восстановить истинное учение Маркса и Энгельса о государстве» (33, 5–6). Но от кого получен мандат на «восстановление истинного учения о государстве», кто поручил эту миссию Ленину? Откуда это право на истину? И он приводит лишь те положения Маркса и Энгельса, которые соответствуют его установкам. Он на деле не «восстанавливает» учение марксизма о государстве, а следует в противоположном направлении. Хотя он и берет многие основные догмы у Маркса, ленинизм или большевизм как крайний вариант марксизма связан со многими искажениями идей Маркса и Энгельса, и все клятвы Марксу, что он, Ленин, – его вернейший ученик и последователь, ничего не значат. Он – ученик, но далеко не лучший. Так, Ленин приводит слова Энгельса из «Происхождения семьи, частной собственности и государства»: «Взгляните хотя бы на теперешнюю Европу, в которой классовая борьба и конкуренция завоеваний взвинтили общественную власть до такой высоты, что она грозит поглотить все общество и даже государство...» (33, 11). Но он фактически обосновал поглощение большевистской партией всего общества и государства. Точнее, не РКП(б), ВКП(б), КПСС, а ее узким руководством. И когда в дальнейшем речь будет идти о КПСС, то будет иметься в виду не массовая организация – партия бессловесных миллионов, а партийное руководство, его политбюро и фактический руководитель.

При использовании цитат Лениным допускаются существенные неточности. Так, ссылаясь на «Происхождение семьи, частной соб-



С. 27

ственности и государства», Ленин вынужден признать, что в определенных исторических условиях «стала необходимой сила, стоящая, по-видимому, над обществом, сила, которая бы умеряла столкновение, держала его в границах «порядка» (33, 6). Значит, задача государства держать общество в границах порядка, умерять столкновение классов, находить их консенсус. Но у Ленина далее идет отказ от сотрудничества классов и обвинение сторонников соглашения классов в реформизме (у Ленина это бранное слово), в социал-шовинизме и оппортунизме. Ибо, считал Ленин, государство не могло бы ни возникнуть, ни держаться, если бы было возможно примирение классов. Выступая против эсеров, полагавших, что «порядок» состоит в примирении классов, а не в угнетении одного класса другим, Ленин писал: «Что государство есть орган господства определенного класса, который не может быть примирен со своим антиподом (с противоположным ему классом), этого мелкобуржуазная демократия никогда не в состоянии понять» (33, 8). На этом основании Ленин утверждал, что ни эсеры, ни меньшевики не могут считаться социалистами, поскольку они отстаивали идею примирения классов. Ленин начисто отказывался видеть в государстве прежде всего управляющее устройство. Да и вообще, сама идея государства как органа господства одного класса над другим ничем не доказана. Классовая концепция государства, несмотря на имеющиеся в ней отдельные рациональные моменты, в целом – это фраза, лишенная научного содержания, миф. Между тем параграфы первый и третий главы первой книги «Государство и революция» озаглавлены: «Государство – продукт непримиримости классовых противоречий» (33, 5), «Государство – орудие эксплуатации угнетенного класса» (33, 12). Ленин, живший долго за пределами России, на Западе, так и не увидел колоссальной социальной роли современных ему буржуазных государств.

С несколько иных позиций автор «Государства и революции» выступает против каутскианства. Он утверждает, что по сравнению с эсерами и меньшевиками «каутскианское» извращение марксизма гораздо тоньше. Об этом мы скажем подробно ниже, а пока приведем следующую ленинскую цитату: «Теоретически» не отрицается ни то, что государство есть орган классового господства, ни то, что классовые противоречия непримиримы. Но упускается из виду или затушевывается следующее: если государство есть продукт непримиримости классовых противоречий, если оно есть сила, стоящая над обществом и « все более и более отчуждающая себя от общества», то ясно, что освобождение угнетенного класса невозможно не только без насильственной революции, но и без уничтожения того аппарата государственной власти, который господствующим классом создан и в котором это «отчуждение» воплощено» (33,

С. 28

8). У Ленина здесь положения о непримиримости классовых противоречий сопряжены с идеями насильственной революции и уничтожением аппарата старой государственной власти. Оказывается, «тонкое» каутскианское извращение марксистского учения о государстве Ленин видел в том, что Каутский что-то «упускал из виду». Именно «классы», «непримиримая» классовая борьба и притом «кровавая», «насильственная революция», «диктатура пролетариата», «уничтожение» старой государственной машины – истоки ленинских, большевистских идей о государстве. «Насильственная революция», «диктатура пролетариата», «уничтожение», «истребление», «насилие», «смертельная борьба с инакомыслящими» и т.п. – главный рефрен книги «Государство и революция».

Но если, по Ленину, государство в тех условиях было орудием для подавления или эксплуатации пролетариата, то отсюда вытекает, по его мнению, вывод: задача пролетарской революции состоит в уничтожении отчужденного от общества государства, всего его аппарата. Задумывался ли Ленин над будущим «пролетарским» государственным аппаратом, разросшимся в бывшем СССР до 18 млн. человек, а, возможно, много больше?

По Ленину, задача пролетарской революции чисто отрицательная – насильственное уничтожение буржуазного государства и буржуазного общества. И, как прямо пишет Ленин: «Полное уничтожение буржуазии», уничтожение огромного класса. Как ни странно, но |з книге о государстве в канун революционного переворота отсутствует план создания будущей государственности, ее структур. Правда, справедливости ради, следует отметить, что Ленин собирался продолжить труд «Государство и революция», но так и не сделал этого. В представлении Ленина, единственной творческой страстью является страсть к разрушению. Но и здесь дается общий ответ. На смену уничтоженной государственности должна прийти диктатура пролетариата.

Предпринимая написание «Государства и революции», Ленин исходил из того, что накануне социалистического переворота и в условиях «искажения» марксистского учения о государстве вопрос об отношении пролетарской революции к государству приобрел самое злободневное, практически-политическое значение «как вопрос о разъяснении массам того, что они должны будут делать для своего освобождения от ига капитала в ближайшем будущем» (33, 4). Но этот вопрос явно прагматического толка так и остался без ответа, если не считать довольно абстрактной рекомендации сломать старую государственную машину.

На самом деле Ленин хотел в своей работе о государстве «до сознания народных масс довести неизвращенный марксизм» (33, 55), который «искажали» его многочисленные враги. Среди них Ленин выделял



С. 29

не столько буржуазию, сколько оппортунистов. В начале книги он писал: «На... «обработке» марксизма сходятся сейчас буржуазия и оппортунисты внутри рабочего движения. Забывают, оттирают, искажают революционную сторону учения, его революционную душу. Выдвигают на первый план, прославляют то, что приемлемо, или что кажется приемлемым для буржуазии» (33, 5). Ленин часто говорил, что учение Маркса всесильно, ибо оно верно. В статье «Три источника и три составных части марксизма» Ленин писал: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно. Оно полно и стройно, давая людям цельное миросозерцание, непримиримое ни с каким суеверием, ни с какой реакцией, ни с какой защитой буржуазного гнета» (23, 43). Но почему оно верно? Кто это доказал, каким способом? Это просто фраза, на базе которой ученики и последователи Ленина впоследствии писали толстые и тонкие книги, статьи, защищали кандидатские и докторские диссертации. Но из приведенного положения прямо вытекало, что все, что не согласно с этим «верным учением», должно быть подвергнуто беспощадной и разносной критике.

Ленин беспощаден к малейшему несовпадению с ортодоксальным, как он его понимал, марксизмом. Известно, что стиль – это человек. Стиль Ленина в адрес оппонентов бранчлив, нетерпим и груб. При этом он не останавливается перед прямым искажением своих пророков. Так, он писал в «Государстве и революции»: «Критика проекта Эрфуртской программы, посланная Энгельсом Каутскому. 29 июня 1891 г. и опубликованная только десять лет спустя в «Neue Zeit», не может быть обойдена при разборе учения марксизма о государстве, потому что она посвящена, главным образом, именно критике оппортунистических воззрений социал-демократии в вопросах государственного устройства» (33,67). Это противоречит истине. У Энгельса нет ни слова об оппортунистических воззрениях составителей Эрфуртской программы. На самом деле Энгельс писал: «Политические требования проекта страдают большим недостатком. В нем нет того, что собственно следовало сказать» (МЭС2, 22, 236). «Касаться этой темы опасно», – добавляет Энгельс, прекрасно знающий, что легально выставлять в программе требование республики в Германии нельзя» (33, 69). Следовательно, сам Ленин знал, что касаться темы республики в то время в Германии в легальном документе нельзя. Но ему всюду мерещится оппортунизм и его призраки.

Вся книжка «Государство и революция» наполнена бранью в адрес эсеров и меньшевиков, Плеханова и Бернштейна, Каутского и анархистов. При этом для Ленина достаточно простой уклончивости оппо-



С. 30

нентов. Он пишет в этой работе: «В общем и целом можно сказать, что из уклончивости по вопросу об отношении пролетарской революции к государству, уклончивости, выгодной для оппортунизма и питавшей его, проистекло извращение марксизма и полное опошление его» (33, 103). Глава VI «Государства и революции», озаглавленная «Опошление марксизма оппортунистами», заполнена банальными фразами, вроде тех, которые Ленин приписывал своим оппонентам: лошади кушают овес, Волга впадает в Каспийское море. Никакой фактической аргументированной критики немарксистских учений о государстве ни в VI главе, ни во всей работе «Государство и революция» нет. Это просто пустая, наполненная фразами, глава.

В первых своих работах Ленин еще не выступает как гонитель инакомыслящих. Он еще дискутирует, доказывает, но не «клеймит», «не бичует», хотя отдельные наметки этого проскальзывают в его «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», «Экономическое содержание народничества и критика его в книге господина Струве», «По поводу так называемого вопроса о рынках» и др. Как правило, критика ведется в умеренной тональности, спокойно, без грубых выпадов. Если в статье «От какого наследства мы отказываемся?» Ленин спокойно и доброжелательно пишет о буржуазном просвещении, то в последующем он нетерпим не только к любым проявлениям буржуазных взглядов, но и к инакомыслию в социал-демократической идеологии, отличной от его идей. Агрессивность начинает нарастать в эмиграции и принимает характер крайней резкости, доходящей до оскорблений, злости и абсолютной нетерпимости. Теперь он исходит из того, что партийная дисциплина требует беспощадной идейной борьбы против «оппортунистов», ибо, по его мнению, беспристрастной общественной науки не может быть в обществе, построенном на классовой борьбе.

В «Государстве и революции» Ленин писал: «Мелкобуржуазные демократы, эти якобы социалисты, заменявшие классовую борьбу мечтаниями о соглашении классов, представляли себе и социалистическое преобразование мечтательным образом, не в виде свержения господства эксплуататорского класса, а в виде мирного подчинения меньшинства понявшему свои задачи большинству. Эта мелкобуржуазная утопия, неразрывно связанная с признанием надклассового государства, приводила на практике к предательству интересов трудящихся классов» (33, 25).

Ленин, безусловно, противоречивая фигура, как и противоречивы его идеи. Но он всегда тверд, решителен и однозначен по отношению к инакомыслящим и обоснованию террора. При этом он не стесняется в выражениях. Так, в «Тетрадях по империализму», конспектируя книгу д-ра Г. фон Шульце-Гевернице «Британский империализм», Ленин написал об авторе: «Величайший мерзавец, пошляк, кантианец, за рели-

С. 31

гию, шовинист...» (28,424). В тех же «Тетрадях» по поводу работы д-ра Р. Лифмана «Общества участия и финансирования» Ленин писал: «Автор – махровый дурак» (28, 349). В «Философских тетрадях» в конспекте книги Гегеля «Наука логики» Ленин писал: «Материалист возвышает знание материи, природы, отсылая бога и защищающую его философскую сволочь в помойную яму» (29, 153). И уж совсем откровенно в связи с конспектом книги Гегеля «Лекции по истории философии» в тех же «Философских тетрадях» Ленин на полях написал: «Бога жалко!! Сволочь идеалистическая». Таков стиль Ленина, доведенный до предела в работе «Государство и революция».

Вот образцы ленинской критики: «Пошляк Бернштейн все свел на «муниципии» и местное самоуправление. Идиот!!!» (33, 223). «Как же поступил Каутский в своем подробнейшем опровержении бернштейниады? Он уклонился от разбора всей глубины извращения марксизма оппортунизмом в этом пункте» (33, 106). «Каутский поступает совершенно мошеннически, обходя прекрасно известные рассуждения Маркса и Энгельса о Коммуне...» (33, 113). В письме А.Г. Шляпникову 27.Х.1914 г. Ленин писал: «Каутского ненавижу и презираю сейчас хуже всех: поганенькое, дрянненькое и самодовольное лицемерие» (49, 20). Или в письме A.M. Горькому: «И это очищение – вовсе не одна только «идейная задача», вовсе не одна только «литературщина», как думает болван (или жулик) Потресов» (47, 25). В «Заметках публициста» от 14.11.1920 г. об Отто Бауэре написано: «...Ясно, что этот лучший из социал-предателей – в лучшем случае ученый дурак, который совершенно безнадежен» (40, 137). Ленин все время пишет о непримиримой борьбе с реформизмом и оппортунизмом во II Интернационале, о бичевании ликвидаторов и отзовистов. Он грубо ругает своих идейных противников, обвиняя их в предательстве, отступничестве, ренегатстве, подлости и т.п. В отношении Каутского целый набор эпитетов: «буржуазный сикофант», «мещанин», «убогий тупица», «литературный мошенник», «негодяй», которому место в «помойной яме ренегатов». Не случайны его характеристики Каутского в подготовительной работе к «Государству и революции»: «подлый К. Каутский», «жулик и подлец», «перл идиотизма» (33, 293, 295, 301). Аналогичны обвинения в оппортунизме жоресистов и Вандервельде во Франции и Бельгии, Турати и других в Италии, немецких, английских и других социалистов (33, 118-119).

Ленин рассуждал, исходя из постулата: кто не с нами, тот против нас. Еще в статье «Наши задачи и Совет рабочих депутатов», написанной 2–4 (15–17) ноября 1905 г., Ленин сказал: «Кто не за революцию, тот против революции. Кто не революционер, тот черносотенец» (12, 70). Его максимализм проявлялся во всем и постоянно. Инакомыслящие заслуживали, по Ленину, самой суровой кары. В статье «О такти-



С. 32

ке оппортунизма», написанной 23 февраля (8 марта) 1904 г., Ленин писал: «Плеханов сравнил себя в шутку с римским полководцем, который казнил сына за преждевременный бой. Шутка остроумная. Ну, если бы я был «сыном» в момент решительного боя, когда «силы революции уже переросли силы правительства», я бы, ни секунды не колеблясь, застрелил (или, по-римски, заколол) «папашу», дающего лозунг сделки с реакцией, и спокойно предоставил бы будущим Моммзенам разбираться в том, был ли мой поступок убийством изменника, казнью его или преступлением против чинопочитания» (15, 60). Ленин требует физического уничтожения того, кто, по его мнению, дает «лозунг сделки с реакцией». И еще последний пример. В письме А.А. Богданову и С.И Гусеву от 11.11.1905 г. Ленин писал: «Нужны молодые силы. Я бы советовал прямо расстреливать на месте тех, кто позволяет себе говорить, что людей нет. В России людей тьма, надо только шире и смелее, смелее и шире, еще раз шире и еще раз смелее вербовать молодежь...» (9, 247). Расстрел только за инакомыслие, не за конкретные поступки, не за определенное поведение, а за образ мыслей, за мнение. Надо ли поэтому удивляться той нетерпимости, которая многократно проявляется в труде «Государство и революция» по отношению к инакомыслящим. В этой книге постоянно присутствует образ врага в лице всех инакомыслящих, оппонентов, начиная с эсеров и меньшевиков и кончая Плехановым, Бернштейном, Каутским и анархистами. Надо ли говорить о том, сколько вреда приносили создаваемые Лениным Конфликты и напряжения не только по отношению к его противникам, но и к соратникам. Н.В. Валентинов, хорошо знавший Ленина в эмиграции, приводит слова Троцкого о ленинизме: «Все здание ленинизма, – писал в 1913 г. Троцкий, – в настоящее время построено на лжи и фатьсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения. Каким-то бессмысленным наваждением кажется дрянная склока, которую разжигает сих дел мастер Ленин, этот профессиональный эксплуататор всякой отстатости в русском рабочем движении» (Валентинов Н.В. Троцкистская оппозиция и борьба с ней. // Наследники Ленина. М., 1991. С. 52-–53).

Ленин заканчивает труд «Государство и революция» словами: «Извращение и замалчивание вопроса об отношении пролетарской революции к государству не могло не сыграть громадной роли тогда, когда государства с усиленным, вследствие империалистского соревнования, военным аппаратом превратились в военные чудовища, истребляющие миллионы людей ради того, чтобы решить спор, Англии или Германии, тому или другому финансовому капиталу господствовать над миром» (33, 119). Все оказалось иначе. Написано как будто о том, что военные чудовища Германии и СССР истребляли миллионы людей ради того, чтобы решить спор: национал-социализму или комму-

С. 33

низму господствовать над миром. Получилось так. что Ленин пророчески предвидел чудовищность СССР.


Критика Лениным самодержавия и буржуазного государства


Анализа того, что представляет собой самодержавное государство с точки зрения его особенностей как государственной формы, в работах Ленина нет. Есть лишь общие суждения о неограниченном характере самодержавия, о том, что это плохое государство, подавляющее крестьян и организующее репрессии против народа и т.п. Характерного для Маркса теоретического анализа соотношений гражданского общества и самодержавного государства у Ленина нет и в помине.

В этом отношении Ленин безнадежно отстал и от Джона Локка, специально исследовавшего эту проблему. Так, в труде «Два трактата о правлении» Локк исследует вопрос о несовместимости абсолютной монархии с гражданским обществом. Он утверждает, что «абсолютная монархия, которую некоторые считают единственной формой правления в мире, на самом деле несовместима с гражданским обществом. Ведь цель гражданского общества состоит в том, чтобы избегать и возмещать те неудобства естественного состояния, которые неизбежно возникают из того, что каждый человек является судьей в своем собственном деле» (Локк Джон. Соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1988. С. 312). Приведенное положение свидетельствует о четком теоретическом подходе Локка к понятию абсолютной монархии (самодержавие лишь ее разновидность). И в другом месте той же работы, развивая идею о соотношении абсолютизма и гражданского общества, Локк писал, что у кого бы ни находилась абсолютная власть, она очень далека от того, чтобы быть видом гражданского общества, ибо настолько несовместима с ним, как рабство с собственностью (см. там же, с. 98, 99).

Ленин в своих суждениях о самодержавии отказывается рассматривать его в соотношении с гражданским обществом, хотя последнее является ключевым в марксистском материалистическом учении о государстве. Вообще у Ленина нет ясного теоретического рассмотрения проблемы «общество и государство».

Как видно из марксова определения «гражданского общества» в предисловии к «К критике политической экономии», стержневым элементом этого общества являются люди. Это, казалось бы, вполне соответствует общему, распространенному среди мыслителей различных направлений взгляду, что человек есть главное действующее лицо гражданского общества. Однако между марксистским пониманием роли людей в гражданском обществе и обычным пониманием огромная



С. 34

разница. Она в том, что у Маркса люди, вступающие в производственные отношения, – это не личности, не индивиды, а просто человеческая масса, не наделенная какими-либо правами. Это, скорее, классы с их непримиримыми, по Марксу, противоречиями, и потому гражданское общество, с точки зрения марксизма, гиперболизированной Лениным, – это арена сплошного насилия, по принципу «стенка на стенку», и такого классового противостояния, которое может завершиться только гибелью одного из борющихся классов. Отсюда и марксистско-ленинская идея о государстве как орудии насилия в гражданском обществе, призванном оказывать на него активное влияние.

Ленин ограничивается характеристикой самодержавия как последней стадии феодального государства и формы классовой помещичьей диктатуры. В то же время Ленин считал самодержавие столь гибкой политической формой, что она имеет возможность приспособляться к новым, буржуазным общественным отношениям, способствовать капиталистическому развитию и постепенно продвигаться по пути превращения в буржуазную монархию. Ленин полагал, что самодержавие удовлетворяет известные интересы господствующих классов, держась отчасти и неподвижностью массы крестьянства и мелких производителей вообще, отчасти балансированием между противоположными интересами, представляя собой, до известной степени, и самостоятельную организованную политическую силу (6, 363). В другом месте, в статье «Наша программа» (написано не ранее октября 18Q9 г.) Ленин дает более развернутое определение самодержавия. «Россия – монархия самодержавная, неограниченная, – писал он. – Царь один издает законы, назначает чиновников и надзирает за ними. От этого кажется, что в России царь и царское правительство не зависит ни от каких классов и заботится о всех одинаково. А на деле все чиновники берутся только из класса собственников и все подчинены влиянию крупных капиталистов, которые веревки вьют из министров и добиваются всего, чего хотят. На русском рабочем классе лежит двойной гнет: его обирают и грабят капиталисты и помещики, а чтобы он не мог бороться против них, его связывает по рукам и по ногам полиция, затыкая ему рот, преследуя всякую попытку отстоять права народа» (4, 185). Эта пространная выдержка мало что проясняет. Из нее следует утверждение, что российская монархия представляет собой неограниченное законами самодержавие, т.е., согласно общей концепции Ленина, является орудием в руках класса помещиков – это государство абсолютистское, феодальное. В то же время Ленин утверждает, что в этом государстве решающее влияние имеют не помещики, а капиталисты, которые веревки вьют из министров и добиваются всего, что им угодно. Эта неопределенность прослеживается во многих подобных суждениях Ленина.

С. 35

В другой статье «Попятное направление в русской социал-демократии» (конец 1899 г.) Ленин писал: «...Необходимо ответить сначала на вопрос: что такое самодержавие? Самодержавие (абсолютизм, неограниченная монархия) есть такая форма правления, при которой верховная власть принадлежит всецело и нераздельно (неограниченно) царю. Царь издает законы, назначает чиновников, собирает и расходует народные деньги без всякого участия народа в законодательстве и в контроле за управлением. Самодержавие есть поэтому самовластие чиновников и полиции и бесправие народа» (4, 251–252). И здесь нет элементарной честности в определении понятий. Из содержания приведенной цитаты никак не следует сделанный в ее конце вывод: «Самодержавие есть поэтому самовластие чиновников и полиции и бесправие народа». Ни о каком теоретическом аспекте данного определения самодержавия не может быть и речи.

Ленин полагает, что монархия – не единообразное и неизменное, а весьма гибкое, способное приспособляться к разнообразным классовым отношениям учреждение. И далее, в статье «Об избирательной кампании и избирательной платформе» (октябрь 1911 г.) Ленин приходит к мысли, что «из этих бесспорных абстрактных соображений делать выводы относительно конкретной русской монархии XX в. значит издеваться над требованиями исторической критики и изменять делу демократии.

Наше положение и история нашей государственной власти – особенно за последнее десятилетие – показывают нам наглядно, что именно царская монархия есть средоточие той банды черносотенных помещиков (от них же первый – Романов), которая сделала из России страшилище не только для Европы, но теперь и для Азии, – банды, которая довела ныне произвол, грабежи и казнокрадства чиновников, систематические насилия над «простонародьем», истязания и пытки по отношению к политическим противникам и т.д., до размеров совершенно исключительных» (20, 359). Вопреки только что данному определению самодержавия, где говорилось, что при этой форме правления власть принадлежит нераздельно и неограниченно царю, Ленин в работе «К деревенской бедноте», написанной в первой половине марта 1903 г., утверждает, что «управляет Россией не царь, – это только говорить можно о самодержавии одного человека! – управляет Россией кучка самых богатых и знатных чиновников. Царь узнает только то, что угодно бывает этой кучке сообщить ему. Царь не имеет никакой возможности идти против воли этой кучки сановитых дворян: царь сам помещик и дворянин;

...Царское самодержавие есть самодержавие чиновников. Царское самодержавие есть крепостная зависимость народа от чиновников и больше всего от полиции. Царское самодержавие есть самодержавие полиции» (7, 135, 137).

С. 36

Никакой четкости в определении самодержавия у Ленина в приведенных положениях нет. Одно положение противоречит другому. То самодержавие – надзаконная, неограниченная власть царя, то царем управляют, вьют из него веревки капиталисты, то даже говорить не следует о том, что управляет Россией царь, что он просто пешка в руках кучки богатых и знатных чиновников. И, в конечном счете, царское самодержавие сводится к самодержавию полиции. Ни какой теоретической определенности в определении самодержавия у Ленина нет. Да и не могло быть, ибо он не рассматривал проблему властных отношений при абсолютистской монархии.

Самое большее, что занимает Ленина, – это функционирование самодержавия, его репрессивная деятельность. Говоря о движении крестьян весной 1902 г. в Полтавской, Харьковской и других губерниях, Ленин отмечал: «...Царское правительство послало против них войско, как против неприятелей, и крестьяне были разбиты, в крестьян стреляли, многих убили, крестьян пересекли зверски, засекли до смерти, истязали так, как никогда турки не истязают своих врагов – христиан. Царские посланцы, губернаторы, истязали больше всех, как настоящие палачи. Солдаты насиловали крестьянских жен и дочерей.» (7, 195). Конечно, подобные репрессии ужасны во все времена и кем бы они не осуществлялись. Однако справедливости ради следует заметить, что зверства при подавлении бунтов, крестьянских выступлений Красной Армией, ВЧК и частями ЧОН были столь жестоки, что не идут ни в какие сравнения с репрессиями царизма.

Естественно;, что мысль Ленина работает в направлении не только осуждения царизма, но и его ниспровержения.

Однако Ленин достаточно осторожен в выборе путей этого ниспровержения (на первых порах). Так, в конце 1899 г. в статье «Попятное направление в русской социал-демократии» на вопрос «Что означает ниспровержение абсолютизма?» Ленин отвечает: «Это значит отказ царя от неограниченной власти; предоставление народу права выбирать своих представителей для издания законов, для надзора за действием чиновников, для надзора за собиранием и расходованием государственных средств. Такая форма правления, когда народ участвует в законодательстве и управлении, называется конституционной формой правления (конституция = закон об участии народных представителей в законодательстве и управлении государством). Итак, ниспровержение самодержавия означает замену самодержавной формы правления – конституционной формой правления» (4, 252). Как видно, Ленин вновь возвращается к характеристике абсолютизма, самодержавия в России как неограниченной ничем государственной власти, хотя примерно в то же время оговорил, что не царь управляет Россией, а делает это кучка самых знатных и богатых чиновников. Но главное не в этом, и мы не будем больше возвращаться к противоречивым

С. 37

оценкам самодержавия, абсолютизма, даваемым Лениным в зависимости от различных ситуаций. Основное здесь в том, что основатель зарождавшейся большевистской партии, говоря о ниспровержении царизма в 1899 г., ни словом не обмолвился о немирном, революционном пути этого процесса. Он еще достаточно осторожен, если не просто осмотрителен, чтобы призывать к насильственному перевороту, и ограничивается простой констатацией необходимости отказа, именно отказа, царя от неограниченной власти, предоставления права народу избирать своих представителей в законодательный орган и создания конституционной формы правления. Можно констатировать, что в приведенной работе (она впервые напечатана только в 1924 г.) Ленин выступает как демократ, а не революционер, размахивающий кровавым знаменем.

Но постепенно настрой Ленина меняется. После революционных событий 1905 г. акцент в его работах делается на характеристике террористической деятельности царизма. Так, в работе «Политическое положение и задачи рабочего класса» (24 декабря 1906 г.) Ленин писал: «После разгона Думы правительство сдерживало возмущение страны только посредством военного террора. Усиленные и чрезвычайные органы, аресты без конца, военно-полевые суды, карательные экспедиции, все это, вместе взятое, нельзя назвать иначе, как военным террором» (14, 201). Ленин возмущен разгулом репрессий Николая II. «Местью за революцию, – писал он в марте 1912 г., – отмечена вся эпоха III Думы. Никогда еще не было в России такого разгула преследований со стороны царизма. Виселицы за эти пять лет побили рекорд трех столетий русской истории. Места ссылки, каторга и тюрьмы переполнились политиками, как никогда, и никогда не применялись к побежденным такие истязания и пытки, как при Николае II. Никогда на было такого разгула казнокрадства, такого бесчинства и произвола чиновников, – которым все сходит с рук за ретивость в борьбе с «крамолой», – такого издевательства над обывателем вообще и над мужиком в особенности со стороны любого представителя власти. Никогда еще не травили с таким запоем, с такой злобой, с такой бесшабашностью евреев, а вслед за ними и другие народности, не принадлежащие к господствующей нации» (21, 177). Это действительно ужасно. Одно описание николаевского террора после революционных событий 1905 г. заставляет сжиматься сердца. Но этот террор кажется мелочным и незначительным по сравнению с тем, который развязали большевики, захватив власть. Их террор, описанный во множестве сочинений свидетелями большевистских расправ, пыток и бессудных расстрелов в подвалах ЧК, масштабы его зверства не идут ни в какое сравнение с актами насилия, осуществленными не только в правление Николая II, но и во все предыдущие эпохи.

С. 38

Наконец, чтобы закончить с ленинской критикой самодержавия, приведем еще одно суждение Ленина в его работе «На дорогу», напечатанной 28 января (10 февраля) 1909 г. «Самодержавие, – писал Ленин, – прикрывает себя якобы конституционными учреждениями, но в то же время на деле получается невиданное еще разоблачение его классовой сущности...» Ленин отмечает, что самодержавие стремится взять на себя решение объективно необходимых задач буржуазной революции – создание народного представительства, которое заведует делами буржуазного общества. Он отмечает, что самодержавие берет на себя чистку средневековых, запутанных и обветшалых аграрных отношений в деревне. Однако, утверждал Ленин, и утверждал бездоказательно, результат новых шагов самодержавия оказался равным нулю, что, по мнению вождя большевизма, еще нагляднее показывает необходимость иных сил и других средств для решения исторических задач. И Ленин заключает: «Самодержавие противопоставлялось до сих пор в сознании миллионных, не искушенных в политике, масс народному представительству вообще; теперь борьба суживает свою цель, определяет конкретнее свою задачу, как борьбу за власть в государстве, определяющую характер и значение самого представительства» (17, 359). Такова в целом ленинская критика российского самодержавия, критика, начисто лишенная теоретического содержания. Она носит лишь эмоциональный характер, не включая в себя анализа этой формы государственного строя.

Вообще ленинские оценки тех или иных форм государства, а также различных направлений политической мысли носят крайне субъективный характер. Так, Ленин в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» (весна и лето 1894 г.) величает народников как злейших реакционеров за их утверждения, что естественной задачей государства является охрана экономически слабых. Между тем, по Ленину, вся история России и ее внутренняя политика свидетельствуют, что задача российского государства – охранять лишь помещиков-крепостников и крупную буржуазию. Он утверждал, что самодержавное государство расправляется самым зверским образом со всякой попыткой экономически слабых защитить себя. Это, говорит Ленин, естественная задача государства, поскольку абсолютизм и бюрократия пропитаны насквозь крепостнически-буржуазным духом. Это было началом ленинского отрицания общесоциальной роли государства вообще, его роли как управляющего устройства (1, 266-267).

В той же работе Ленин обращает внимание на то, что российское государство выступает в роли европейского жандарма, вернейшего оплота всякой реакции. Это государство довело русский народ до позора служить орудием подавления народов на Западе. И это при тех условиях, что русский народ забит у себя дома (1, 269).



С. 39

Таковы общие суждения Ленина о самодержавном государстве, носящие схематический, порой достаточно примитивный характер. Чуть более конкретны высказывания вождя большевиков о буржуазном государстве, но и здесь они носят весьма общий характер.

Прежде всего Ленин констатирует, что буржуазное государство не может не быть классовым государством. При этом основным и главным он считает то, что Россия является буржуазным обществом, выросшим из крепостнического уклада, что политическая форма России есть классовое государство и путь к прекращению угнетения трудящихся заключается в пролетарской классовой борьбе (хотя пролетариат и составлял в России в то время относительно незначительное – по сравнению с крестьянством – меньшинство). Единственное замечание, которое можно отнести к теоретическому, содержится в работе «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве (отражение марксизма в буржуазной литературе)» (конец 1894 – начало 1895 гг.). Здесь Ленин писал об активной роли государства, действующего весьма энергично и никогда пассивно (1, 369). В той же работе подвергалась критике точка зрения «мелких производителей» (т.е. крестьян, подавляющего большинства общества), полагающих, будто государство должно становиться на точку зрения нравственности, милой мелким производителям. Опровергая этот взгляд, Ленин утверждает, что «данное государство должно становиться на точку зрения той нравственности, которая мила высшей буржуазии» (1, 404). Таким образом, у Ленина нет никакой ясности в вопросе о классовом характере российского государства. В одних его высказываниях оно фигурирует как самодержавное государство, в других (их большинство) – как государство буржуазное.

Ленина больше, чем любое иное, интересует буржуазное общество. Говоря об особенностях взглядов Маркса на буржуазное общество, Ленин писал: «Гигантский шаг вперед, сделанный в этом отношении Марксом, в том и состоял, что он бросил все эти рассуждения об обществе и прогрессе вообще и зато дал научный анализ одного общества и одного прогресса – капиталистического»(1, 143). Ленин пытается в работе «О стачках» (конец 1899 г.) дать дефиницию капитализма как общественной системы. «Капитализмом, – писал он, – называется такое устройство общества, когда земля, фабрики, орудия и пр. принадлежат небольшому числу землевладельцев и капиталистов, а масса народа не имеет никакой или почти никакой собственности и должна поэтому наниматься в работники. Землевладельцы и фабриканты нанимают рабочих, заставляют их производить те или другие продукты, которые они и продают на рынке. При этом фабриканты платят рабочим только такую плату, чтобы рабочие едва-едва могли просуществовать на нее со своими семьями, а все, что производит рабочий сверх такого количества продуктов, фабрикант кладет в свой карман, что составляет



С. 40

его прибыль. Таким образом, при капиталистическом хозяйстве масса народа работает по найму у других людей, работает не на себя, а на хозяев за плату» (4, 289). Ленин остается верным себе. Самые общие высказывания без попытки какого-либо теоретического анализа, самые обыденные описания без вскрытия самой сути описанных явлений, событий или понятий. Иным и не предстает только что приведенное определение капитализма.

Круг вопросов, касающихся буржуазного государства, у Ленина весьма узок. Это – в основном критика буржуазной демократии как «фальшивой», «лицемерной», демократии для «меньшинства», критика буржуазной монархии, буржуазного парламента, который, по Ленину, является марионеткой, и т.п.

Есть, правда, отдельные высказывания, в которых характеризуется буржуазно-демократический строй. Так, в работе «Революционная демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», напечатанной 12 апреля (30 марта) 1905 г., Ленин писал, что социал-демократия освящает буржуазный строй по отношению к его прошлому. Она освящает буржуазный республиканско-демократический строй по сравнению с «самодержавно-крепостническим буржуазным строем». Но, писал Ленин, социал-демократия «освящает» буржуазную республику только как последнюю форму классового господства, освящает как самую удобную арену борьбы пролетариата с буржуазией, как арену для широкой и свободной борьбы с самим буржуазным строем и такими его учреждениями, как тюрьмы, полиция и т.д. (10, 27-28).

Особенно резкой критике подвергал Ленин буржуазный парламентаризм, который он рассматривал как ловушку для рабочих, как псевдодемократическое учреждение. В статье «Партизанская война» (30 сентября 1906 г.) Ленин писал: «Парламент извращается в публичный дом, где шайка буржуазных политиканов торгует оптом и в розницу «народной свободой», «либерализмом», «демократией», республиканизмом, антиклерикализмом, социализмом и всеми прочими ходкими товарами» (14, 10). Столь уничижительная и несправедливая в целом критика буржуазного парламентаризма была призвана возбудить народные массы против буржуазной государственности, представив ее в самом неприглядном свете. О том, что буржуазный парламентаризм был великим теоретическим шагом по пути к демократизации политической жизни, что это прогрессивный институт – об этом у Ленина ни слова. В работе «Марксизм и ревизионизм» (март – апрель 1908 г.) он видит суть парламентаризма в том, что, не устраняя, а обнажая сущность самых демократических республик, этот институт раскрывает буржуазный республиканизм как орган классового угнетения.

Зато Ленин пытается представить дело таким образом, что господствующие классы (имеются в виду классы помещиков и буржуазии)



С. 41

Германии, создавшие условия наиболее прочной буржуазной законности, приходят якобы к необходимости сломать эту законность в целях сохранения господства буржуазии. И Ленин в статье «Два мира» (ноябрь 1910 г.) утверждает, что «эпоха использования созданной буржуазией законности сменяется эпохой величайших революционных битв, причем битвы эти по сути дела будут разрушением всей буржуазной законности, всего буржуазного строя, а по форме должны начаться (и начинаются) растерянными потугами буржуазии избавиться от ею же созданной и для нее ставшей невыносимою законности!» (20,16). И это Ленин писал тогда, когда прогрессивные слои общества в буржуазной и самодержавной странах выиграли дело Дрейфуса и дело Бейлиса.

Ленин обращает особое внимание на возможность возникновения буржуазной монархии в России. Он убежден, хотя никакими доводами эту позицию не аргументирует, что буржуазная монархия «не может не только сложиться, но даже и начать складываться без контрреволюционной – (веховской) либеральной буржуазии» (21, 80). Ленин игнорирует тот бесспорный факт, что веховцы вообще не принадлежали к либеральной буржуазии, а принадлежали к либерально-демократической интеллигенции. Впрочем, при общем отношении Ленина к интеллигенции для него либеральная буржуазия и либерально-демократическая интеллигенция едины суть.

И все это при том, что Ленин соглашается, что в ряде буржуазных стран господствует политическая свобода. Так, в статье «В Англии (Печальные результаты оппортунизма)» (12 апреля 1913 г.) Ленин писал, что «В Англии политическая свобода полная, и социалистические партии существуют вполне открыто» (23, 63). Однако это не помешало ему заявить в статье «Английский пацифизм и английская нелюбовь к теории» (июнь 1915 г.): «...В Англии правительство есть чистейшего вида комитет по заведованию делами буржуазии...» (26, 266). Ленинские высказывания о буржуазном государстве более чем противоречивы. В статье «Организация масс немецкими католиками», написанной 20 мая (2 июня) 1913 г., Ленин отмечал, что в государствах, где обеспечены конституционные устои и участие народа в государственных делах, там к организации масс стремятся как социалисты (чья единственная сила заключается в организации и просвещении народа), так и различные реакционные партии. «Если, – писал Ленин, – демократизован строй государства, то капиталистам приходится искать опоры в массах, а для этого надо организовать их под лозунгами клерикализма (черносотенства и религии), национализма-шовинизма и т.д.» (23, 188).

Ленин все время абсолютизирует негативные стороны буржуазной государственности, не замечая ее истинной роли или просто проходя мимо прогрессивных политико-правовых институтов, сложив-

С. 42

шихся во второй половине XIX – начале XX вв. В труде «Государство и революция» он соглашается с высказыванием Энгельса против всеобщего избирательного права, полагавшего, что это избирательное право есть лишь показатель зрелости рабочего класса и дать нечто большее оно не может и не даст никогда в теперешнем государстве (33, 14).

Может быть, одним из самых существенных просчетов Ленина был отказ признать идею правового государства как одну из важнейших в политико-правовых учениях второй половины XIX – начала XX вв. (Разумеется, эта идея доминирует в прогрессивных политико-правовых учениях до настоящего времени.) Уже отмечалось, что Ленин отождествлял правовое государство с самодержавием. Он не видел в правовом государстве элемент именно гражданского общества. Он не понял, что неправовое государство означало замкнутую закрытую систему, оторванную от общества, тогда как правовое государство – это открытая политическая система, находящаяся в постоянном взаимодействии с гражданским обществом. Он не учитывал, что в правовом государстве, которое отстаивали либеральные государствоведы и юристы (которых Ленин считал прислужниками буржуазии), господствует правовой закон. Этому правовому закону подчинено государство, действующее в условиях господства права и механизма, обеспечивающего правовое господство в виде разделения властей. Для него оставались далеким, чем-то потусторонним и идеи прав, свобод и достоинства личности. Коллектив для Ленина, для большевизма – это основа человеческого общества, и во имя коллектива возможны любые нарушения прав человека, что и было важнейшим принципом большевистской политической системы.

Юрист Ленин прошел мимо истоков идеи правового государства, содержащейся в учениях теоретиков естественного права, восходивших к античному миру, а если говорить более строго, – к древнекитайским философам, как Лао-цзы и др. И прошел Ленин мимо концепции правового государства прежде всего потому, что он не понимал, что самый существенный фактор правового государства – это гражданское общество, не зависящее от государства, что права гражданина обеспечиваются только гражданским обществом, равно как и права человека. Но, как отмечал еще молодой Маркс в период его безусловно демократического развития, важнейшим правом человека является его право на частную собственность. Иными словами, эта индивидуальная свобода образует основу гражданского общества. Но Ленин – непримиримый враг частной собственности, без которой нет ни гражданского общества, ни правового государства. Идеологи гражданского общества и правового демократического государства полагали, что именно частная собственность и рыночные отношения, создающие возможность



С. 43

для развития частной предпринимательской инициативы, будут оздоровлять экономическую систему.

Не потому ли Ленин, ненавидевший частную собственность, считавший ее причиной и основой всех социальных бед, и выступал как против гражданского общества, так и против правового государства. Ведь в современных условиях правовое государство и есть политическая ипостась гражданского общества, общества свободных предпринимателей. К тому же, чем больше развито гражданское общество, тем в большей мере оно способно не допустить монополии политической власти, монополии государства и его претензии на авторитаризм. Но для Ленина главным мифом была диктатура «пролетариата», полнейшая монополия государственной власти в руках диктатора или группы диктаторов. При такой концепции, концепции непримиримой классовой борьбы и диктатуры «пролетариата», идея правового государства представлялась совершенно излишней выдумкой буржуазных идеологов, либеральных юристов, идеей, отражавшей своекорыстные интересы. Эта идея правового государства с ее принципами верховенства правового закона, разделения властей и приоритета прав человека над правами государства не устраивала Ленина – сторонника жесткой политической системы и основателя тоталитарного государства. И Ленин, обойдя в своих работах идею правового государства, конструирует образ империалистического государства как ступень в развитии буржуазной государственности и подвергает его критике.

Характеризуя империализм, Ленин дает следующее «короткое определение империализма»: «Империализм, – писал Ленин в работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» (январь – июнь 1916 г.), – есть монополистическая стадия капитализма» (27, 386). Это действительно предельно короткое определение империализма ничего не проясняет. Если добавить к этому утверждение Ленина в октябре 1916 г. в работе «Империализм и раскол социализма», что империалистическая эпоха капитализма начинается не раньше 1898–1900 гг., то станет ясной бездоказательность подобных утверждений Ленина. Он не очень утруждает себя обоснованием особенностей социальных, экономических и политических изменений капитализма, характеризующих империалистическую стадию его развития, и тем самым не раскрывает действительного содержания понятия «империализм». К этому следует добавить, что уже в 1890 г. в США был принят первый антимонополистический закон Шермана, положивший там начало антимонополистическому законодательству.

В «Материалах по пересмотру партийной программы» (апрель – май 1917г.) Ленин отождествляет империализм с эпохой финансового капитала. Он писал, что империализм представляет такое высокоразвитое хозяйство, когда синдикаты, картели, тресты – монополистические союзы капиталистов – получили решающее значение, а

С. 44

банковский капитал огромной концентрации слился с капиталом промышленным. Развился в больших размерах вывоз капитала в чужие страны, а весь мир оказался поделенным территориально между богатейшими странами, и начался экономический раздел мира между интернациональными трестами. И автор теории империалистического общества и государства заключает, что империализм есть капитализм отживающий, но еще не отживший, умирающий, но еще не умерший Эта последняя ленинская фраза стала сакраментальной, ее Ленин будет повторять многократно. Об этом Ленин писал и в «Империализме, как высшей стадии капитализма», полагая, что из экономического содержания империализма вытекает его переходный характер умирающего капитализма. В уже упоминавшейся работе «Империализм и раскол социализма» Ленин вновь повторяет, что империализм есть умирающий капитализм, капитализм переходный к социализму, поскольку монополия, вырастающая из капитализма, означает умирание капитализма и начало перехода его в социализм.

Итак, империализм аттестуется Лениным как отживающий, умирающий капитализм. Со времени ленинского суждения капитализм как экономическая система живет уже три четверти века, живет и процветает во многих странах. Характерно, что Ленин рассматривает империализм как переходный к социализму капитализм, поскольку, по его мнению, монополия означает начало перехода капитализма в социализм. Во всяком случае, более монополистическое общество, чем так называемое социалистическое общество в большевистском варианте, трудно себе представить. Также трудно себе представить более монополистическое государство, нежели большевистское социалистическое государство с его миллионом щупалец, обвивающих все общество и подчиняющих его себе. Из такого государства – всемогущего монополиста и родился тоталитарный режим.

Отметив, что империализм есть особая историческая стадия развития капитализма, Ленин говорит о трех его особенностях, которые фактически сводятся к одному и тому же. Он утверждает, что империализм, во-первых, есть монополистический капитализм; во-вторых, паразитический или загнивающий капитализм; а в-третьих, капитализм умирающий. Он видит, и это повторяется множество раз, суть империализма в том, что происходит смена свободной конкуренции монополией. К словам «отживающий», «умирающий», «загнивающий» прибавляется еще слово «паразитический», которое не очень понятно и неизвестно, что означает, хотя ругательский его смысл очевиден.

Но вот перед нами работа Ленина «Ответ П. Киевскому (Ю. Пятакову)». Здесь звучат удивительные ноты. В работе, написанной примерно в то же время, что и «Империализм и раскол социализма» – в августе – сентябре 1916 г., Ленин утверждает (и это нельзя пересказать своими словами, а для доказательства надо цитировать), что «им-

С. 45

периализм есть высокоразвитый капитализм; империализм прогрессивен» (30, 70). Как обычно, Ленин не утруждает себя аргументами, и остается двусмысленностью, что умирающий, отживающий, загнивающий капитализм несет в себе прогрессивные черты. Возможно, это ленинская, большевистская диалектика, но тогда такая диалектика просто страшна. Ею можно объяснить все, что угодно, что черное – это белое и наоборот.

И в той же, только что приведенной цитате, где говорится о прогрессивности империализма, Ленин писал, что империализм есть отрицание демократии, а это, глубокомысленно заявляет большевистский вождь, означает, что демократия неосуществима при капитализме. Пойми, кто может. Неужто прогрессивность империализма в том и состоит, что он отрицает демократию? Но если отрицает демократию империализм, то почему вдруг это распространяется на всю систему капитализма? Что это – наивность, очередной миф, очередная утопия, столь присущие основателю большевистской партии? И у Ленина в его капитальной работе об империализме звучит следующий вывод: политическими особенностями империалистической стадии развития капитализма является реакция по различным направлениям, а также усиление в связи с устранением свободной конкуренции гнета национального и гнета финансовой олигархии.

Отсюда и нападки на демократическую буржуазную республику. В работе «О карикатуре на марксизм» (август – октябрь 1916 г.) Ленин утверждал, что демократическая республика логически противоречит капиталистической системе, поскольку «официально» приравнивает богатых к бедным. В этом Ленин видит противоречие между экономическим строем и политической надстройкой. И опять нет никаких теоретических обоснований. Вождь большевизма от таких обоснований далек, он просто уклоняется от них. И потому говорить о нем как о теоретике государства бессмысленно. Его противоречивость удивительна. Он говорит и пишет как публицист, который в различных условиях или для достижения противоположных задач высказывает взаимоисключающие точки зрения.

Ленинское общее отношение к демократии связано с рассмотрением политической демократии как лишь одной из возможных форм надстройки над капитализмом. В работе «Итоги дискуссии о самоопределении», написанной в июле 1916 г., Ленин полагал, что как капитализм, так и империализм развиваются при любых политических формах, подчиняя себе всякие формы. В работе «О карикатуре на марксизм» Ленин говорит от имени всех социал-демократов, что самая демократическая республика при капитализме ведет к подкупу чиновников буржуазией, к союзу биржи с правительством. И уже совершенно бессмысленная фраза, что чем демократичнее государство, тем яснее рабочим, что корень зла – капитализм, а не бесправие. И подо-

С. 46

бных пассажей у Ленина много в работе «Государство и революция», заслуживающей самостоятельного и обстоятельного анализа, в труде «Пролетарская революция и ренегат Каутский» и в др.

Какими иными могли быть суждения Ленина, если он в статье «Восемнадцатое июня», написанной 3 июля (20 июня) 1917 г. с непререкаемостью утверждал, что «буржуазия – это и есть контрреволюция» (32, 361). Именно этим пониманием буржуазии как однозначно контрреволюционной силы определялась вся политика большевиков, ленинского государства по отношению к капиталистам, к частным собственникам и вообще мало-мальски имущим слоям населения.

По мнению Ленина, капитализм и в особенности империализм, превращая демократию в иллюзию, порождает в то же время демократические стремления в массах, создает демократические учреждения и воспитывает массы в борьбе за демократию. Только воспитание рабочего класса в демократическом духе, по мнению Ленина, даст пролетариату возможность совершить экономический переворот. Вывод Ленина в следующем: империализм является кануном социалистической революции. В предисловии к французскому и немецкому изданиям от б июля 1920 г. к работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» утверждалось: «Империализм есть канун социальной революции пролетариата». Что-что, а во время жизни Ленина и потом его утверждение не подтвердилось. Еще один из прогнозов Ленина не состоялся. Ленин не состоялся как теоретик ни в критике капитализма, ни в тех утверждениях, которые им были сделаны по вопросам природы капитализма и его будущего.


Ленин о классах и классовой борьбе


Хотя о классах и классовой борьбе Ленин писал достаточно много в своих работах дооктябрьского периода, однако после октябрьского переворота и начала гражданской войны в России миф о классах и классовой борьбе получил новый импульс в своем развитии. Большевистская партия нуждалась в оправдании своей классовой политики, анализе расстановки классовых сил, в том, чтобы представить себя защитницей и проводником интересов тех классов, которые составляли большинство населения. Надо было объяснить и гражданскую войну через призму столкновения классов и обострения и усиления классовой борьбы в сложившейся конкретно обстановке. И Ленин продолжает уделять вопросам классов и классовой борьбы повышенное внимание. Различные аспекты этой проблемы лежат в поле его зрения, и им посвящены в той или иной мере десятки ленинских работ.

С. 47

Одной из важнейших догм марксизма была догма непримиримой классовой борьбы, воспринятая Лениным и превращенная им в один из главных мифов большевизма. Ленин исходил из положений «Манифеста Коммунистической партии» о том, что вся предшествующая история, за исключением истории первобытного общества, есть непримиримая борьба классов, что всякая классовая борьба есть борьба политическая, что политическая, государственная власть в собственном смысле слова представляет собой организованное насилие одного класса для подавления другого. Эти положения были основой идей Ленина о государстве.

Ленин назойливо, сотни раз повторяет «классы», «классовая борьба», и это ведет к необходимости приводить многие его высказывания по этому вопросу, чтобы показать действительное отношение вождя большевизма к классам и классовой борьбе на различных этапах его деятельности. При этом следует отметить, что анализ рассуждений Ленина о классах и классовой борьбе не создает впечатления, что у основателя советского государства есть обоснованная теория классовой борьбы. Есть лишь слепое следование теории, уже созданной и предложенной до него. Есть многочисленные общие рассуждения, вымыслы об одном из главных мифов большевизма – идее классовой борьбы. Теория – не амплуа Ленина.

Для марксизма-ленинизма классовая борьба – это та пружина, которая приводит в движение человеческую историю. В эту идею Ленин поверил на всю жизнь и использовал ее больше, чем кто-либо, в доктрине государства. Он не задумывался при этом над признанием Маркса, что ему не принадлежит заслуга открытия классов. В письме Вейдемейру 5 марта 1852 г. Маркс откровенно заявлял, что буржуазные историки до него не только изложили идею классов, но и историческое развитие их борьбы. К таким историкам относятся Гизо, Тьери, Минье и др. Один из них – Гизо – писал, что борьба классов – это не теория и не гипотеза, а простой факт, и нет никакой заслуги за теми, которые этот факт видят. Поэтому его смешно отрицать. Но если классы и классовая борьба есть простой факт, то он не требует доказательств. Именно так считал Ленин, так считали большевики. Он отказывался признать, что кроме борьбы классов существует их солидарность, без которой невозможно существование общества вообще. Диалектика существовала для Ленина лишь для доказательства его откровений. Он не задумывался над тем, что закон диалектики об единстве и борьбе противоположностей означал, применительно к пониманию классов, как их борьбу, так и единство, сотрудничество, гармонию.

Ленин полагал, что борьба классов движет всю человеческую историю, определяет собой структуру и функционирование государства, гипертрофировал ее значение. Конечно, классы и классовая борьба имеют немалое значение в жизни общества. Это понимали уже древ-

С. 48

ние мыслители. Но какое же место в действительности у классовой борьбы в истории? Определяет ли она все и вся?

Взять хотя бы самые последние века. Франция воевала с Россией в XIX веке. Но это значит, что воевало одно государство, состоящее из свободных рабочих, крестьян, аристократии, буржуазии с другим государством, состоящим из помещиков, свободных рабочих, крепостных крестьян и др. Это была война не противоположных классов, а различных государств, состоящих из различных классов, за господство, за удовлетворение экономических потребностей, за независимость (объединившая в России все классы). Первая и вторая мировые войны велись государствами, в которых воевали не противоположные, а одинаковые (с точки зрения ленинизма) классы. Это были войны совершенно иного рода, не имеющие никакого отношения к классовой борьбе. В большевистском государстве Ленина уничтожали не только бывших помещиков и капиталистов, но и интеллигенцию, священников, крестьян и рабочих. И делало это так называемое рабоче-крестьянское государство. «Социалистическое общенародное» государство расстреливало рабочих в Новочеркасске, а в годы гражданской войны всюду, откуда исходила угроза советской власти, и просто в порядке мести. В истории было множество войн, в которых различные классы шли рядом, чтобы отразить общего внешнего врага. Значит, был общий внеклассовый интерес, скрепляющий различные классы для достижения общей цели. Эта истина, этот простой факт отвергался Лениным, а всех тех, кто полагал, что история есть не только борьба классов, но и их сотрудничество, считал оппортунистами, ревизионистами, врагами.

Уже в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» в 1894 г. Ленин утверждал, и не без основания, что учение о классах – центр тяжести всех марксовых воззрений. И это был центр всего миропонимания Ленина, «углубившего» идею классовой борьбы мифом о доведении ее до диктатуры «пролетариата». Главный признак, по которому Ленин оценивал различные социальные учения, – это признак классовости. Он считал, что люди всегда будут глупыми жертвами самообмана и обмана в политике до тех пор, «пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов» (23, 47). В статье «Мелкобуржуазный и пролетарский социализм» (1905 г.) Ленин утверждал, что вне борьбы классов социализм есть наивное мечтание и пустая фраза. Даже неизбежность ревизионизма, писал он в статье «Марксизм и ревизионизм» (апрель 1908 г.), обусловлена его классовой природой.

Неопределенность в понимании классов и классовой борьбы приводила Ленина к противоречивым высказываниям. В целом он считал

С. 49

русское общество и государство конца XIX – начала XX вв. самодержавными. В то же время он в 1894 г. утверждал, что «социал-демократическое решение вопроса основывается ...на том взгляде, что русские экономические порядки представляются буржуазным обществом, из которого может быть только один выход, необходимо вытекающий из самой сущности буржуазного строя, – именно классовая борьба пролетариата против буржуазии» (1,159). Здесь же Ленин утверждал (это в 1894 г.!), что с точки зрения классового характера русское государство представляло собой не что иное, как орган господства буржуазии, что русское общество – это капиталистическое общество, и потому единственный выход – это классовая борьба пролетариата против буржуазии (см. там же, 199–200).

Даже подход к оценке событий, по Ленину, должен быть классовым. Материализм, утверждал Ленин в работе «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве (отражение марксизма в буржуазной литературе)», написанной в конце 1894 – начале 1895 гг., включает в себя партийность, обязывая при любой оценке событий открыто и прямо становиться на точку зрения определенного класса. Поэтому задачу Ленин видел в том, чтобы во всем вскрывать классовые противоречия. Да и вся деятельность партии, по Ленину, должна состоять в содействии классовой борьбе пролетариата, о чем он писал в июне-июле 1896 г. в работе «Проект и объяснение программы социал-демократической партии». Более того, задачу социал-демократов Ленин видел в том, чтобы руководить классовой борьбой пролетариата, организовывать эту классовую борьбу и указывать ее конечную цель.

В статье «Наша программа» (написана не ранее октября 1899 г.) Ленин заявлял, что задача социал-демократии не в сочинении планов переустройства общества, не в проповеди капиталистам об улучшении положения рабочих, не в устройстве заговоров, а в организации классовой борьбы пролетариата и руководстве этой борьбой, конечной целью которой является завоевание пролетариатом политической власти и организация социалистического общества (4, 182–183). В другой статье – «Наша ближайшая задача» (написана не ранее октября 1899 г.) – Ленин отмечал: «Только тогда, когда отдельный рабочий сознает себя членом всего рабочего класса, когда в своей ежедневной... борьбе с отдельными хозяевами... он видит борьбу против всей буржуазии и против всего правительства, только тогда его борьба становится классовой борьбой» (4, 44–45, 188).

Социал-демократия, говорил Ленин в работе «Аграрная программа русской социал-демократии» (февраль – первая половина марта 1902 г.), защищает интересы наемных рабочих, движение которых есть единственно революционное движение. Но «по отношению к крестьянству, – продолжал Ленин, – мы вовсе не берем на себя защи-

С. 50

ты его интересов, как класса мелких землевладельцев...» (6,310). Одной из догм «Манифеста Коммунистической партии» было утверждение, что крестьяне представляют собой реакционный класс. Эту догму использовал Ленин, считавший, что поскольку крестьянин, даже мелкий, является собственником, то он относится к «врагам» пролетариата. С самого начала публицистической деятельности Ленин проявлял явное недоверие к крестьянству. И это недоверие к крестьянству, к его различным социальным слоям, сказалось на политике большевиков, когда они пришли к власти в октябре 1917 г. В той же работе Ленин утверждал, что все классы современного общества, кроме пролетариата, стоят за сохранение основ существующего экономического строя (значит, социал-демократия защищает интересы вовсе не большинства) и что «класс мелких производителей, и мелких земледельцев (не землевладельцев. – Э.Р.) в том числе, в своей борьбе против буржуазии является реакционным классом...» (6, 310). В другом месте Ленин писал, что крестьянин в Европе, добившись свободы и частички земли, стал реакционером. Таковы противоречивые суждения Ленина о классе крестьян.

При этом, в той же работе «Аграрная программа русской социал-демократии», Ленин считал главной ближайшей целью земельной политики социал-демократии – расчистить дорогу для свободного развития классовой борьбы в деревне, считая, что это будет способствовать конечной цели всемирной социал-демократии – завоеванию политической власти рабочим классом. По Ленину, крестьянство оказывалось классом, который только и используется для осуществления целей социал-демократии.

Но Ленин так и не конкретизировал долгое время понимания им классов и классовой борьбы. В работе «Вульгарный социализм и народничество» он пытался определить различие между классами. «Основной признак, – писал Ленин, – различия между классами – их место в общественном производстве, а следовательно, их отношение к средствам производства. Присвоение той или другой части общественных средств производства и обращение их на частное хозяйство, на хозяйство для продажи продукта – вот основное отличие одного класса современного общества (буржуазии) от пролетариата, который лишен средств производства и продает свою рабочую силу» (7, 44 – 45). Но подобное различие и понимание «класса» оставляет за пределами классов огромные социальные группы людей: чиновников, врачей, инженеров, учителей, менеджеров, офицеров и др. И впоследствии Ленин не конкретизирует понятие «класс». Он не был теоретиком, и это мешало ему самому ясно представить понятие «класс». В работе «К деревенской бедноте» (первая половина марта 1903 г.) Ленин писал: «Что такое классовая борьба! Это – борьба одной части народа против другой, борьба массы бесправных, угнетенных и трудящихся



С. 51

против привилегированных, угнетателей и тунеядцев, борьба наемных рабочих или пролетариев против собственников или буржуазии» (7, 193–194). И здесь речь идет только о двух общественных классах. Видимо, Ленин тут относит крестьянство к буржуазии, подчеркивая, что «пролетариат враждебен всякой буржуазии». Но это определяет еще и еще раз отношение Ленина к крестьянству – мысль о враждебности пролетариату всякой буржуазии, в том числе и крестьянской.

Итак, никакой ясности в понимании Лениным классов и классовой борьбы нет, хотя это его главное идейное детище вообще и в идеологии государства в особенности. Он лишь повторяет зады марксизма, его догмы по этому вопросу, суждения о том, что теория Маркса связала в одно неразрывное целое теорию и практику классовой борьбы, что вопрос о классовой борьбе – один из основных вопросов марксизма. Вслед за Марксом и Энгельсом, в работе «О либеральном и марксистском понятии классовой борьбы» Ленин писал, что всякая классовая борьба есть борьба политическая и что «марксизм признает классовую борьбу вполне развитой, «общенациональной» лишь тогда, когда она не только охватывает политику, но и в политике берет самое существенное: устройство государственной власти» (23, 239). Он повторяет малозначащие слова о том, что теория Маркса – это лишь теория развития капитализма и классовой борьбы наемных рабочих с буржуазией (25, 327), что марксизм дал теорию классовой борьбы и что источником противоположных стремлений классов является различие в их положении и жизни (26, 58). Заслуживает внимания мысль Ленина, что «самым цельным, полным и оформленным выражением политической борьбы классов является борьба партий» (12, 137). Уже в 1905 г, когда была написана процитированная статья «Социалистическая партия и беспартийная революционность», Ленин считал большевистскую партию становым хребтом классовой борьбы пролетариата, предвидел, что именно партия будет руководящей силой в борьбе рабочего класса и в крайнем выражении этой борьбы – диктатуре «пролетариата».

Даже мысли о неклассовой политике и неклассовом социализме Ленин считал опасными и в корне ошибочными. Того, кто поступает таким образом, писал он в работе «Исторические судьбы учения Карла Маркса» (1 марта 1913 г.), надо посадить в клетку и показывать рядом с австралийским кенгуру. Даже понятие «социализм» он отождествлял с классовой борьбой пролетариата. Именно классовую борьбу Ленин считал основой основ марксистского учения. Гениальность Маркса он видел в выводе последнего о классовой борьбе. В работе «Три источника и три составных части марксизма» (март 1913 г.) Ленин писал: «Сторонники реформы и улучшений всегда будут одурачиваемы защитниками старого, пока не поймут, что всякое старое учреждение, как бы дико и гнило оно ни казалось, держится силами тех или



С. 52

иных господствующих классов» (23, 47). Поэтому Ленин протестует против идеи сотрудничества классов. В статье «Крах II Интернационала» (вторая половина мая – первая половина июня 1915 г.) Ленин убеждал, что «главное в оппортунизме есть идея сотрудничества классов. Война доводит до конца эту идею, присоединяя притом к обычным факторам и стимулам ее целый ряд экстраординарных, принуждая обывательскую и раздробленную массу к сотрудничеству с буржуазией...» (26, 247–248). По Ленину, выход из классового общества лежит через борьбу классов, и никакая политическая свобода не устраняет классовой борьбы.

Незадолго до октября 1917 г. в статье «Из дневника публициста», опубликованной 11 сентября (29 августа) 1917 г., Ленин обращал внимание на то, что Маркс и его последователи не знают путь к социализму во всей его конкретности. Иное мнение он считал вздором. «Мы знаем, какие классовые силы ведут по нему, а конкретно, практически, это покажет лишь опыт миллионов, когда они возьмутся за дело» (34, 116). Такими классовыми силами Ленин считал, прежде всего, пролетариат и тех, кого он относил к союзникам рабочего класса (по-разному, на различных этапах гражданской войны и в зависимости от того, к кому он обращался в своих документах: речах, выступлениях, статьях и т.п.). \^

Вождь большевизма считал, что, заменив частную собственность на средства производства и обращения собственностью общественной, введя планомерную организацию общественно-производительного процесса для обеспечения благосостояния и всестороннего развития всех членов общества, «социальная революция пролетариата уничтожит деление общества на классы и тем освободит все угнетенное человечество, так как положит конец всем видам эксплуатации одной части общества другою» (38, 86). Об этом Ленин писал в черновом наброске проекта программы РКП 23 февраля 1919 г. Ленин вновь повторяет мысль об уничтожении деления общества на классы, противоречащую марксовой идее постепенного отмирания классов на высшей фазе коммунизма. Это противоречие взглядам своих учителей Ленин затем допустит много раз. При этом Ленин упор делает на то, что пришедший к власти взамен старого класса новый класс может удержаться у кормила правления только в бешеной борьбе с другими классами. Мысль об обострении классовой борьбы в процессе строительства нового, социалистического общества принадлежит не Сталину, который придал ей четкую формулировку, а Ленину в его многочисленных работах и выступлениях. Так, в докладе Центрального Комитета 29 марта 1920 г. IX съезду РКП(б) вождь большевиков говорил, что новый класс, взявший в руки государственную власть, удержит ее и победит до конца, если сумеет привести к уничтожению классов вообще. «Мы, – говорил Ленин в речи на III Всероссийском съезде профессиональных



С. 53

союзов 7 апреля 1920 г., – ведем классовую борьбу, и наша цель – уничтожить классы. Пока остаются рабочие и крестьяне, до тех пор социализм остается неосуществленным» (40, 304). В другой речи, на Всероссийском съезде транспортных рабочих 27 марта 1921 г., Ленин повторил эту мысль, сказав, что поскольку социализм означает уничтожение классов, до тех пор, пока остаются различные классы, не может быть полного социализма.

Ленин в докладе о единстве партии и анархо-синдикалистском уклоне 16 марта 1921 г. говорил: «Мысли, речи и предположения об исчезновении классов до коммунизма Маркс и Энгельс высмеивали беспощадно и говорили, что только коммунизм есть уничтожение классов» (43, 99). Таким образом, об уничтожении классов говорится в одних случаях, когда имеется в виду социализм, и в других случаях, когда прямо говорится о его высшей фазе – о коммунизме. В выступлениях Ленина нет элементарной четкости, когда речь идет о двух ступенях одного общественного строя. И, наконец, Ленин, говоря о борьбе внутри итальянской социалистической партии, 11 декабря 1920 г. отмечал: «...Лозунгами нашей эпохи неизбежно являются и должны быть: уничтожение классов; диктатура пролетариата для осуществления этой цели; беспощадное разоблачение мелкобуржуазных демократических предрассудков насчет свободы и равенства, беспощадная борьба с этими предрассудками. Кто не понял этого, тот ничего не понял в вопросах о диктатуре пролетариата, о Советской власти, о коренных основах Коммунистического Интернационала.

Пока не уничтожены классы, всякие разговоры о свободе и равенстве вообще являются самообманом или обманом рабочих, а также всех трудящихся и эксплуатируемых капиталом, являются, во всяком случае, защитой интересов буржуазии» (41, 425). Ленина волнует классовый подход. Он, по мнению Ленина, должен лежать в основе анализа всех исторических явлений. В статье «За деревьями не видят леса», опубликованной 1 сентября (19 августа) 1917 г., Ленин писал, что каждый, кто хотя бы чему-либо научился из истории или из учения марксизма, должен признать, что во главу угла политического анализа следует поставить вопрос о классах – о революции какого класса или классов идет речь? О контрреволюции какого класса?

Но чтобы поставить вопрос о классах или подойти к политическому анализу с классовых позиций, надо, по крайней мере, иметь четкое представление о том, что такое классы, что означает это понятие. У Маркса и Энгельса ясного определения этого понятия нет. Нет его и у Ленина, если не считать схематического определения классов, данного попутно, а не в специальном анализе этого ключевого понятия в марксизме и, особенно, в ленинизме.

Так, в статье «Великий почин» (о героизме рабочих в тылу. По поводу «коммунистических субботников») Ленин писал: «Классами на-



С. 54

зываются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства» (39,15). Это определение классов в качестве критерия имеет отношение различных больших групп людей к исторически определенной системе общественного производства. Это – критерий экономический. Но экономическим является и критерий разделения больших групп людей по профессиям. Какой же из них предпочтительней? Об этом Ленин не говорит. А если малые группы людей различаются по их месту в системе общественного производства? И это различие не берется в расчет автором приведенного определения классов. Не принимаются во внимание и различие больших групп людей по их религиозным воззрениям, по национальному признаку и т.п. В результате ленинское определение понятия «классы» крайне расплывчато, аморфно и не отвечает принципам научного анализа. Да и нет такового в определении понятия класса у Ленина, хотя он многократно пытается отделаться общими, малозначащими словами при определении понятия «класс».

В речи на III Всероссийском съезде Российского коммунистического союза молодежи «Задачи союзов молодежи» Ленин говорил: «А что такое классы вообще? Это то, что позволяет одной части общества присваивать себе труд другого» (41, 310). Здесь речь даже не идет о группах людей (больших или малых), а о том, «что позволяет одной части общества присваивать себе труд другого». Это определение настолько туманно, что не выдерживает никакой критики. В другом месте, в заключительной речи при закрытии VII Всероссийского съезда Советов 9 декабря 1919 г. Ленин говорил: «...Классы – это такие группы, из которых одна может жить трудом другой; одна присваивает себе труд другой» (39, 433). Но главари шайки разбойников тоже присваивают себе «труд» рядовых членов этой шайки, капитан пиратского корабля забирает себе львиную долю награбленного его корсарами. По Ленину и получается, что главари шайки разбойников принадлежат к одному классу, а рядовые разбойники – к другому.

Аналогично определение понятия «политика», когда одно неизвестное определяется через другое неизвестное. В речи на Всероссийском совещании политпросветов губернских и уездных отделов народного образования 3 ноября 1920 г. Ленин говорил: «Политика – это борьба между классами, политика – это отношения пролетариата, борющегося за освобождение против всемирной буржуазии» (41, 406).



С. 55

Сразу бросается в глаза крайне узкое определение понятия «политика». Сначала – это борьба между классами, а потом отношения пролетариата к всемирной буржуазии. Несколько шире определяется понятие «политика» в докладе о замене разверстки натуральным налогом 15 марта 1921 г. на X съезде РКП(б). Здесь Ленин говорит о том, что политика есть вообще отношения между классами. В другом месте («Еще раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина») Ленин определяет политику через экономику. «Политика, – говорится здесь, – есть концентрированное выражение экономики... вопрос стоит (и, по-марксистски, может стоять) лишь так: без правильного политического подхода к делу данный класс не удержит своего господства, а следовательно, не сможет решить и своей производственной задачи» (42, 278, 279). Хотя здесь и говорится, что политика есть концентрированное выражение экономики, Ленин возвращается при определении понятия «политика» к термину «класс». Неопределенное понятие у Ленина «класс» служит ему для обоснования неизбежности классового противоборства, борьбы между классами.

Борьба классов – один из важнейших мифов большевизма. В нем – оправдание политики тоталитарного государства, оправдание беспредельного насилия и террора. Насилие признавалось, как и террор, нормой революционного процесса. Это было мировоззренческой установкой Ленина. Социалистическая революция оказалась зверски кровожадной, готовой проглотить любого, оказавшегося на ее пути. И Ленин утверждает в проекте тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики (написано 30 декабря 1921 г. – 4 января 1922 г.): «Пока существуют классы, неизбежна классовая борьба» (44, 343). Иными словами, классовая борьба – это закономерность, по Ленину, исторического процесса. На нее поэтому, согласно большевистской доктрине, можно списать все: моря крови, безбрежное насилие, террор против различных социальных слоев, всевозможные зверства, расправы с безвинными заложниками и т.д. Эта классовая борьба охватывает все сферы общественной жизни: образование, медицину, культуру, идеологию, экономику, нравственность, политику и т.д. Она вторгается всюду, политизируя все виды общественных отношений. В письме А. Г. Шляпникову 31 октября 1914 г. Ленин писал: «А мы и на военной почве – должны остаться революционерами. И в войске проповедовать классовую борьбу». Вместо «гуманности», к которой на словах порой призывали большевики, с самого начала октябрьского переворота действовала ориентация на дальнейшее усиление и обострение классовой борьбы, включая все ее формы.

Отмечая, что социализм есть уничтожение классов, Ленин в работе «Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата», написанной 30 октября 1919г., продолжает: «Диктатура пролетариата сделала



С. 56

для этого уничтожения все, что могла. Но сразу уничтожить классы нельзя.

И классы остались и останутся в течение эпохи диктатуры пролетариата. Диктатура будет ненужна, когда исчезнут классы. Они не исчезнут без диктатуры пролетариата» (39, 279). Мы уже встречались с ленинскими суждениями о том, что диктатура «пролетариата» является средством для уничтожения «эксплуататорских» классов. Здесь же, как и в ряде иных работ, Ленин отходит от своих прежних высказываний и утверждает, что диктатура пролетариата сохраняется до полного уничтожения классов, т.е. до полной победы коммунизма, когда, с точки зрения марксизма-ленинизма, отомрут неантагонистические классы – пролетариат и крестьянство. Вот почему, говорит Ленин, нельзя ни на минуту забывать о классовой борьбе. В заключительном слове по докладу Всероссийского Центрального исполнительного комитета и Совета народных комиссаров о внешней и внутренней политике 23 декабря 1920 г. Ленин говорил: «Забыть классовую борьбу, которая кипит во всем мире, – значит невольно помочь империалистам всего мира против борющегося пролетариата. Лозунгом наших врагов является вооружение народа, а мы стоим на базе классового вооружения, на ней мы побеждали и на ней будем побеждать всегда» (42, 174). Даже вооружение должно носить классовый характер. И в этом также проявлялся милитаристский и агрессивный характер диктатуры «пролетариата». \

В соответствии с этим в письме к рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком 24 августа 1919 г. Ленин писал, что диктатура «пролетариата» означает: рабочее государство подавит без колебания помещиков и капиталистов, всех тех, кого оно считает изменниками и предателями, помогающими угнетателям. «Рабочее государство – беспощадный враг помещика и капиталиста, спекулянта и мошенника, враг частной собственности на землю и на капитал, враг власти денег.

Рабочее государство – единственный верный друг и помощник трудящихся и крестьянства. Никаких колебаний в сторону капитала, союз трудящихся в борьбе с ним, рабоче-крестьянская власть, Советская власть – вот что значит на деле «диктатура рабочего класса»« (39, 158). Но примерно в то же время Ленин писал о крестьянах как о спекулянтах, стремящихся к частной собственности на землю. И получалось, что если крестьяне – спекулянты (или полуспекулянты, как выражался Ленин), то, следовательно, рабочее государство – враг крестьянства, враг частных собственников и, в конечном счете, враг абсолютного большинства населения. Если к тому же учесть, что «рабочее» государство – это авангард «пролетариата», то к его врагам, по Ленину, следовало бы отнести и большую часть рабочих, которые колебались в вопросе признания частной собственности. Таким образом получалось в соотношении классов, что «рабочее» государство выступа-

С. 57

ло против всех классов, за исключением авангарда пролетариата, его «передовой» .части.

По Ленину, диктатура «пролетариата», как говорилось, не прекращает классовой борьбы. Наоборот, после взятия власти «пролетариатом» классовая борьба не только сохраняется. Она усиливается и доходит до своего апогея. Однако изменяются формы классовой борьбы пролетариата. В работе «О диктатуре пролетариата», написанной в сентябре – октябре 1919 года, Ленин отмечал, что в условиях диктатуры «пролетариата» формы классовой борьбы пролетариата не могут быть прежними. Они претерпевают изменения. Он пишет о пяти новых (главнейших) задачах и соответственно новых формах классовой борьбы пролетариата.

1. Подавление сопротивления эксплуататоров... Отсюда:

Особая (высшая) ожесточенность классовой борьбы...

2. Гражданская война...

3. «Нейтрализация» мелкой буржуазии, особенно крестьянства...

4. «Использование» буржуазии. «Спецы»...

5. Воспитание новой дисциплины (39, 262–263, 264).

Необходимо учесть, что подавление сопротивления эксплуататоров (с точки зрения Ленина надо было бы сказать «бывших») Ленин рассматривает как особую и высшую ожесточенность классовой борьбы. Приведенное положение подтверждает нашу мысль о том, что именно Ленин был автором концепции об обострении и усилении классовой борьбы в период диктатуры «пролетариата» (строительства социализма), а Сталин лишь придал этому положению жесткую формулировку. Во-вторых, из приведенного положения следовало, что гражданская война имманентна диктатуре «пролетариата». В связи с этим отпадают ленинские высказывания о том, что гражданскую войну развязали остатки свергнутых классов. В-третьих, Ленин четко относит все крестьянство к мелкой буржуазии и, следовательно, объявляет его фактическим врагом рабочего государства. В-четвертых, использование буржуазии и «спецов» на деле означало взятие в качестве заложников семей буржуазии, семей офицеров, генералов, технической и иной интеллигенции и угрозу расправы с ними и террора против сотен тысяч ни в чем не повинных людей, в первую очередь женщин и детей. Наконец, в-пятых, воспитание новой дисциплины означало, по Ленину (в дальнейшем будут приведены его соответствующие высказывания), не что иное, как воспитание палочной дисциплины по отношению к абсолютному большинству, в том числе и к рабо-



С. 58

чему классу, воспитание новой дисциплины под угрозой массового террора и репрессий.

Что же это за дисциплина, которую надо устанавливать с помощью драконовских мер по отношению к рабочим и крестьянам? А именно об этом говорится в резолюции о войне и мире, принятой седьмым экстренным съездом РКП(б) 8 марта 1918 г. В ней Ленин писал: «...Съезд заявляет, что первейшей и основной задачей и нашей партии, и всего авангарда сознательного пролетариата, и Советской власти съезд признает принятие самых энергичных, беспощадно решительных и драконовских мер для повышения самодисциплины и дисциплины рабочих и крестьян России...» (36, 35). Ленин в статье «Очередные задачи Советской власти» требует создания жесткой дисциплины, контроля за мерой труда, его интенсивности, введения специальных промышленных судов для определения меры труда, для привлечения к ответственности любого злостного нарушителя этой меры. Он требует беспощадной кары для нарушителей трудовой дисциплины, которых рассматривает как виновных в голоде и безработице (см. 36, 197). Нарушение трудовой дисциплины он называет уголовным преступлением (36. 213). Но драконовских, беспощадных мер Ленину казалось мало. И он в тезисах по текущему моменту, написанных 26 мая 1918 г., настаивает на том, чтобы «ввести расстрел за недисциплину» (36, 374). Такого не знало никакое самое репрессивное законодательство. Расстрел только за недисциплину! Ясно, что относится это, прежде всего, к рабочим и служащим, особенно рабочим, которые якобы осуществляют государственную власть. Даже здесь Ленин не удержался от произнесения такого дорогого и любимого им слова: «расстрел». Вот каковы новые формы классовой борьбы при диктатуре «пролетариата».

И здесь хочется привести одно любопытное высказывание Ленина в его «Заметках публициста». Ленин писал, что человек «искренне» объявивший себя коммунистом, который фактически, на деле вместо неуклонно решительной, беззаветно смелой и геройской политики (а только такая политика соответствует признанию диктатуры пролетариата) малодушничает и колеблется, такой человек своей нерешительностью, бесхарактерностью, своими колебаниями совершает такую же измену, как и непосредственный предатель. Вот до чего договаривается вождь большевизма. Колеблющийся, слабохарактерный человек, по его словам, совершает «такую же измену, как и непосредственный предатель». Эти слова Ленин завершает глубокомысленной фразой: «В личном смысле разница между предателем по слабости и предателем по умыслу и расчету очень велика; в политическом отношении этой разницы нет, ибо политика – это фактическая судьба миллионов людей, а эта судьба не меняется от того, преданы ли миллионы рабочих и бедных крестьян предателями по слабости или предателями из корысти» (40, 131–132). Не вдаваясь в существо ленинского умозаключе-



С. 59

ния, которое не представляется нам логичным и обоснованным, заметим только, что приведенное положение Ленина должно быть отнесено к нему самому. В политическом плане не имело значения уничтожение миллионов, геноцид народа, террор, репрессии по убеждению или по черте характера Ленина. Но приходится признать, что государственный терроризм, организованный верхушкой партии большевиков и лично Лениным, был обоснован в общем виде еще до октября 1917 года, а теоретически и практически оправдан после октября и приводился в движение по ленинской схеме классовой борьбы.

Ленин хорошо понимал, что пропагандируемая им борьба классов имеет множество аспектов, в том числе внутренний и внешний. И в то время, когда на полях Европы развертывалась первая мировая война, он считал, что классовая борьба даже в период войны более важное дело, нежели борьба с внешним врагом. Ленин писал («Благодарность князю Г.Е. Львову» в августе 1917 г.): «Внутренняя классовая борьба даже во время войны гораздо важнее, чем борьба с внешним врагом – какой только дикой брани ни изрыгали на большевиков представители крупной и мелкой буржуазии за признание этой истины!» (34, 19). Классовая борьба внутри общества и государства, пожирающая, словно раковая болезнь, клетки собственного организма, для Ленина превыше всего. С этой точки зрения он и оценивал Учредительное собрание. В статье «О конституционных иллюзиях», написанной 26 июля (8 августа) 1917 г., он подчеркивал: «У большевиков центр тяжести переносился на классовую борьбу: если Советы победят, Учредительное собрание будет обеспечено, если нет, оно не обеспечено...

...Вопрос об Учредительном собрании подчинен вопросу о ходе и исходе классовой борьбы между буржуазией и пролетариатом» (34,36, 37). Фактически даже при победе Советов Учредительное собрание не было обеспечено именно потому, что вопрос о нем ленинцы подчинили ходу и исходу борьбы большевиков с другими партиями. В тезисах об Учредительном собрании, написанных в декабре 1917 г., Ленин продолжает эту мысль: «...Всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формально-юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учета классовой борьбы и гражданской войны, является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии» (35, 166). И вновь Ленин обращается к мысли об обострении и усилении классовой борьбы. В тезисах ко II конгрессу Коммунистического Интернационала Ленин подчеркивал: «6. Завоевание политической власти пролетариатом не прекращает классовой борьбы его против буржуазии, а, напротив, делает эту борьбу особенно широкой, острой, беспощадной» (41, 189). Яснее сказать невозможно. После завоевания власти пролетариатом классовая борьба становится более острой, широкой, беспощадной. Этими словами Ленин как бы дополнял ранее сформулирован-



С. 60

ные положения о классовой борьбе, положения, которые изложены в труде «Государство и революция» и в ряде иных работ, статей, писем. Так, еще 17 октября 1914 г., в письме А.Г. Шляпникову Ленин писал: «Лозунг мира, по-моему, неправилен в данный момент. Это – обывательский, поповский лозунг. Пролетарский лозунг должен быть: гражданская война» (49, 15). Здесь, во-первых, имеет место ясное свидетельство того, что для Ленина мир не был требованием во имя общечеловеческих интересов – он также подчинен классовой борьбе. Во-вторых, Ленин до предела обнажает отношение большевиков к гражданской войне. Не мир, а классовая борьба, доведенная до наибольшего напряжения, до гражданской войны,– вот лозунг «пролетариата». Значит, гражданская война вытекает из самого мировоззрения Ленина, большевиков, которые и несут ответственность за ее развязывание.

Кстати, попутно отметим, что Ленин не раз называл октябрьские события 1917 г. не революцией, а переворотом. Так, в докладе на заседании ВЦИК 24 февраля 1918 г. Ленин говорил: «Конечно, приятно и легко бывает говорить рабочим, крестьянам и солдатам, приятно и легко бывало наблюдать, как после октябрьского переворота революция шла вперед...» (35, 377). Если бы это было сказано раз – речь могла бы идти об оговорке, но это, как отмечалось, повторялось Лениным несколько раз. Не означает ли это, что сам Ленин считал октябрьские события 1917 г. переворотом. Ведь переворот есть, по Ленину, тоже одна из форм классовой борьбы.

Важной марксистской догмой, связанной с мифом о диктатуре «пролетариата», была догма «Манифеста Коммунистической партии» о постоянно происходящей внутри существующего общества более или менее прикрытой гражданской войны до того момента, когда она превращается в открытую революцию. Тогда пролетариат и основывает свое политическое господство посредством насильственного ниспровержения класса буржуазии.

Идея классового насилия, замешанного на гражданской войне, оказалась очень близкой Ленину. Не случайно он множество раз заявлял, что гражданская война – неизбежный спутник социалистической революции, что это особая форма классовой борьбы. Он так и не понял, что гражданская война есть подлинная трагедия народа, не нашедшего менее кровопролитных способов преодоления своих внутренних конфликтов, заплатившего страшную цену за свой кровавый выбор, за мясорубку классовой бойни – классовой гражданской войны. Ленину был дорог лозунг «Манифеста» о ближайшей цели коммунистов, заключающейся в ниспровержении господства буржуазии и завоевании политической власти пролетариатом, который не имеет отечества и лишь с завоеванием политического господства поднимается до положения национального класса. А сама по себе гражданская война и цена за эту форму классовой борьбы для него значения не имели.

С. 61

Ленин уделял вопросу соотношения классовой борьбы и гражданской войны особое внимание. В статье «Партизанская война» (30 сентября 1906 г.) Ленин подчеркивал, что марксисты стоят на почве классовой борьбы, а не социального мира. В известные периоды классовая борьба, считал он, превращается в гражданскую войну, и тогда марксизм отстаивает ее необходимость. Ленин считал, что всякое моральное осуждение гражданской войны недопустимо с марксистской точки зрения. Поэтому ничего не стоят утверждения, что большевики не развязывали гражданскую войну в России. Эту войну развязали именно они, захватив государственную власть. Именно Ленин и большевики задолго до октября 1917г. всячески подготовляли ее. В статье «Уроки Коммуны» (23 марта 1908 г.) Ленин писал, что «социал-демократия упорной и планомерной работой воспитала массы до высших форм борьбы – массовых выступлений и гражданской вооруженной войны» (16,453). В этой же статье он отмечал, что бывают такие моменты, когда пролетарские интересы требуют беспощадного истребления врагов в открытых боевых схватках, в гражданской войне. При всех условиях Ленин считал необходимым выдвигать для пролетариата лозунг «гражданской войны». У него наряду с апологией классовой борьбы развертывается и апология гражданской войны. И в статье «Положение и задачи Социалистического Интернационала» Ленин провозгласил: «Долой поповски-сентиментальные и глупенькие воздыхания о «мире во что бы то ни стало»! Поднимем знамя гражданской войны!» (26, 41). В статье «Социализм и война» (июль – август 1915 г.) Ленин не просто проводит связь между борьбой классов и гражданской войной, но и говорит о признании ее законности, прогрессивности и необходимости. Он подчеркивал, что гражданская война есть война класса угнетенного против класса угнетающего, рабов против рабовладельцев, крепостных крестьян против помещиков и пролетариата против буржуазии (26, 311).

В ходе социалистической революции, утверждал Ленин в работе «О лозунге Соединенных Штатов Европы» (23 августа 1915 г.), неизбежны политические революции. Социалистическую революцию, писал Ленин, «нельзя рассматривать, как один акт, а следует рассматривать, как эпоху бурных политических и экономических потрясений, самой обостренной классовой борьбы, гражданской войны, революций и контрреволюций» (26, 352). Мысль о необходимости гражданской войны повторяется Лениным неоднократно. В работе «О брошюре Юниуса» (июль 1916 г.) он подчеркивал, что гражданская война против буржуазии есть также один из видов классовой борьбы. Только этот вид классовой борьбы избавил бы, по его словам, всю Европу, а не отдельные страны от опасности нашествия. Поэтому, с точки зрения Ленина, гражданская война предпочтительнее всякой иной войны, причем глобальной, в масштабе всей Европы. Ленин писал в статье

С. 62

«Военная программа пролетарской революции» (сентябрь 1916 г.), что социалисты, оставаясь социалистами, не могут быть против всякой войны. Они, утверждал Ленин, никогда не были, и не будут противниками войн революционных. Признание необходимости гражданской войны должно отличать, писал он в другом месте той же статьи, марксиста от либерала. Тот кто признает классовую борьбу, тот не может не признать гражданскую войну, которая во всяком классовом обществе представляет собой, как утверждал Ленин, неизбежно продолжение, развитие и обострение классовой борьбы (30, 133). Поэтому, писал Ленин в работе «О лозунге «разоружения» (октябрь 1916 г.), в борьбе пролетариата против буржуазии за социализм гражданские войны рабочего класса неизбежны. Ленин даже специально выделял буржуазные и реакционные страны, против которых возможны войны победившего «пролетариата» в одной стране. Ленин, таким образом, оправдывает агрессивные войны победившего «пролетариата» против других стран. Как видно, речь идет не об отдельных высказываниях, а о системе взглядов на оправданность, фактически при всех условиях, которые покажутся большевикам достаточными для достижения их целей, гражданских, «революционных» войн. И все это говорилось задолго до октябрьского переворота, когда и речи не было о сопротивлении буржуазии. Ленин уже тогда подготавливал идеологически массы к восприятию необходимости гражданской войны.

Из классового общества, по Ленину, нет иного выхода, кроме классовой борьбы, а это означает, уже в частности, возможность и неизбежность гражданской войны. Но вот поворот, поворот на сто восемьдесят градусов, столь характерный для Ленина, когда этого от него требовала «тактика», а на деле беспринципность. В резолюции Центрального Комитета РСДРП(б), принятой 21 апреля (4 мая) 1917 г., он писал: «...Партийные агитаторы и ораторы должны опровергать гнусную ложь газет капиталистов и газет, поддерживающих капиталистов, относительно того, будто мы грозим гражданскою войной. Это – гнусная ложь, ибо. только в данный момент, пока капиталисты и их правительство не могут и не смеют применять насилие над массами, пока масса солдат и рабочих свободно выражает свою волю, свободно выбирает и смещает все власти, – в такой момент наивна, бессмысленна, дика всякая мысль о гражданской войне...» (31, 309).

А в докладе о текущем моменте 24 апреля (7 мая) 1917 г. на седьмой (апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) Ленин предупреждал, что большевики не отрекаются от пропаганды лозунга превращения войны империалистической в войну гражданскую. При определенных условиях, пока Временное правительство не применило насилия, гражданская война превращается для большевистской партии в длительную, мирную и терпеливую классовую программу. Все дело, говорил Ленин, заключается в тактике большевиков, кото-



С. 63

рые выбирают сами момент, когда им начинать и вести гражданскую войну. «Если, – говорил Ленин, – мы говорим о гражданской войне прежде, чем люди поняли ее необходимость, тогда мы, несомненно, впадаем в бланкизм. Мы за гражданскую войну, но только тогда, когда она ведется сознательным классом» (31, 351). И Ленин откровенно здесь же говорил, что большевики должны практически показать, а не только теоретически говорить, что они тогда начнут и поведут революционную войну, когда государственная власть будет в руках пролетариата. Мысль Ленина работала в одном направлении – пролетариат никогда не откажется от революционных войн, которые могут быть необходимыми в «интересах социализма». Идеи классовой борьбы, доведенные до требования развязывания гражданской и революционной войны, вели практически к вмешательству во внутренние дела других государств, вели к обоснованию и оправданию неудержимой агрессии под лозунгами оказания интернациональной помощи.


Выше было приведено высказывание Ленина о гражданской войне как одной из новых форм классовой борьбы в период диктатуры «пролетариата». Эта мысль варьируется большевистским руководителем неоднократно. Еще в работе «Удержат ли большевики государственную власть?» Ленин писал: «Революция есть самая острая, бешеная, отчаянная классовая борьба и гражданская война. Ни одна великая революция в истории не обходилась без гражданской войны» (34, 321). В «Очередных задачах Советской власти» Ленин вновь, теперь уже спустя почти полгода после октябрьских дней 1917 г., подчеркивал, что «всякая великая революция, а социалистическая в особенности, даже если бы не было войны внешней, немыслима без войны внутренней, т.е. гражданской войны, означающей еще большую разруху, чем война внешняя...» (36, 195). Понимая, что гражданская война, влекущая за собой не просто разорение, но и опустошение населения, экономики, одичание людей, забвение норм нравственности, ясно отдавая себе отчет в этом, Ленин сам, охваченный эйфорией от развертывания классовой борьбы, говорит о необходимости гражданской войны, призывая московский пролетариат к организованной борьбе с контрреволюцией (см. речь Ленина на митинге в Симоновском подрайоне 28 июня 1918 г.-36, 470).

На первых порах отношение Ленина к гражданской войне было, как к легкой прогулке. В докладе о ратификации мирного договора 14 марта 1918 г. на IV Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов Ленин отмечал, что после начала гражданской войны силы врагов трудящихся и эксплуатируемых масс, силы противников Советской власти оказались буквально ничтожными. «...Гражданская война, – говорил Ленин, – была сплошным триумфом Советской власти, потому что у противников ее, у эксплуататоров, у помещиков и буржуазии не было никакой, ни политической, ни экономической опоры, и их нападение



С. 64

разбилось» (36,95). А 23 апреля 1918 г. в речи в Московском Совете рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Ленин говорил: «Можно с уверенностью сказать, что гражданская война в основном закончена» (36, 233–234). Трудно даже объяснить такую эйфорию. Теперь мы хорошо знаем, что гражданская война, развязанная большевиками, вовсе не была триумфом советской власти, как это пытается изобразить Ленин. Это была война, принесшая с собой неисчислимые беды народам России, разруху, одичание, дошедшее до озверения, гибель миллионов людей, уничтожение человеческого генофонда. Чтобы говорить так, как это делал Ленин, надо было действительно не видеть человеческие личности, их судьбы в каждом погибшем с одной и другой стороны.

В работе «Пролетарская революция и ренегат Каутский» Ленин недоволен тем, что Каутский обвиняет большевиков в том, что они диктатуру крестьянства выдают за диктатуру «пролетариата». В то же время, продолжает Ленин, Каутский «обвиняет нас в том, что мы вносим гражданскую войну в деревню (мы это считаем своей заслугой), что мы посылаем в деревни отряды вооруженных рабочих, которые открыто провозглашают, что осуществляют ''диктатуру пролетариата и беднейшего крестьянства...» (37, 310). Как видно, развязывание гражданской войны в деревне Ленин вменяет в заслугу большевикам. Чего же стоят его рассуждения о том, что инициаторами гражданской войны были остатки разгромленных эксплуататорских классов.

Ленин в письме к американским рабочим 20 августа 1918 г. оправдывает все меры насилия, в том числе и массовый террор, именно гражданской войной. Он писал, что классовая борьба в эпоху революций всегда неминуемо и неизбежно принимала во всех странах форму гражданской войны. А гражданская война не может обойтись без самых тяжелых разрушений, без террора, без различных ограничений формальной демократии в интересах войны. Более того, Ленин утверждает, что как в настоящем, так и в будущем «гражданские войны, необходимого условия и спутника социалистической революции, без разрухи быть не может... Мыслима ли многолетняя война без одичания как войск, так и народных масс? Конечно, нет. На несколько лет, если не на целое поколение, такое последствие... безусловно неизбежно» (36, 475). Теперь Ленин уже прямо, недвусмысленно утверждает, что гражданская война – это неизбежный спутник и условие именно социалистической революции. Он прекрасно понимает все негативные последствия гражданской войны для целого поколения, если не для нескольких поколений. И при этом он считает заслугой большевиков развязывание гражданской войны в деревне. Надо ли удивляться, что большевики на целые десятилетия обескровили сельское хозяйство России, обрекли ее население на голод. Уже в приведенных положениях Ленина прослеживается обоснование и оправдание им тоталитар-



С. 65

ного режима, контроль над мыслями, превращение идеологии большевизма в государственную религию, вожди которой обожествлялись или, по крайней мере, превращались в пророков. Как бы то ни было, что бы впоследствии не говорил Ленин, не писали его последователи, ясно, что развязывание гражданской войны со всеми ее бедствиями было делом вождя большевизма, давшего этой войне идеологическое обоснование как самой острой форме классовой борьбы, как закономерности социалистической революции.

В тезисах доклада о тактике РКП(б) на III конгрессе Коминтерна в июне 1921 г., оправдывая гражданскую войну как самую острую форму классовой борьбы, Ленин писал, что, чем «острее эта борьба, тем скорее сгорают в ее огне все мелкобуржуазные иллюзии и предрассудки, тем очевиднее показывает сама практика даже наиболее отсталым слоям крестьянства, что спасти его может только диктатура пролетариата, что эсеры и меньшевики являются лишь прислужниками помещиков и капиталистов» (44, 7). Чего здесь больше: наивности, лицемерия или лжи? Как могла гражданская война, развязанная против различных слоев населения России, в том числе и крестьянства, показать крестьянину, что спасти его может только «пролетарская» диктатура? Ведь эта диктатура была направлена против крестьянских масс, интеллигенции, остатков буржуазии и помещиков, как об этом неоднократно говорил сам Ленин. И уж совсем бездоказательным выглядит ленинское обвинение эсеров и меньшевиков в том, что они якобы являются прислужниками помещиков и капиталистов. Что могла, кроме негативного, показать гражданская война, которая вместе с голодом начала 20-х годов унесла 15 миллионов человеческих жизней. Кроме того, она вынесла из России два миллиона эмигрантов – ценнейшего генофонда страны.

Заложенное еще до октября 1917 г. отношение большевизма к гражданской войне (как неизбежной и закономерной) обернулось против народов России расправами, репрессиями и террором. В статье «Запуганные крахом старого и борющиеся за новое», написанной 24– 27 декабря 1917 г. (6–9 января 1918 г.), Ленин откровенно писал, что он и его сторонники знали всегда, говорили и повторяли, что социализм нельзя «ввести», что он вырастает в процессе острой классовой борьбы и гражданской войны. Ленин подчеркивал, что «насилие всегда бывает повивальной бабкой старого общества, – что переходному периоду от буржуазного к социалистическому обществу соответствует особое государство (т.е. особая система организованного насилия над известным классом), именно: диктатура пролетариата. А диктатура предполагает и означает состояние придавленной войны, состояние военных мер борьбы против противников пролетарской власти» (35, 192). При этом Ленин ссылается на то, что Маркс и Энгельс ставили в упрек Парижской коммуне то, что она, будучи диктатурой «пролета-



С. 66

риата», недостаточно энергично пользовалась своей вооруженной силой для подавления эксплуататоров, что якобы, по их мнению, было одной из причин ее гибели.

После февральской революции 1917 г. Ленин говорил, что «в России первая гражданская война кончилась» (31, 351). Таким образом, февраль 1917 г. Ленин оценивал как первую гражданскую войну. Потом Ленин называл началом «гражданской войны со стороны контрреволюционной буржуазии» выступление генерала Корнилова. В апреле 1918г. Ленин утверждал, что «гражданская война в основном закончена» (36, 233–234). Позднее Ленин период Советской власти до конца 1920 г. называл периодом «ожесточеннейшей гражданской войны» (43, 280). Приведенные высказывания свидетельствуют о том, что ленинская оценка развертывания в России классовой борьбы в форме гражданской войны неоднократно резко изменялась. Но ясно одно, что взятие власти большевиками было актом гражданской войны, которая с конца 1917 г. дополняется такой формой борьбы, как массовый террор, достигший своего апогея к концу 1918 г.

Большевики, исходя из ленинских идей пролетарской революции, полагая, что гражданская война не только закономерность революции, но скорее всего благо для революционного класса, не испытывали страха перед угрозой гражданской войны и, рассчитывая на поддержку большинства, ринулись в кровавый омут. И это для большевиков было тем необходимее, что возникла потребность набросить узду на массы, недовольные такими непопулярными мерами, как радикальная национализация не только крупной, но и средней и даже мелкой промышленности, запрещение рынка, торговли, продразверстка, военно-приказная система, строжайшая регламентация и централизация всех жизненных сфер, репрессии против церкви, трудовая повинность и другие, задевавшие экономические, политические, социальные, религиозные и иные интересы населения. Это вызывало не только недовольство, но и сопротивление, в том числе и в вооруженных формах. Да и как могло быть иначе, если проведение большевистской политики сопровождалось грубым насилием со стороны Советов, комбедов, ревкомов, комиссаров, продотрядов и т.п.

История гражданской войны, развязанной большевиками, должна была бы многому научить тех потомков, которые и сегодня готовы принять гражданскую войну, как нечто обыденное. Нельзя не учитывать, что один из важнейших уроков гражданской войны заключается в отказе от нетерпимости, от насилия и террора, произвола и репрессий как средств государственного строительства и способа «осчастливить» народ.

На какие же социальные силы хотел опереться Ленин в борьбе с врагами рабочего класса. Вновь скажем о том, что такими врагами он считал как внутреннюю буржуазию, так и буржуазию всех стран. В ра-



С. 67

боте «К пересмотру партийной программы» (6–8 (19–21) октября 1917г.) Ленин писал, что в отличие от буржуазных демократов большевики выдвигают лозунг не братства народов, а братства рабочих всех народностей, поскольку буржуазии всех стран они не доверяют и считают своим врагом. Образ врага в лице капиталистов всего мира все время перед Лениным. В речи на проводах первых эшелонов социалистической армии 17 января 1918 г. Ленин говорил: «Эти враги – капиталисты всего мира, организующие в настоящее время поход против русской революции, которая несет избавление всем трудящимся» (35, 216). Итак, Ленин не устает все время рисовать образ врага, изображать такими врагами человечества буржуев всего мира. У него даже слова «буржуазия», «капиталисты» – может быть, самые бранные из всех. И к тому же Ленин говорит, что русская революция несет избавление всем трудящимся. Избавление от чего? Кому это «всем»?

И разве капиталисты, все те, кого Ленин причисляет к классу буржуазии, ничего не делают, только тем и занимаются, что едят, пьют, гуляют, катаются на яхтах и т.д. Ведь правда состоит совсем в другом. Она в том, что Ленин еще в «Государстве и революции» поставил задачу уничтожить весь класс буржуазии. И это было сигналом для всяческих расправ с собственниками, как бы они ни назывались. 1 ноября 1918 г. заместитель Дзержинского Лацис в газете «Красный террор» прямо писал об истреблении буржуазии как класса. «Мы, – говорилось в публикации Лациса, – не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс... Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и «сущность красного террора». Требуется не наказание, а уничтожение их». Циничность Лациса была основана целиком и полностью на указаниях Ленина. Истребление, уничтожение целого класса. Никто в истории не ставил ничего подобного, такой злодейской задачи. Как остроумно заметил В. Солоухин: «Курьез, что под эти вопросы (происхождение, воспитание, образование, профессия) лучше всех подходил для расстрела без суда и следствия сам Владимир Ильич» (Солоухин В. При свете дня. М., 1992. С. 146). Сентенция Лациса была основана целиком и полностью на указаниях Ленина.

Ленин говорил о задаче большевиков подавить все формы сопротивления капиталистов, включая политическое и военное. Он обращает внимание на необходимость побороть такое глубокое и мощное сопротивление, как идейное. В написанном Лениным документе 7 октября 1921 г.: «Аральское море, Бугунский Совет ловцов и рабочих северного побережья. К товарищам рабочим, ловцам Аральского моря» подчеркивалось, что капиталисты – это кровопийцы рабочих, пользо-



С. 68

вались голодом трудовых людей, чтобы закабалить их, уничтожить завоеванную кровью свободу, вырвать власть из рук рабочих и крестьян (словно она у них была) и восстановить старые царские порядки. Но при этом Ленин не исключает использование людей, пропитанных буржуазными взглядами. При всех условиях вывод у Ленина один – буржуазия – злейший враг рабочего класса, и потому против нее, главным образом, должны быть обращены все силы государственной власти пролетариата. В лексиконе большевиков слово буржуй – грязное погромное слово. При этом Ленин на деле не принимает во внимание, что вся европейская культура: прогрессивная идеология, наука, Возрождение, искусство и даже современные социалистические доктрины так или иначе связаны с буржуазией. Отвергая напрочь класс буржуазии, Ленин тем самым отказывался и от преемственности политической и правовой культуры.

Крайне негативно отношение Ленина к интеллигенции, которую Ленин считал, если не прямым, то косвенным врагом рабочего класса. Интеллигенты, по мнению Ленина, – это пособники буржуазии, ее прихвостни, лакеи и т.д. Вот его оценка интеллигенции в письме А.М. Горькому 15 сентября 1919 г.: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г...» (51, 48). Не поддается никакому объяснению отношение Ленина к интеллигенции, к которой он принадлежал по своему социальному происхождению, воспитанию, социальному положению. Может быть, этот негативизм связан с тем, что именно интеллигенция поставляла инакомыслящих, была в целом не согласна с доктриной большевиков. Патологическую неприязнь Ленина к интеллигенции понять невозможно, хотя попытки объяснить его отношение к этому мощному интеллектуальному слою имели и имеют место.

Можно даже утверждать, что Ленин просто натравливал рабочих на интеллигенцию. В докладе о текущем моменте 27 июня 1918 г. на IV конференции профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов Москвы Ленин, обращаясь к питерским и московским рабочим, представителям самых различных профессий, фабрик и заводов, говорил: «...Вы должны только твердо усвоить себе и уяснить, что к вам на помощь никто не придет, что из другого класса к вам идут не помощники, а враги, что у Советской власти нет на службе преданной интеллигенции. Интеллигенция свой опыт и знания – высшее человеческое достоинство – несет на службу эксплуататорам и пользуется всем, чтобы затруднить нам победу над эксплуататорами...» (36, 452). Значит, и интеллигенция относится в общем, раз она не предана Советской власти, если свои знания она несет на службу эксплуататорам, к разряду врагов рабочих, пролетарской власти. В этом отношении показательно выступление Ленина, его речь на I Всероссийском съезде



С. 69

учителей-интернационалистов 5 июня 1918 г. В этой речи защитник интересов «всех трудящихся» заявил:» Надо сказать, что главная масса интеллигенции старой России оказывается прямым противником Советской власти, и нет сомнения, что нелегко будет преодолеть создаваемые этим трудности» (36, 420).

На кого же опираются большевики в борьбе с главным врагом – буржуазией? Из слов Ленина ясно, что не на интеллигенцию, большая часть которой является противником Советской власти, или, иными словами, ее врагом. Может быть, только на сознательных рабочих, т.е. на абсолютное меньшинство рабочих. Кто же за большевиков, если многие рабочие (несознательные), мелкие собственники, значительная часть, если не большинство, крестьянства, интеллигенты, даже массы учителей, против? Кто же за них? Ответ горек, но прост: у большевиков почти не было идущей за ними социальной базы и потому ставка была на беспощадный террор, массовые репрессии, всевозможные кары.

А что касается российской интеллигенции, то она в результате различных репрессивных мер Советского государства, действовавшего по указанию Ленина, либо сгорела в пожаре гражданской войны, погибла от бессудных расстрелов, в лагерях ГУЛАГа или растворилась в огромном количестве в эмиграции. А пришедшая ей на смену, как правило, безликая интеллигенция оказалась способной лишь на полную поддержку любых мероприятий Советского государства. Она разорвала преемственную связь с высокоморальной, со старой российской интеллигенцией и принимала деятельное участие в травле своих гениев – поэтов и ученых, медиков и биологов, философов и артистов и т.д.

Самым значительным по количеству классом в России было крестьянство, состоящее из различных слоев. От позиции крестьянских масс по отношению к советской власти зависела судьба России. Но эта позиция не была однозначной. Мы полагаем, что большая часть крестьянства не поддерживала Советов, хотя так называемого беднейшего крестьянства было больше всего. В статье «Товарищи – рабочие! Идем в последний, решительный бой!», написанной в августе 1918 г., Ленин так оценивал дифференциацию крестьянских семей. Из 15 миллионов крестьянских семей в России, полагал он, около 10 миллионов бедноты, которая живет продажей своей рабочей силы или идет в кабалу к кулакам, так как не имеет излишков хлеба и разорена тяготами войны. Около 3 миллионов относится к средним крестьянам и вряд ли больше 2 миллионов кулаков, богатеев, спекулянтов хлебом. Но получалось, что «кулаков» и середняков, вместе взятых, была одна треть крестьянства.

К крупнейшим крестьянам Ленин относил капиталистических предпринимателей в земледелии, хозяйничающих по общему правилу с несколькими наемными рабочими. Эти капиталистические предпри-



С. 70

ниматели в деревне связаны с другими слоями крестьянства обиходом жизни, невысоким культурным уровнем и личной физической работой в своем хозяйстве. Это, писал Ленин в тезисах ко II конгрессу Коммунистического Интернационала, самый многочисленный из буржуазных слоев, являющихся прямыми и решительными врагами революционного пролетариата. По Ленину, кулаками, деревенскими капиталистическими предпринимателями являются лица, лично физически работающие в своем хозяйстве и использующие труд нескольких наемных рабочих. Какая же это буржуазия? Ленин ее считает буржуазией потому, что этот слой имеет мелкую частную собственность. Все дело заключалось в том, что Ленин, усвоивший хорошо догмы «Манифеста Коммунистической партии» считал крестьян реакционными элементами, противниками социализма, как обладателей мелкой частной собственности. И в этом случае лишалось смысла деление крестьян на крестьянскую буржуазию, середняков и крестьянскую бедноту. А ведь по отношению к каждому из этих слоев у Ленина была своя программа и свои лозунги. Крестьянскую бедноту Ленин называл пролетариатом деревни. Но как относился он к этому пролетариату? В докладе об экономическом положении рабочих Петрограда и задачах рабочего класса на заседании рабочей секции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов 4 (17) декабря 1917 г. Ленин отмечал: «Нельзя надеяться, что пролетариат деревни ясно и твердо сознает свои интересы. Это может сделать только рабочий класс, и каждый пролетарий, в сознании великой перспективы, должен почувствовать себя руководителем и повести за собой массы» (35,147). У Ленина получалось, что сельский пролетариат, как пролетариат неполноценен, ибо он не ясно, не твердо осознает свои интересы. Что же это за пролетариат?

О том, как мыслил себе пролетариат деревни Ленин, дают представление его рассуждения о хлебной государственной монополии, о спекулянтах в деревне и мелких деревенских собственниках. В результате этих рассуждений стирались ясные грани, различающие разные прослойки крестьянства. В докладе о текущем моменте 27 июня 1918 г. на IV конференции профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов Москвы Ленин заявил, что государственная хлебная монополия означает, что все излишки хлеба принадлежат государству. Хлебная монополия, продолжал Ленин, означает, что даже один пуд хлеба, который не надобен хозяйству крестьянина, не нужен для поддержки его семьи и скота, не надобен ему для посева, должен отбираться в руки государства. Но кто определит, что такое излишки хлеба, сколько потребно хлеба в хозяйстве крестьянина? На всякий случай Ленин называет крестьян, имеющих излишки хлеба, спекулянтами, мародерами торговли, срывателями хлебной монополии. И эти крестьяне, писал Ленин в статье «О «левом» ребячестве и о мелкобур-

С. 71

жуазности», напечатанной 9–11 мая 1918 г. в газете «Правда», «вот наш главный «внутренний» враг, враг экономических мероприятий Советской власти... Мы знаем, что миллионы щупальцев этой мелкобуржуазной гидры охватывает то здесь, то там отдельные прослойки рабочих, что спекуляция вместо государственной монополии врывается во все поры нашей общественно-экономической жизни» (36, 297).

Ленин в основных положениях Декрета о продовольственной диктатуре, написанном 8 мая 1918 г., указывал, что необходимо владельцев хлеба, имеющих излишки и не вывозящих их на станции и в места сбора и ссыпки, объявлять врагами народа. Эти лица подвергаются заключению в тюрьме на срок не ниже 10 лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из общины (36,316). Но размер излишков хлеба никем не был определен – это оставалось на усмотрение продотрядов и т.п. К тому же ясно, что так называемые излишки хлеба, выращенного личным трудом, имело абсолютное большинство крестьян. Таким образом их всех Ленин объявляет врагами народа. И кара страшная – не ниже 10 лет заключения в тюрьме и конфискация всего имущества, что означало обречь на голодную смерть семью крестьянина, не сдавшего «излишки» хлеба. Это положение Ленин подтверждает день спустя в документе «Дополнение к декрету о продовольственной диктатуре» (9 мая 1918 г.). Он писал: «Объявить всех владельцев хлеба, имеющих излишки и не вывозящих их на ссыпные пункты. а также всех расточающих хлебные запасы на самогонку, врагами народа, предавать Революционному суду и подвергать впредь заключению в тюрьме не ниже 10 лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из общины, а самогонщиков сверх того к принудительным общественным работам» (36, 318).

Эти репрессии должны обрушиться не только на кулаков, богачей, но и на несторонников хлебной монополии. Кто эти «несторонники» хлебной монополии, Ленин не говорит. Но ясно, что речь идет о массе крестьян, не являющихся кулаками и богачами. Ленин в связи с этим призывает в докладе о внешней политике на объединенном заседании ВЦИК и Московского Совета 14 мая 1918 г. к пролетарской дисциплине, настоящей «пролетарской» диктатуре, при которой ни один кулак, богач и несторонник хлебной монополии не останется безнаказанным, и его найдет и покарает железная рука пролетарских диктаторов. Ленин объявляет величайшим преступлением удержание излишков хлеба и других продовольственных продуктов, преступлением, заслуживающим самой беспощадной кары (36, 342, 390).

Ленин призывает к объединению рабочих, к организации рабочих отрядов, организации голодных из неземледельческих голодных уездов в целях крестового похода за хлебом, крестового похода против спекулянтов. В докладе Совета Народных Комиссаров 5 июля 1918 г. на V Всероссийском съезде Советов рабочих, крестьянских, солдат-

С. 72

ских и красноармейских депутатов Ленин говорил: «Мы должны все организовать, все взять в свои руки, проверять кулаков и спекулянтов на каждом шагу, объявить им беспощадную борьбу и не давать им дышать, проверяя каждый шаг» (36, 502).

Кто же в конце концов эти спекулянты, какое отношение к ним имеют середняки и крестьянская беднота? Доклад Ленина о текущем моменте 27 июня 1918 г. на IV конференции профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов Москвы выше уже приводился. Теперь необходимо прояснить взгляд Ленина на трудового крестьянина, который, по словам вождя мирового пролетариата, превращается в эксплуататора, который хуже разбойника. «Теперь, – говорил Ленин, – положение такое, что всякий крестьянин, называющий себя, может быть, трудовым крестьянином – это слово некоторые очень любят, – но если вы будете называть трудовым крестьянином того, кто сотни пудов хлеба собрал своим трудом и даже без всякого наемного труда, а теперь видит, что, может быть, если он будет держать эти сотни пудов, то он может продать их не по 6 рублей, а продаст спекулянтам или продаст измученному, истерзанному голодом городскому рабочему, который пришел с голодной семьей, который даст 200 рублей за пуд, – такой крестьянин, который прячет сотни пудов, который выдерживает их, чтобы повысить цену и получить даже по 100 рублей за пуд, превращается в эксплуататора – хуже разбойника» (36, 447). Так Ленин превращает трудового крестьянина, не применяющего наемной рабочей силы, в эксплуататора, в разбойника. Но это относится по смыслу и к бедному крестьянству, не говоря о середняках. Практически все крестьянство, не желающее отдавать бесплатно государству выращенный тяжким трудом хлеб, объявляется эксплуататорским, врагом Советской власти. Кто же тогда составляет социальную базу, опору «пролетарской» диктатуры, если крупная буржуазия, интеллигенция, середняки и даже не использующие наемных работников крестьяне являются врагами Советского государства? Чего стоят лозунги большевиков о теснейшем союзе пролетариата с беднейшим крестьянством? Ведь вся обстановка товарного хозяйства делает любого крестьянина торгашем. А с крестьянином-собственником, мелким хозяйчиком большевики призывали вести борьбу.

Ведь Ленин многократно писал, что пока остается возможность торговать хлебом и спекулировать на голоде, крестьянин (Ленин вообще говорит обо всем крестьянстве) остается полутружеником, полуспекулянтом (39, 28). Это положение, высказанное в статье «Великий почин», Ленин повторяет в речи на I Всероссийском совещании по партийной работе в деревне 18 ноября 1919г. Правда, он говорит применительно к среднему крестьянину. Только потому, что средний крестьянин производит продовольствия больше, чем ему нужно, и имеет хлебные излишки, он, по словам Ленина, становится эксплуататором



С. 73

голодного рабочего. Снимается ли при этом вопрос о неизбежных расходах крестьянина на сельскохозяйственный инвентарь и т. п.? Но Ленин там же заключает, что крестьяне, не понимающие, что свободная торговля хлебом есть государственное преступление, – враги Советского государства.

При этом Ленин утверждал, что «каждый крестьянин, который видел со стороны власти до сих пор только угнетение и грабежи, видит теперь у власти правительство бедняков, правительство, которое выбирается им самим» (36, 86). Что это? Неприкрытая демагогия? Или это особый стиль лжи? Где это у большевиков было правительство бедняков, правительство, избираемое крестьянами?

Были обманутые, те, кто был увлечен большевистским лозунгом «Грабь награбленное». Без тени смущения Ленин говорил в речи перед агитаторами, посылаемыми в провинцию 23 января (5 февраля) 1918 г.: «Прав был старик- большевик, объяснивший казаку, в чем большевизм.

На вопрос казака: а правда ли, что вы, большевики, грабите? – старик ответил: да, мы грабим награбленное» (35, 327). Грабь награбленное – в этом и была суть большевизма. И это не оговорка, а все направление большевизма. В заключительном слове по докладу об очередных задачах Советской власти на заседании ВЦИК 29 апреля 1918 г. Ленин говорил: «Попало здесь особенно лозунгу «грабь награбленное», – лозунгу, в котором, как я к нему не присматриваюсь, я не могу найти что-нибудь неправильное, если выступает на сцену история» (36, 269). Оправдание грабежей, осуществляемых охлосом, люмпенами, на которых опиралась Советская власть, вызывало к ней ненависть со стороны крестьянства и интеллигенции. Сам Ленин писал в письме Н. Осинскому 1 марта 1921 г., что во время беседы с крестьянином Чекуновым Иваном Афанасьевичем (из Владимирской области) тот прямо заявил ему, что крестьяне потеряли доверие к Советской власти. О каком доверии могла идти речь, если даже по словам Ленина «отряды красноармейцев уходят из центра с самыми лучшими стремлениями, но иногда, прибыв на места, они поддаются соблазну грабежа и пьянства» (36,428), т.е. осуществляют террор по отношению к крестьянам. Ленин продолжает в речи на митинге в Сокольническом клубе 21 июня 1918 г., что причиной этого является четырехлетняя война, которая, на долгое время посадив в окопы людей, заставила их, озверевших, избивать друг друга. Ленин «утешает» тем, что это озверение наблюдается во всех странах, «успокаивает» словами, что должны пройти годы, прежде чем люди перестанут быть зверями и примут вновь человеческий облик. Конечно, во многом была виновата мировая бойня. Но еще большее значение имела гражданская война, поставившая по разные стороны баррикады брата против брата, сына против отца, отца против сына и т.д. Именно непримиримая классовая борьба и классовая ненависть приводили к озверению и кровавым бе-

С. 74

зумствам не только во время гражданской войны, но и в течение многих лет после нее в лагерях ГУЛАГа, застенках НКВД, КГБ и т.д. Именно гражданская война, развязанная со всей беспощадностью в 1918 г. против крестьянства, гражданская война против большинства населения, едва-едва прикрытая лозунгом «непримиримой классовой борьбы», была одной из причин восстания левых эсеров и повсеместных крестьянских восстаний после окончания гражданской войны в конце 1920 г. Тоталитарный режим Советов привел к тому, что вся страна оказалась охваченной крестьянскими бунтами, направленными против тоталитарного строя. Встал вопрос о самом существовании большевистской диктатуры. В этих условиях на крестьянские массы, да и на пролетариат, с новой силой обрушились массовый террор и репрессии, хорошо описанные С.П. Мельгуновым в книге «Красный террор в России» и во многих других работах.

Не наша задача приводить эти страшные факты, характеризующие большевистский тоталитарный режим. Наша задача в том, чтобы показать на основе документальных данных роль организатора этого террора – Владимира Ильича Ленина.

Итак, после октября 1917г. массовый террор обрушился на буржуазию, духовенство, офицерство, интеллигенцию и большую часть крестьянства. Кто же цементировал партийную диктатуру, которая выступала от имени пролетариата, от имени «пролетарской диктатуры»? Может быть рабочие? Проследим высказывания Ленина по этому вопросу.

Конечно, по программе большевиков октябрьский переворот и совершался во имя интересов широких пролетарских масс, авангарда всех «эксплуатируемых». Было уже написано о том, что класс, неспособный выработать самостоятельную собственную идеологию, не может быть руководителем других социальных сил. Но был ли это вообще весь класс или какая-то его незначительная часть? Ответ на этот вопрос мы находим в работах Ленина.

Поскольку рабочий класс есть, по словам Ленина, главная движущая сила переворота, большевики выделили его из остальной массы «трудящихся» и наделили рабочих многими формальными привилегиями. На IX съезде РКП(б) в докладе Центрального Комитета 29 марта 1920 г. Ленин откровенно заявил: «...Рабочий класс по Конституции имеет больше прав, чем крестьянство, а эксплуататоры не имеют никаких прав, – этим было записано то, что мы господство своего класса осуществили, чем мы связали с собою трудящихся всех слоев и мелких групп» (40, 251). И тут же Ленин отмечал, что Конституция зафиксировала на бумаге ликвидацию капиталистической и помещичьей собственности. Но если это так, то, согласно теории большевизма, эксплуататоров больше нет и незачем лишать бывших частных собственников каких-либо, и тем более всех, прав. Ведь это вело к раз-



С. 75

жиганию социальной гражданской войны. К чему было наделять рабочих большими правами, чем крестьян? Естественно, что это никак не могло связать с собою трудящихся всех слоев и мелких групп, о чем говорил Ленин, а, наоборот, разжигало между ними различные конфликты. На VIII съезде РКП(б) в докладе о партийной программе 19 марта 1919г. Ленин также подчеркивал, что Конституция России признала преимущество пролетариата над крестьянством и лишала избирательных прав «эксплуататоров». В проекте программы, напечатанном как черновой набросок проекта программы РКП 23 февраля 1919г. в газете «Петроградская правда», Ленин также отмечал, что советская организация государства предоставляет некоторые фактические преимущества городскому промышленному пролетариату.

В статье «Успехи и трудности Советской власти», написанной 17 апреля 1919 г., Ленин отмечал, что «социалистическую революцию нельзя осуществить без рабочего класса; ее нельзя совершить, если в рабочем классе не накоплено столько сил, чтобы руководить десятками миллионов забитых капитализмом, измученных, неграмотных и распыленных деревенских людей. А руководить ими могут только передовые рабочие» (38, 67). Значит, руководить крестьянством может не весь рабочий класс, а только его передовая часть, передовые рабочие. Обратим внимание на это важное признание Ленина. Не весь рабочий класс, а его явное меньшинство призвано руководить десятками миллионов крестьян и других социальных слоев. При этом, как писал Ленин в статье «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата» (написанной 16 декабря 1919 г.), пролетариат сначала должен низвергнуть буржуазию, завоевать государственную власть и использовать ее, т.е. «пролетарскую» диктатуру, как орудие своего класса в целях приобретения сочувствия большинства трудящихся.

Что же такое этот пролетариат, которому, согласно марксизму-ленинизму, надлежит совершить социалистическую революцию и возглавить общественный процесс, присоединяя к себе всех остальных трудящихся и руководя ими. В докладе «Новая экономическая политика и задачи политпросветов» на II Всероссийском съезде политпросветов 17 октября 1921 г. Ленин дает следующее определение: «Пролетариатом называется класс, занятый производством материальных ценностей в предприятиях крупной капиталистической промышленности. Поскольку разрушена крупная капиталистическая промышленность, поскольку фабрики и заводы стали, пролетариат исчез. Он иногда формально числился, но он не был связан экономическими корнями» (44, 161). Других определений понятия «пролетариат» у Ленина мы не встречаем. Но то, которое только что было приведено, ничего не проясняет, ни о чем не говорит. Если пролетариат исчез, как утверждает Ленин, в связи с разрушением крупной промышленности, поскольку он числился только формально и не имел никаких эконо-



С. 76

мических корней, то к чему же говорить о диктатуре «пролетариата», того социального слоя, который прекратил свое существование? Трудно представить что-либо более непонятное и алогичное в обществоведении.

Не потому ли Ленин все время говорит о руководящей роли рабочего класса, что он на деле сводит эту «руководящую» роль к власти большевиков? В работе «Удержат ли большевики государственную власть?», написанной в канун октябрьского переворота, Ленин говорил достаточно откровенно: «Бояться, что власть большевиков, то есть власть пролетариата, которому обеспечена беззаветная поддержка беднейшего крестьянства, «сметут» господа капиталисты!» (34, 330). Фактически здесь Ленин отождествляет власть большевиков с властью пролетариата, т.е. власть небольшой части «пролетариата» со всем «пролетариатом». Пройдет немного времени, и Ленин в «Очередных задачах Советской власти» отождествит диктатуру «пролетариата» с единоличной властью, а в «Детской болезни «левизны» в коммунизме» и в других работах (о чем еще впереди) с диктатурой партии и вождей.

О классовых целях пролетариата Ленин писал в статье «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата». «А каковые классовые цели пролетариата? – писал Ленин, –

Подавление сопротивления буржуазии.

Нейтрализация крестьянства, а по возможности привлечение его – во всяком случае большинства его трудящихся, неэксплуатирующей части – на свою сторону.

Организация крупного машинного производства на экспроприированных у буржуазии фабриках и средствах производства вообще.

Организация социализма на развалинах капитализма» (40, 11).

В проекте тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики (написанном 30 декабря 1921 г.) Ленин отмечал, что пролетариат является классовой основой такого государства, которое совершает переход от капитализма к социализму.

Таким образом, у Ленина мы находим много высказываний о привилегированном положении пролетариата по сравнению с иными трудящимися слоями, связанном якобы с его авангардной ролью; о сведении власти пролетариата к власти большевистской партии; более чем двусмысленное определение понятия «пролетариат»; о классовых целях пролетариата; о пролетарской основе государства переходного периода от капитализма к социализму и другие, относящиеся к той же проблематике. Наконец, в той же работе «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата» Ленин писал, что «диктатура пролетариата есть классовая борьба пролетариата при помощи такого орудия, как государственная власть, классовая борьба, одной из задач ко-



С. 77

торой является... демонстрирование непролетарским трудящимся слоям, что им выгоднее быть за диктатуру пролетариата, чем за диктатуру буржуазии, и что ничего третьего быть не может» (40, 18). Теперь уже речь идет о том, что непролетарские трудящиеся слои сами заинтересованы в поддержке «пролетарской» диктатуры.

Это положение дополняется утверждением Ленина в тезисах доклада о тактике РКП на III конгрессе Коммунистического Интернационала 13 июня 1921 г. о наличии в Советской России только двух классов: пролетариата и мелкого крестьянства. Б связи с особой важностью приводим это утверждение полностью. «Внутреннее политическое положение Советской России, – писал Ленин, – определяется тем, что здесь мы видим в первый раз во всемирной истории существование, в течение целого ряда лет, только двух классов: пролетариата, который воспитан десятилетиями очень молодой, но все же современной крупной машинной промышленностью, и мелкого крестьянства, составляющего огромное большинство населения» (44, 5).

Приведенная ленинская цитата противоречит всем его предыдущим высказываниям. В самом деле, если соотношение классовых сил в Советской России таково, что в ней есть только два класса: пролетариат и мелкое крестьянство, то к чему же тогда диктатура «пролетариата»?! Нет буржуазии – нет и ее сопротивления и не надо ее подавлять. Нет середняка, и отпадает задача его нейтрализации. Все в вышеприведенном высказывании Ленина смещено. Но остается одна подспудная мысль. Дело вовсе не в соотношении классовых сил в Советской России, а в том, что власть осуществляет не пролетариат, а верхушка большевистской партии, не устающая говорить от его имени. Есть и еще одна важная ленинская мысль. Руководить крестьянством может не весь рабочий класс, а только его передовая часть, сознательные рабочие. Об этом Ленин говорит много и настойчиво. Говорит так потому, что фактически не доверяет рабочему классу, не видит на деле в нем социальной опоры, хотя об этом у него и у его последователей предостаточно высказываний.

Помимо уже приведенного высказывания Ленина из статьи «Успехи и трудности Советской России» о том, что руководить десятками миллионов деревенских людей могут только передовые рабочие, можно сослаться на множество положений того же ряда. В тезисах по текущему моменту (26 мая 1918 г.) Ленин писал: «...В отряды действующей (против кулаков и пр.) армии включить от '/•; ДО '/2 ( каждый отряд) рабочих голодающих губерний и беднейших крестьян оттуда же...

...Ввести круговую поруку всего отряда, например, угрозу расстрела десятого, – за каждый случай грабежа» (36, 374–375). Оказывается по отношению к рабочим возможно применение самых крутых мер, в том числе и расстрела. 20 июня 1918 г. в речи на рабочих собраниях Москвы «О продовольственных отрядах» Ленин признавал, что имели



С. 78

место случаи, когда в продовольственные отряды проникали слабые духом, нестойкие рабочие, которых кулаки подкупали самогонкой. И Ленин предлагает следующую меру, чтобы избежать подобного зла. «О каждом рабочем, едущем с отрядом, необходимо иметь точные сведения о его прошлом. Необходимо справляться в заводском комитете, в профессиональном союзе, а также и в партийных ячейках – что представляет из себя человек, которому рабочий класс доверяет такое важное дело» (36, 425). Иными словами, на каждого рабочего следует заводить специальную анкету, возможно ставшую по почину Ленина образцом тех анкет, которые заполнялись гражданами бывшего СССР при приеме в вузы, на работу и т.д. для отделов кадров. Ясно одно: требование точных сведений о рабочих, направляемых с продотрядами в деревню, вплоть до характеристик в партийных ячейках, свидетельство того, что Ленин не доверял рабочим в целом. О какой же их руководящей роли по отношению к крестьянству могла идти речь? Ничего, кроме демагогии, здесь не было.

Ленин четко отличал передовых, сознательных рабочих от широких рабочих масс. Перед ним маячил призрак того, что не сразу широкая рабочая масса поймет, что Россия стоит перед катастрофой. Он откровенно говорил об этом в речи на II Всероссийском съезде комиссаров труда 22 мая 1918 г. Он здесь призывал рабочих к крестовому походу против дезорганизации и против укрывания хлеба, к крестовому походу, чтобы трудовая дисциплина распространилась по всей стране. Речь шла о трудовой дисциплине широких рабочих масс, которые дезорганизовывали производство. И с нотами отчаяния Ленин говорил: «Мы можем рассчитывать только на сознательных рабочих; остальная масса, буржуазия и мелкие хозяйчики, против нас, они не верят в новый порядок, они ловят всякий случай обострения народной нужды» (36, 369). Значит, рассчитывать можно только на небольшой слой сознательных рабочих, ибо основная масса рабочих вместе с буржуазией и мелкими хозяйчиками против Советской власти, не доверяют ей. И с горечью Ленин добавляет: «...Мы знаем, как невелики в России слои передовых и сознательных рабочих» (там же). На кого же опиралась Советская власть, какие слои населения России были ее социальной опорой, если эту власть не поддерживало большинство интеллигенции, крестьянства и рабочего класса? Такой социальной опорой был охлос. Оказывалось, что у рабочего класса, по Ленину, были представители в лице только сознательных рабочих (36, 370).

Более того, в отличие от того, что писалось в труде «Государство и революция», да и в других работах, о поголовном управлении государством, Ленин приходит после октября 1917 г. к противоположному мнению. В докладе о роли и задачах профессиональных союзов на заседании коммунистической фракции II Всероссийского съезда горнорабочих 23 января 1921 г. Ленин говорил: «Разве знает каждый рабо-



С. 79

чий, как управлять государством? Практические люди знают, что это сказки...» (42, 253). За три года государственной практики были разрушены многие ленинские мифы, в том числе и о поголовном управлении государством. Ленин начинает понимать: чтобы научиться управлению, нужны годы, особенно, когда даже неграмотность не ликвидирована. Рабочие, признает Ленин, связанные с крестьянами (а таких было абсолютное большинство), поддаются на непролетарские лозунги. И большевистский фюрер заключал: «Кто управлял из рабочих? Несколько тысяч на всю Россию, и только» (там же). Вот она, социальная база многомиллионной страны. С полным правом можно сказать, что фактически социальной базы строительства «социализма» в России не было – была партийная элита, был охлос.

О том, что многие рабочие не поддерживали Советскую власть, свидетельствовали вспыхивающие то в одном, то в другом регионе страны всеобщие стачки и прямые выступления (Кронштадт, Питер, Астрахань), и Ленин был вынужден в связи с вспыхнувшей всеобщей забастовкой рабочих ряда предприятий Тверской губернии направить около 18 июня 1919 г. письмо в Оргбюро ЦК РКП(б). «В Оргбюро Цека: всеобщая стачка в Твери, затем в Клине, все это создаст архигрозное положение» (54, 416).

Достаточно сказать, что социальная ориентация в гражданской войне определялась не только, а может быть, и не столько принадлежностью к рабочим и крестьянам или имущим социальным слоям. Было в значительной мере общее неприятие большевизма, в том числе и в рабочей среде. Иначе невозможно объяснить восстание ижевско-воткинских рабочих против Советского государства, сформировавших одну из самых боеспособных дивизий Колчака.

Из всего, что было предметом обсуждения, следует, что, по крайней мере, после октября 1917 г. в России не было социальной базы для строительства нового общественного строя. Но Ленин и его соратники упрямо искали выход из сложившегося архигрозного положения. И такой выход был найден. Он заключался в создании и упрочении тоталитарного строя, в опоре только на массовый террор, социальную демагогию и усиление диктатуры большевиков, выдаваемой за диктатуру «пролетариата». Это побудило Ленина продолжить свои изыскания по вопросу о «пролетарской» диктатуре.

Ленин – наследник социалистических утопических идей


Социалистическая теория неизбежно в той или иной мере связана с идеями политическими, идеями государства. И это понятно. Государ ство рассматривалось сторонниками социалистических идей как сред-

С. 80

ство решения насущных задач общественного развития, как средство построения идеального общественного строя. При этом нет принципиальной разницы между утопически-социалистическими системами, берущими свое начало в глубокой древности, между идеями утопических социалистов XVI–XVII вв. и социалистической идеологией марксизма-ленинизма. Всем им присущ утопизм, основанный на категорическом отрицании частной собственности (как причины социального неравенства) и требовании ее замены собственностью социалистической, коммунистической.

Что же такое утопический социализм в наиболее общем его понимании? Утопический социализм – это планы, мечтания и учения о конкретном преобразовании общественного строя на социалистических началах. Идеи утопического социализма и коммунизма уходят в своей истории к традициям древнего мира у иудейских пророков, древних греков и римлян как идеи равенства. С самыми примитивными и неразвитыми формами идеи всеобщего равенства мы сталкиваемся в идеологии народных движений, каким было восстание маздакитов в V в. Идеализацию первобытного строя представляют собой утопические идеи Лао-цзы, Эвгемера, Гесиода, Платона, Ямбула и многих других мыслителей древнейшего и древнего мира.

Первоначальной формой идеи утопического социализма у всех народов была легенда о прошлом «золотом веке», которая в идеализированном виде изображала первобытно-общинный строй и господствующее в нем равенство людей. Большое значение для становления утопического социализма имело учение раннего христианства, проповедовавшего общечеловеческое равенство и братство людей, идеалы общинного патриархального коммунизма в быту.

В коммунистических утопиях Мора, а затем и Кампанеллы, утопический социализм продвинулся от идеи общественного потребления к идее общественной собственности и организации хозяйственной жизни как единого целого и признанию важнейшей роли государства в утверждении основ разумного общественного строя. И Мор, и Кампанелла первопричину всех социальных бедствий видели в частной собственности. Утопический коммунизм Мелье обосновывал необходимость революционного свержения старого строя, создания коммунистического общества на основах разума и отвечающего естественному праву людей на свободу и жизненные блага. Иные модификации утопического коммунизма содержались в проектах Морелли и Мабли, а еще ранее – в трактате Дж. Уинстэнли.

Особую роль в развитии утопического коммунизма сыграли движения в период Великой французской революции XVIII в. и особенно движение Г. Бабефа, выработавшего специальную программу «Заговора во имя равенства». Это была программа совершения коммунистической революции, обосновывающая необходимость революционной



С. 81

диктатуры по примеру якобинцев. Бабувизм проповедовал полную уравнительность, казарменный коммунизм и всеобщий аскетизм.

Следующий этап в развитии идей утопического социализма составили воззрения Сен-Симона, Фурье и Оуэна, создавших новое направление критически-утопического социализма, подвергших острой критике анархию капиталистического производства и сконструировавших проекты будущих социальных систем без жесткой привязанности их к проблеме ликвидации частной собственности. Они выдвинули социалистический принцип распределения по способностям и рассматривали будущий строй как строй изобилия, обеспечивающий удовлетворение человеческих потребностей.

Понятие «утопия» стало нарицательным со времени опубликования книги Т. Мора. Оно стало применяться для обозначения различных описаний вымышленной страны, призванной служить примером общественного строя, а также в расширенном смысле всех трактатов, содержащих нереальные планы социальных преобразований, в частности, посредством уничтожения частной собственности и создания «идеального» общественного строя на основе коммунистической собственности (или ограничения частной).

Утопический социализм и коммунизм как одна из своеобразных форм общественного сознания воплощали в себе такие характерные черты, как осмысливание социального идеала, критику существующего строя, а также попытки предвосхитить будущие общества. Этот утопический социализм был важным и своеобразным течением мировой общественной мысли, сопряженным с проблемами государства.

Маркс и Энгельс много внимания уделяли социалистическим идеям, которые они именовали, и не без основания, утопическими. В ранних их произведениях отражены социальные и политические планы социалистов-утопистов и им посвящено немало работ малого и большого объема. Они, безусловно, хорошо знали трактаты своих предшественников. В отличие от них в работах Ленина нет свидетельств о знании им сочинений утопистов-социалистов. Создается впечатление, что он знал о них только со слов Маркса и Энгельса или иных вторых рук. В самом деле: знал ли Ленин своих предшественников, предшественников марксизма по социалистической теории? Ответить на этот вопрос положительно значит по меньшей мере домысливать то, на что нельзя дать утвердительного ответа. Во всяком случае, ни в работах Ленина, ни в его письмах мы не находим специальных высказываний вождя большевизма об утопических социалистах. Ни одно из крупных имен социалистов-утопистов XVI–XVIII вв. не мелькает в его сочинениях. Нет анализа трудов Мора, Кампанеллы, Уинстэнли, Мабли, Морелли, Бабефа и др. Как правило, нет даже упоминания их имен. Но если он и не знал их сочинений, то, несомненно, должен был знать об их существовании, хотя бы из произведений властителей своих дум –



С. 82

Маркса и Энгельса. Он, бесспорно, хорошо проштудировал «Манифест Коммунистической партии», «Анти-Дюринг», «Развитие социализма от утопии к науке» и др. Как бы там ни было, многие государственно-правовые мотивы знаменитых утопистов-социалистов, отмеченные Марксом и Энгельсом, совпадают с аналогичными взглядами Ленина. Конечно, он не ученик Мора, Кампанеллы, Бабефа. Но мы с полным правом можем назвать Ленина наследником их политических и правовых идеалов. И это прежде всего потому, что сам социализм как идеология неизбежно рождал соответствующие государственно-правовые идеи, как бы непосредственно вытекающие из него. Повторяем, ничто не свидетельствует о том, что Ленин хорошо знал, если вообще знал, домарксовые сочинения утопических социалистов, мечтателей прошлого и настоящего. Это касается прежде всего их отношения к государству, к политическому устройству социалистического общества. Как мы увидим, из идей Мора, Кампанеллы и других вытекали идеи автократического строя. Ленин нигде ничего не говорит о многих утопистах-социалистах (скажем уже теперь определенно, что вся социалистическая доктрина прошлого и особенно большевистского социализма есть утопия), об их воззрениях на государство. И тем более бросается в глаза связь их политико-правовых идей. Это говорит только об одном. Идеи авторитаризма рождались в самой системе социалистических представлений, пока в работах Ленина они не превратились в идеи тоталитарного государства. Вместе с тем следует отметить, что и в идеях социализма Ленин не выступал как теоретик. Здесь он выступал, скорее, как публицист, с навязчиво повторяемыми мыслями своих учителей, не внося в эти мысли нового и свежего.

И все же мы не можем не упомянуть здесь о пренебрежительном отношении Ленина к домарксовой социологии, которую он упрекал в том, что она, как и домарксовая историография, в лучшем случае давала накопление лишь сырых фактов, набранных отрывочно, и изображавшая только отдельные стороны исторического процесса. Ленин зачастую отбрасывал первоисточники и судил о тех или иных мыслителях по личным впечатлениям. В этом отношении характерно свидетельство Н. Валентинова о взглядах Туган-Барановского на неученость Ленина. «Я не буду, – говорил Туган-Барановский, – касаться Ленина как политика и организатора партии. Возможно, что здесь он весьма на своем месте. Но экономист, теоретик, исследователь – он ничтожный. Он вызубрил Маркса и хорошо знает только земские переписи. Больше ничего. Он прочитал Сисмонди и об этом писал, но уверяю Вас, он не знает как следует ни Прудона, ни Сен-Симона, ни Фурье, ни французских утопистов. История развития экономической науки ему почти неизвестна...»

Отзывы Булгакова были не менее резки:



С. 83

«Ленин нечестно мыслит. Он загородился броней ортодоксального марксизма и не желает видеть, что вне этой загородки находится множество вопросов, на которые марксизм не в силах дать ответ. Ленин их отпихивает ногой. Его полемика с моей книгой «Капитализм и земледелие» такова, что уничтожила у меня дотла всякое желание ему отвечать. Разве можно спорить с человеком, применяющим при обсуждении экономических вопросов приемы гоголевского Ноздрева» (Валентинов Н.О Ленине. Телекс. Нью-Йорк, 1991. С. 73–74).

Но, повторяем, то, что мы считаем Ленина наследником и продолжателем утопического социализма, имеет под собой определенную почву. Это то общее, что присуще всем социалистическим теориям, отвергающим частную собственность и возлагающим на государство задачу осчастливливания человечества. Для утопического социализма (а мы считаем утопическим не только то, что таковым представлялось Марксу, Энгельсу и их последователям, но и вообще все без исключения социалистические теории прошлого, особенно основанные на марксизме-ленинизме) характерно негативное отношение к личности, к индивиду. В социалистической доктрине личность – это песчинка, подчиненная во всем коллективу, общине, власти, которая носит тотальный характер. Эта власть предписывает поведение человеку во всех сферах жизнедеятельности, регламентирует все и вся, не оставляя личности места для инициативы и какой-либо свободы. И это особенно связано с государством в социалистической теории, государством, которое налагает узду на деятельность индивида. Отсутствие частной собственности – это базис несвободы, подавления человека, и в этом корень антигуманизма и тоталитаризма, присущих коммунистическим системам.

У Ленина крайне мало высказываний об утопическом социализме. Суть их сводится к упрекам, что утопический социализм не мог указать действительного выхода, не мог разъяснить сущности наемного труда при капитализме, открыть законы его развития, не мог найти социальную силу, способную стать творцом нового общественного строя. «...Первоначальный социализм, – писал Ленин в работе «Три источника и три составных части марксизма» (март 1913 г.), – был утопическим социализмом. Он критиковал капиталистическое общество, осуждал, проклинал его, мечтал об уничтожении его, фантазировал о лучшем строе, убеждал богатых в безнравственности эксплуатации» (23, 46). Но примерно то же самое делал и Ленин. В 1894 г. в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» Ленин так определяет признак, без которого вообще нет социализма: «...Социализмом называется протест и борьба против эксплуатации трудящихся, борьба, направленная на совершенное уничтожение этой эксплуатации...» (1, 281). Главный упрек Ленина в адрес утопического социализма в



С. 84

том, что он в целом не понимал исторической миссии пролетариата и его борьбы против капиталистического строя.

Основоположники марксизма рождение идей социализма, как правило, связывали с первыми буржуазными революциями, видя именно в этих идеях отражение устремлений «предпролетариата», не объясняя ясно, что такое предпролетариат.

В упомянутой работе «Три источника и три составных части марксизма» Ленин писал: «Когда было свергнуто крепостничество и на свет божий явилось «свободное» капиталистическое общество, – сразу обнаружилось, что эта свобода означает новую систему угнетения и эксплуатации трудящихся. Различные социалистические учения немедленно стали возникать, как отражение этого гнета и протест против него» (23,46). Маркс, Энгельс, Ленин и их последователи видели в утопическом социализме объективно-исторически обусловленную и необходимую теоретическую форму разрешения проблем, возникающих в связи с развитием капитализма. Но с этой точки зрения социалистическая идея, либо критикующая капитализм, либо его отрицающая вообще, не могла возникнуть раньше самого вызревания буржуазных отношений. Но куда же тогда отнести утопический социализм Мора, Кампанеллы и многих других?

Любая утопия обещает людям ликвидацию социальных бед, уничтожение социальных противоречий, и каждая утопия предполагает, что она знает истинно исцеляющее средство от его недугов. Это средство видится утопии универсальным, ведущим к благой жизни, миру, всеобщей гармонии. Именно потому утопии представляют собой мечту о наилучшем устройстве общества и государства, но вместе с тем каждая утопия упрощает жизненные проблемы, полагая, что в соответствии с найденным средством можно построить разумное общество, освободив его от всех противоречий.

Бесспорно, в социализме были здоровые элементы и их надо отличать от тех фантазий, которые гибельны для общества и государства. К здоровым элементам относились идеи устранения бросающегося в глаза крайнего неравенства, идеи гуманизма, демократии, перешедшие к социализму, в частности, от христианства. Но все остальное – отрицание всей старой политической культуры, провозглашение идеи диктатуры пролетариата, террористические меры осуществления экономического и политического равенства – все это марксо-энгельсовские и особенно ленинские утопические фантазии и мечтания, облеченные в наукообразную форму. Все это вымыслы, пагубные для народа и государства, вымыслы для осуществления социальных экспериментов. Социалистическая идея диктатуры «пролетариата» означала на деле уничтожение многих фундаментальных ценностей, таких как права и свободы, достоинство человеческой личности, означала непрерывную



С. 85

борьбу людей, осуществивших раздел и передел имущества, но не могущих избавиться от голода и нищеты.

Ленин искал спасения в тщательно обосновываемых иллюзиях, причем обосновываемых догматически и с вырыванием, выдергиванием цитат. Но одно ясно: утопия государства Ленина имела удивительное сходство с утопиями XVI–XVIII вв. Важнейшим качеством большевистского лидера была фанатическая вера в коммунистическую утопию. Во имя осуществления этой утопии Ленин и обосновывал идеи диктатуры «пролетариата» как средства реализации его экономических и политических планов.

Если по отношению к социалистической доктрине Маркса и Энгельса можно, по предложению Антонио Лабриолы и Эдуарда Бернштейна, применить термин «критический» социализм, то по отношению к социалистическим идеям Ленина более верным является прилагательное «воинствующий». Именно воинствующий, ибо средства его осуществления Ленин видел в нетерпимости, в инквизиционном насилии, массовых расправах и терроре. Да и цели были воинствующие – создать общество, в котором будет отсутствовать любой вид свободы: свобода совести, свобода мысли, свобода слова, убеждений, печати и т.д., где люди будут превращены в автоматы, действующие во всем по приказу «социалистического» государства. Это никакой не научный, а именно воинствующий социализм с ленинским воинствующим учением о диктатуре «пролетариата». Поэтому-то начало краха коммунистической идеологии – хотя и не конец социализма вообще, но уже начало конца коммунистической, большевистской утопии.

Ленин и большевизм всю мировую, да и национальную культуру свели к коммунистической утопии, обкорнав ее принципами классовости и партийности. Ленинизм извратил мировую и российскую мысль, загнав ее в темницы, которые объявлены «объективным», а затем и «субъективным идеализмом», «религиозным мракобесием» и т.п. Из всей мировой культуры большевизм взял себе только революционную коммунистическую утопию и только то, что соответствует не общечеловеческим интересам, а интересам «пролетариата».

Маркс и Энгельс в конце 70-х – начале 80-х годов прошлого века высказали мысль об исключительных условиях развития России и представили дело таким образом, что эта страна является авангардом революционного движения в Европе. В предисловии ко второму русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» они записали: «Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе» (МЭС, 19, 305). В эту мысль, которая выдавала желаемое за действительное, раз и навсегда фанатически уверовал Ленин, возложив свои надежды на русский пролетариат и установление им диктатуры во имя спасения России и всего человечества.



С. 86

В работе «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельс подробно изложил свои взгляды на историю формирования социалистической мысли как отражение самостоятельных движений того класса, который был более или менее развитым предшественником современного ему пролетариата. Он писал: «...При каждом крупном буржуазном движении вспыхивали самостоятельные движения того класса, который был более или менее развитым предшественником современного пролетариата. Таково было движение анабаптистов и Томаса Мюнцера во время Реформации и Крестьянской войны в Германии, левеллеров – во время Великой английской революции, Бабёфа – во время Великой французской революции. Эти революционные вооруженные выступления еще не созревшего класса сопровождались соответствующими теоретическими выступлениями: таковы в XVI и XVII веках утопические изображения идеального общественного строя (Энгельс имеет в виду Мора и Кампанеллу. – Э.Р.), а в XVIII в. – уже прямо коммунистические теории (Морелли и Мабли). Требование равенства не ограничивались уже областью политических прав, а распространялось на общественное положение каждой отдельной личности; доказывалась необходимость уничтожения не только классовых привилегий, но и самих классовых различий. Аскетически суровый спартанский коммунизм, запрещавший всякое наслаждение жизнью, был первой формой проявления нового учения» (МЭС, 19, 191).

Энгельс подчеркивал, что по своей теоретической форме утопический социализм вначале был лишь дальнейшим развитием тех принципов, которые были выдвинуты великими французскими просветителями XVIII в. Социализм, как всякая новая теория, должен был исходить из накопленного до него идейного материала, хотя, говорит Энгельс, его корни лежали глубоко в материальных экономических фактах. Он также подчеркивал, что новые социальные системы заранее обречены на то, чтобы оставаться утопиями, и чем более подробно они разрабатывались, тем дальше уносились они в область чистой фантазии. Энгельс смешивает в одно таких утопистов, как Мор, Кампанелла, Мабли, с теми, кого он зовет великими утопистами: Сен-Симоном, Фурье и др. Да, они тоже считали частную собственность причиной всех социальных несправедливостей. Но в отличие от многих своих предшественников, учитывая опыт кровавой французской, да и английской революции, они отвергли идею уничтожения частной собственности как таковой, отвергли идею революции, полагая единственным нормальным путем дальнейшего общественного развития эволюцию и реформаторство. Поскольку они не считали возможным и необходимым ликвидацию частной собственности, полагая, что следует ограничиться эгалитаризмом, их вообще невозможно называть правоверными продолжателями коммунистически-утопических систем, хотя они и были близки к этому.

С. 87

Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии» приводят различные виды социалистических доктрин: феодальный социализм, мелкобуржуазный социализм, немецкий, или «истинный», социализм, консервативный, или буржуазный социализм, и критически-утопический социализм и коммунизм. Как и во всем, при анализе общественных идей и общественных движений у них один и тот же критерий – классовые позиции авторов названных разновидностей утопического социализма, хотя порой примешивается и национальный принцип (немецкий, или «истинный», социализм). Проблема частной собственности при характеристике утопически-социалистических доктрин как бы сдвигается, что видно из признания Сен-Симона, Фурье и других – великими утопистами социалистического и коммунистического толка. Особое внимание обращают Маркс и Энгельс на то, что изобретатели социалистических систем в лице Сен-Симона, Фурье и Оуэна не видели в пролетариате силы, способной преобразовать общественный строй, хотя и защищают главным образом интересы рабочего класса. В этом Маркс и Энгельс видят главный недостаток утопического социализма и коммунизма. К тому же утописты предпочитали, если не считали единственным, процесс мирного развития общественной жизни и отрицали всякое политическое и, тем более, революционное действие. Еще одним крупным недостатком утопического социализма и коммунизма Маркс и Энгельс считали мнение его идеологов о необходимости улучшить положение всех членов общества (в том числе и тех, кто находился в самых лучших условиях).

На государственно-правовые взгляды социалистов-утопистов Маркс и Энгельс обращают меньше внимания. Им мнилось, что достаточно выявить все экономическое содержание социалистических идей и будет понятно отношение Мора, Кампанеллы, Уинстэнли и других к государству. Энгельс писал, что все прежние формы государства и общества, все традиционные представления, были признаны утопистами неразумными. Лишь с французским Просвещением впервые взошло солнце, наступило царство разума и отныне всякого рода несправедливости, привилегии и угнетение должны уступить место вечной справедливости, вечной истине, равенству, которое вытекает из природы, и неотъемлемым правам человека. Но, фиксировал Энгельс, на деле «равенство свелось к гражданскому равенству перед законом, а одним из самых существенных прав человека провозглашена была... буржуазная собственность. Государство разума... оказалось и могло оказаться на практике только буржуазной демократической республикой» (МЭС, 19, 190).

Сама критическая направленность утопического социализма и коммунизма, обращенная против тогдашних язв капиталистического общества, стремление изменить к лучшему общественный строй были близки Марксу и Энгельсу. Несомненные позитивные качества соци-



С. 88

алистической, хотя и утопической, мысли были унаследованы коммунистическим учением Маркса и Энгельса, а через них использованы Лениным. Для последнего имела особое значение конструктивная критика капиталистического строя в целом, буржуазного демократизма и буржуазной революции. Она объединяла основоположников марксистской социалистической мысли и Ленина со всеми социалистами, к каким бы разновидностям они ни относились, хотя, как отмечалось, различия между ними порой были значительными. Ведь характерно, что ни Сен-Симон, ни Фурье, чьи взгляды Ленин в «Трех источниках и трех составных частях марксизма» рассматривал как источник марксизма в идейной сфере, не были сторонниками ликвидации частной собственности.

Конечно, между социалистическими идеями домарксового периода и марксистским социализмом немало различий не только с точки зрения выбора путей и средств создания идеального общества. Много и других различий, в частности, в отношении к религии. Для домарк-совых утопических социалистов религиозность и вера в Бога в обществе будущего выступает как гарант социальной гармонии, как своего рода нравственное скрепление. Кампанелла, например, писал, что человек всецело должен быть предан религии и почитать всегда своего Творца. Характерны и следующие слова Уинстенли: «Я провозгласил полную республиканскую свободу в соответствии с правилами справедливости, т.е. со словом божьим...». К религиозному авторитету обращались и социалисты XIX века, которые в целом мыслили рационалистически. И среди них даже такой величайший мыслитель утопического социализма, как Сен-Симон. Именно Бота он делал рупором социалистических идей. «Господь сказал: «Люди должны относиться друг к другу как братья». Этот высший принцип содержит в себе все, что есть божественного в христианской религии».

Нельзя не учитывать, что, с точки зрения марксизма-ленинизма, о социализме в широком смысле слова и его политических конструкциях можно говорить как о «социалистических» мечтаниях угнетенных масс, тех мечтаниях народа, которые сопровождали его протест против режима угнетения. Но такой подход практически снимает вопрос о времени возникновения социалистических идей, делает проблему вневременной. Марксизм-ленинизм не ответил фактически на вопрос: кого же считать родоначальником утопического социализма. И все же истинных родоначальников социалистической теории, с точки зрения марксизма, следует искать среди тех мыслителей, которые в эпоху становления капитализма, а точнее, в эпоху первых буржуазных революций, смогли понять ограниченность устанавливаемых и уже установившихся порядков и развить принцип углубления политических революций до коренных перемен в сфере экономических отношений, т.е. сумели отличить политические революции от революций социальных.



С. 89

Многие утописты-социалисты умаляли значение государственно-правовых процедур, политико-юридических институтов, норм. Для них характерно и негативное в целом отношение ко всем прошлым политико-правовым структурам. Своеобразно и понимание ими демократии как такого института, который, обеспечивая зачастую мнимое равенство, нивелирует все общество, подчиняя его всеведущим, вездесущим функциям государства, фундаментом которого является социалистическая собственность на все. Отсюда и идея государства-монополиста, регулирующего все сферы общественной жизни. Эта идея вытекала из содержания социалистической утопии, и она пронизывала политические взгляды Ленина, который довел идеи вездесущей роли государства до идеи тоталитаризма.

Не мало исследователей рассматривает политические идеи Мора, да и ряда других утопических социалистов, как прообраз идеи тоталитарного государства, идеала тоталитаризма. Они постарались разложить по полочкам жизнь в обществе и государстве будущего (Кампа-нелла, Уинстэнли, Кабе, Фурье и др.). Нельзя не учитывать, что марксизм, по словам Ленина, мог возникнуть «как прямое и непосредственное продолжение» предшествовавших ему учений великих представителей не только политической экономии и философии, но и социализма. Но он на деле отошел от идей именно величайших представителей утопического социализма, свернув на путь насильственной революции и «пролетарской» диктатуры.

К проблемам государства и права социалистические предшественники марксизма обращались в целях выяснения, какими должны быть государственно-правовые формы и юридические процедуры, соответствующие строю, основанному на общественной собственности, строю, в котором ликвидировано социальное неравенство. Но они так и не поняли, что из этого строя вытекало еще более глубокое общественное неравенство, государственная эксплуатация, подавление личности, ее прав, свобод и достоинства. В условиях общности имущества все почти без исключения утопические социалисты видели задачи государства в централизованном регулировании производства, распределения и потребления различных материальных благ. Весь механизм государства должен был заниматься регулированием всех сфер жизнедеятельности граждан, вплоть до интимных отношений, заботиться о воспитании и обучении граждан, их здоровья, нравственности и т.д. Идеи коллективной собственности, коллективного труда, отдельных демократических институтов переплетаются у утопистов с авторитаризмом в деятельности должностных лиц и государства в целом, с грубым аскетизмом и пренебрежением к нуждам отдельной личности и созданию условий для ее свободного развития. Но зато утописты-социалисты, как Мор, полагали, что благополучие в ходе людских дел возможно лишь с пол-



С. 90

ным уничтожением частной собственности. По Мору, главная обязанность должностных лиц в «Утопии» состоит в том, чтобы заниматься организацией хозяйственного процесса. При этом в идеальном государстве Мора сохранялось рабство.

Утопические черты в учении Кампанеллы, черты грубой уравнительности и аскетизма, были характерны не только для его времени, но также и для многих направлений современного социализма. Для Кампанеллы характерны жестокие законы. Так, женщина, одевшая туфли на высоком каблуке, чтобы казаться выше, подвергалась смертной казни. В произведении Кампанеллы «Город Солнца» были по-новому поставлены вопросы государства и права. Маркс назвал Кампанеллу одним из первых политических мыслителей, который начал «рассматривать государство человеческими глазами и выводить его естественные законы из разума и опыта, а не из теологии» (МЭС, 1,111). Маркс явно преувеличивает, ибо на деле естественные законы государства выводили из разума и опыта, а не из теологии, многие античные мыслители.

Кампанелла пытается ответить на многие вопросы: об оптимальном способе построения органов государства, о связи центральных учреждений власти с местными органами власти, о наиболее важных функциях государства, о том политическом режиме, который устанавливается в связи с осуществлением общности имущества, о содержании законов. Конечно, нет идентичных ответов у различных утопистов, но и нет существенных различий.

К примеру, в «Городе Солнца» система управления делами государства может быть отнесена к монархически-республиканской. Сам автор этого сочинения – Кампанелла – фактически уклонился от ответа на этот вопрос. Но он сообщил об особенностях государственной организации «Города Солнца», позволяющих судить о содержании его политического строя. Система управления строится жестко по отраслям: военное дело, научная деятельность и воспроизводство населения, обеспечение его питанием, одеждой, а также воспитание. Все заранее расписано. Деятельность жителей «Города Солнца» контролируется правителями. Во главе каждой отрасли стоят правители: Мощь, Мудрость и Любовь. Этим правителям подчинены три начальника, каждый из которых руководит, в свою очередь, тремя должностными лицами. Во главе этой пирамиды стоит верховный правитель – Солнце, или Метафизик, выступающий как глава светской и духовной власти. Должность эта не пожизненная, но и не сменяемая. Метафизик обладает огромной властью – он даже подбирает и определяет имена. Правители не могут быть сменены по воле народа. Остальные должностные лица проходят процедуру избрания. Политический строй «Города Солнца» характеризуется строгим централизмом. Здесь господствует поистине автократический режим, очень напоминающий то, что ныне принято считать тоталитаризмом. Государство вмешивается

С. 91

во все сферы жизнедеятельности соляриев, даже в продолжение их рода. Должностные лица обучают и воспитывают членов общины. Государство вмешивается даже в творчество писателей, предписывая им то, как следует писать свои сочинения. Соляриям предписаны одинаковые жилища, пища и одежда, одинаковые занятия и развлечения, строй взглядов на все и т.д. Во всем превалируют интересы государства, а интересы отдельных лиц подчинены государству, как части – целому. В результате в «Городе Солнца» все регламентировано государством, превращенным в автократию, и этот режим, описанный Кампа-неллой, очень напоминает тоталитарный строй созданного Лениным большевистского государства.

Менее известен утопический социалист периода английской революции XVII столетия Джерард Уинстэнли. В своем главном сочинении «Закон свободы» он изложил программу коммунистического переустройства всех сторон общественной жизни. Основная мысль программы – неравномерность частной собственности, которая, по Уинстэнли, должна быть уничтожена. Органы государства, по его мнению, должны были утратить свой угнетательский характер и заниматься управлением хозяйством, обеспечением дисциплины и воспитанием членов общества. В этом – основная забота государства. Для занятия соответствующих должностей необходим высокий возрастной ценз. Так, общественными контролерами, следящими за работой других должностных лиц, могли быть только те мужчины, которые достигли шестидесятилетнего возраста. В государстве Уинстэнли применяются разные меры наказания. Многие нарушения закона влекут за собой строжайшие репрессии (смертную казнь, исправительные работы, телесные наказания и др.). Эти репрессии применяются к тем, кто попытается восстановить частную собственность, к насильникам, убийцам, тунеядцам. Так, люди, которые называют землю своей, приговариваются к году принудительного труда, и их слова выжигаются у них на лбу. Здесь действует принцип – кто ударит своего соседа, получает от палача удар за удар, утрачивает око за око, зуб за зуб, член за член и жизнь за жизнь. Как и в «Утопии», у Уинстэнли сохраняется рабство, хотя и в смягченном виде. И в этом проекте черты авторитаризма, связанные с коллективной собственностью, проступают достаточно четко и ясно. Это строй жестокий сам по себе.

Сильной стороной утопического социализма Жана Мелье была острая критика существовавшего в то время общественного и политического строя. Так, все стороны общественно-политической жизни Франции XVIII в. были подвергнуты Мелье столь сокрушительной критике, что много лет спустя Вольтер признавался, что он дрожал от ужаса, читая произведение бедного сельского священника. Фактически у Мелье нет описания государства будущего. Но зато у него апология революционных мер против старого строя, достаточно жестокая и



С. 92

бескомпромиссная. Ненависть Мелье к угнетателям народа находит свое выражение в призыве перевешать всех «благородных и сильных мира сего», используя вместо веревок кишки священников. Мелье призывает: «...Ниспровергните повсюду эти троны несправедливости и нечестия, размозжите эти коронованные головы». В его произведении настоящая апология тираноубийц.

В «Кодексе природы» другого известного социалиста-утописта, Морелли, набрасывается «образец законодательства, согласного с намерениями природы». В нем провозглашаются важнейшие основные и иные законы. К трем основным законам, цель которых – ликвидировать в корне пороки и несчастья общества, Морелли относит: установление общественной собственности на все, исключая вещи личного употребления, обеспечение всех работой, превращение всех граждан в должностных лиц (в порядке очередности) и наконец установление обязанности каждого гражданина содействовать общественной пользе соответственно своим силам и дарованиям.

На государство возлагается обязанность регулировать процессы промышленного и сельскохозяйственного производства, потребление граждан, их участие в труде и в общественной жизни, отдых и т.п. Мыслитель подробно регламентирует быт, воспитание граждан, их участие в общественных делах, а также детально описывает структуру общественной организации. Регламентация, как у многих других социалистов-утопистов, носит тотальный характер; государство даже планирует свадьбы, профессиональное обучение детей, устанавливает правила кормления грудных детей разведенными женами, различные формы будничной и праздничной одежды и т.д. Особое внимание уделяет государство духовному оболваниванию граждан, запрещая всякую мораль и любую философию, не соответствующие государственным законам. Ни о какой политической и правовой свободе в «Кодексе природы» нет и речи. Написано, словно во времена советской империи, где все было предписано государством. Морелли отказывается от принципа выборности и заменяет его принципом поочередного замещения должностей. Словом, у мыслителя есть весь тот набор политических процедур, которые вытекают из самой природы социалистического строя и государства-монополиста, завладевшего всеми средствами производства, набор тоталитарных процедур.

Г. Бабеф и его сторонники провозгласили народную революцию, революционную диктатуру трудящихся в качестве необходимых мер для установления коммунизма и в стремлении практически реализовать свою программу. Причину социальных зол Бабеф видел в государстве частной собственности и потому считал необходимым установить общественную собственность.

По Бабефу, в результате восстания народа должно быть создано народное государство, которое устанавливает различные социальные



С. 93

и экономические блага. Вся власть сосредотачивается в переходный период у Национального собрания, представляющего собой временное революционное правительство, осуществляющее диктатуру плебейских масс. Постепенно должна сложиться система республиканских органов. В ней получают политические права только те, кто занят общественно-полезным трудом. Эти лица принимают участие в деятельности народных собраний.

В государстве, планируемом бабувистами, осуществляется из центра жесткое руководство всеми сферами жизнедеятельности республики. Республиканское государство приказными, по преимуществу, методами регулирует экономическую, политическую и правовую жизнь, руководство культурой, бытом, контролирует строгое подчинение законам и всем указаниям верховной администрации. Управление осуществляется жесткими средствами. Все «народное правление» должно быть построено по образцу армейских порядков. Поэтому «народное государство» должно базироваться на началах строгой централизации и единоначалия. Все члены национальной общины подчиняются беспрекословно предписаниям и указаниям верховной администрации, регламентирующей все стороны жизнедеятельности. Даже общественный рацион дается членам коммуны только в округе, в котором они живут. Члены коммуны обязаны присутствовать на устраиваемых в определенное время общественных трапезах, а тех, у кого отсутствуют «гражданские чувства», верховная администрация осуждает на различные принудительные работы. Не случайно А.И. Герцен аттестовал такой строй как «каторжное равенство» Бабефа. При этом коммунистический проект бабувизма носил грубо уравнительный характер. Каждому члену национальной общины предполагалось обеспечить лишь скромный и умеренный достаток. По мысли Бабефа, в коммунистической общине между людьми не должно быть никаких различий, кроме различий пола и возраста. Это был план эгалитарного строя с казарменным коммунизмом.

Для успешного хода революции ее следовало тщательно подготовить. Бабувистами был написан важный программный документ, подготовленный Тайной директорией, – «Акт о восстании», обнародование которого должно было послужить сигналом к началу революции. В «Акте» подробно разработаны конкретные мероприятия, осуществление которых полагалось необходимым для успеха восстания, и были указаны цели восстания. В «Акте о восстании» говорилось: «Солнце сверкает для всех, а земля ничья. Идите же, друзья мои, опрокидывайте, свергайте это общество, которое не желает знать нас. Берите повсюду то, что вам подойдет. Излишек по праву принадлежит тому, у кого ничего нет! И это не все, друзья и братья. Если вашим благородным усилиям противостоят конституционные барьеры, опрокидывайте и барьеры, и конституции. Безжалостно убивайте тиранов, патрициев,



С. 94

золотой миллион, всех безнравственных людей» Но кто такие «безнравственные лица», кто определяет безнравственных людей – об этом «Акт о восстании» умалчивает. Ясно одно: мы имеем дело с документом, в котором провозглашается кровавый террор и грабежи. Именно посредством насильственной революции и установления революционной диктатуры планировалось установление коммунистического строя и реализация программы бабувистов

Таким образом, из самой идеи коммунизма, как видно на примерах, которые были приведены, вырастали идеи насилия, диктатуры и террора, полного подавления прав, свобод и достоинства человеческой личности Может быть, Ленину и не обязательно было знать описанные только что, по необходимости кратко, политико-правовые системы утопических социалистических и коммунистических систем. Достаточно было просто сконструировать строй общественной собственности, строй, уничтожающий частную собственность, чтобы появилась на свет жесткая политическая и правовая структура, режим политического подавления, который в сочетании с монополией государства в области идеологии и беспощадной борьбы с инакомыслием должен был бы с неизбежностью привести к строго автократическому, строго тоталитарному режиму. Хотели того большевики или нет, они объективно, в силу общности главного в программах, оказывались наследниками идей утопического социализма, множа ряды его последователей как в России, так и в других странах

Утопический социализм не только недооценивал демократические институты, как думают многие советские и зарубежные исследователи, но и был просто противоположен им Он опирался (а так и было в бывшей советской империи) на командные, административные способы управления, отстаивал жесткую опеку государства над индивидами, мелочную регламентацию всех сторон человеческой деятельности. И все это основано на признании коммунистической собственности основой идеального общественного и политико-правового строя. Именно в ней заложено отрицание свободы человеческой личности. То, что Маркс полагал грубым, неосмысленным коммунизмом и отмечал его негативное отношение ко всему миру культуры (МЭС, 42,115) и цивилизации, на самом деле было не сущностью грубого казарменного коммунизма, а сущностью коммунизма вообще. Надежда Маркса и Ленина на то, что коммунистическая собственность в новых условиях может быть основой народовластия, республиканских демократических институтов, прав и свобод личности, являлась той же самой социалистической утопией, что и было продемонстрировано как бывшим Советским Союзом, так и теми так называемыми социалистическими государствами, на которые распространялась диктатура Москвы Социальные связи никогда не были так подорваны, как во



С. 95

время официального господства большевистского социализма, при котором действовал принцип: человек человеку – волк.

Ленинский «социализм» проявил себя в сфере государственной жизни в виде господства тоталитарного режима, жестокого деспотизма, массового террора, расстрелов, полного отсутствия действительных свобод. В области права советский и иной социализм того же типа оказался строем беззакония и произвола. И все социалистические жестокости и зверства прикрывались сентиментальными фразами о пролетарском демократизме, словами о свободе, равенстве и братстве.

В отличие от социалистов-утопистов XVI–XIX вв., Ленин и его последователи, эти утописты XX столетия, представляли себе социалистическое общество построенным. Но их интересовала только цель – будущий общественный строй благоденствия. Пути и средства достижения этой цели Ленина мало волновали. Конечно, Ленин не пытался описывать строй будущего и высказывался о нем достаточно абстрактно. Для него главным было разрушение старого общества, выявление средств и путей его уничтожения. И оказалось, что у утопии Ленина поиск методов и средств достижения желаемой цели заслонил саму цель, во имя которой и совершались определенные действия. Но Ленин был тем лицом, у которого утопически-социалистическая мысль сопровождалась революционными идеями. Он, так сказать, представитель революционного направления утопического социализма типа Мелье и Бабефа. Отсюда его беспощадность и жестокость к противникам и инакомыслящим.

Конечно, так же, как каждая общественная теория может быть проанализирована с точки зрения ее утопичности, так и в каждой утопической системе можно обнаружить черты той или иной социальной теории. И в этом смысле об утопическом социализме можно говорить как об определенной системе теоретических взглядов. Но почему же Маркс и Энгельс противопоставляли свои взгляды на будущее взглядам утопических социалистов, своих предшественников? Марксизм расходился с утопическим социализмом главным образом по вопросу о путях и средствах достижения социалистической цели. По мысли Маркса и Энгельса, социалисты-утописты наивно считали, что установление нового общественного строя может произойти без революции и без острой классовой борьбы. Известно, что великие утописты-социалисты XIX века апеллировали к сильным мира сего с предложением осуществить их программу. Так, Сен-Симон взывал сначала к Директории, затем к Наполеону и, наконец, к государственным деятелям, собравшимся на Венский конгресс. Известно, что Оуэн обращался со своим проектом к британским гражданам. Эти и иные мыслители апеллировали к добрым чувствам людей, думая, что они не останутся глухими к голосу разума. Общей тенденцией для предшественников марксизма-ленинизма была тенденция быстрого создания нового

С. 96

общества, по мнению же Маркса и Энгельса, условия для этого еще не созрели. Но то же самое было у Ленина, который думал построить коммунистическое общество за пару десятилетий. И, конечно же, утопических социалистов отличало от марксистов признание последними классовой борьбы, революции и диктатуры «пролетариата» для реализации попыток создать новый общественный строй.

Такие утопические социалисты XIX в., как Сен-Симон, Фурье и Оуэн, связывали победу социализма с распространением просвещения и науки. Французская революция конца XVIII в. и якобинская диктатура убедили их в безрезультатности кровавых столкновений. Поэтому они отрицательно относились к борьбе масс, полагая, что их невежество приведет к еще большим бедствиям. Они верили, что сотрудничество между богатыми и бедными, а не борьба между ними – это путь к осуществлению идеального общественного строя. Они думали о необходимости распространять новое учение, которое создаст гармонию интересов между фабрикантами и рабочими и тем самым сплотит общество в духе солидарности.

Сен-Симон, например, полагал ошибочным применение принципа равенства к политическому устройству и установлению демократии. Он выдвинул лозунг: духовная власть – ученым, светская – собственникам, а народу – право выбора правителей. Но, пожалуй, самое главное – это то, что он не считал, как марксисты, что существуют отношения коренной классовой противоположности между рабочими и капиталистами. Поэтому он исключал революционный путь перехода к социалистическому обществу. Более того, по его мнению, следует добиваться не завоевания политической власти, а кардинального изменения общественного строя. Поскольку в политической власти пролетариата он не видел рычага для социального преобразования. Таким рычагом он считал королевскую власть, которая не связана ни с какой общественной организацией. Мирный путь, по его мнению, распространение христианства, очищенного от различных суеверных обычаев и верований, – вот что необходимо, наряду с общим просвещением, для создания справедливого социального строя.

Аналогично и учение другого выдающегося социалиста-утописта XIX в. – Фурье, считавшего, что примирение труда и капитала обеспечит создание общества гармонии, солидарности, всеобщего счастья. Мыслитель исходил из того, что политическая борьба не нужна, и высказывал безразличное отношение к разным государственным формам. Общественные преобразования он мыслил как результат реформаторской деятельности и отвергал революционный путь развития. Фурье верил, что, ознакомившись с его преобразовательными планами, выдающиеся государственные деятели используют государственную власть для реализации этих планов.

С. 97

Английский социалист-утопист Оуэн полагал, что в социализме в равной мере заинтересованы капиталисты и рабочие, правители и управляющие. Поэтому Оуэн был противником политической борьбы, революции. Он остался в стороне и от чартистского движения, и от борьбы за расширение избирательных прав.

Таким образом, идеи утопических социалистов XIX в., которых основоположники марксизма считали великими социалистами-утопистами XIX в., разительно отличались от соответствующих идей социалистов-утопистов прошлых столетий. Учитывая опыт революций XVII и XVIII вв., Сен-Симон, Фурье и Оуэн создали социалистические утопии, достаточно принципиально отличающиеся от утопий Уинстэнли, Мелье, Морелли, Бабефа и других, и в области учений о государстве и праве они не могут считаться предшественниками Маркса, Энгельса, Ленина. Их предшественники – главным образом те социалисты-утописты, которые свои надежды возлагали на путь насилия, революции и регулирующую во всем роль государства.

С точки зрения марксизма-ленинизма, коммунизм есть отнюдь не осуществление абстрактных принципов разума и справедливости, а якобы закономерный результат исторического развития общества и классовой борьбы пролетариата, объединяющего вокруг себя все трудящиеся массы. По словам Ленина, научный коммунизм является одной из составных частей марксизма. Фактически сам Ленин объявил, что утопический социализм есть один из источников марксизма. Октябрьский переворот в России, подъем освободительного движения в XX в. были восприняты Лениным и его последователями как реальное воплощение бывшей утопии в действительность. В связи с угрозой, притом достаточно реальной, воплощения утопии в действительность важной тенденцией антикоммунизма стала дискриминация социалистической утопии посредством сочинения различного рода антиутопий, предрекавших мрачное будущее человечества. Среди них выделяются работы Оруэлла «Скотный двор» и «1984», в которых в гротескной форме, но достаточно реалистично отображен действительный «социалистический строй».

В труде «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельс попытался показать отличие марксистского социализма, который он назвал научным, от утопического социализма. Он видел особенность научного социализма в том, что тот представлял собой отражение в мышлении фактического конфликта между производительными силами и способом производства, «идеальное отражение его в головах прежде всего того класса, который страдает от него непосредственно, – рабочего класса» (МЭС, 19, 211). Социализм, писал Энгельс, стал наукой благодаря открытию материалистического понимания истории и разоблачению тайны капиталистического производства посредством прибавочной стоимости. И суть этого материалистического понима-

С. 98

ния истории Энгельс видел в установлении того, что вся предшествовавшая история, за исключением первобытного общества, была историей классовой борьбы и что борющиеся друг с другом общественные классы в каждый данный момент есть продукт экономических отношений, из которых вырастают политические и правовые учреждения и соответствующие им формы общественного сознания. Энгельс говорил, что для того, чтобы превратить социализм в науку, следовало прежде всего поставить его на реальную почву (МЭС, 19, 201).

Но современный утопический социализм не мог быть поставлен на реальную почву, ибо в нем были заложены внутренние противоречия – идея создания идеального общественного строя при полной ликвидации частной собственности. Мифы марксистско-ленинского социализма – ликвидация частной собственности, классовая борьба и диктатура пролетариата – продолжали оставаться мифами, ничего общего с наукой не имеющими.

В своей знаменитой статье «Возможен ли научный социализм?» Эдуард Бернштейн на поставленный вопрос ответил категорически отрицательно (статья написана на основе лекции, прочитанной Берн-штейном 17 мая 1901 г. в Берлине в студенческом союзе изучения социальных наук). В этой статье Бернштейн ссылается на современных новейших критиков Маркса и на французского социалиста Поля Бруссе, неоднократно упрекавшего Маркса в утопичности и назвавшего Маркса последним великим утопистом (Бернштейн Эдуард. Возможен ли научный социализм?// Свободная мысль. 1992. № 16. С. 96). В отличие от Маркса, Ленина нельзя назвать великим утопистом, ибо вождь большевиков был просто фанатиком фантазии будущего строя, фантазии, основанной на названных мифах и на том, что с его точки зрения должно быть.

Общественная теория, примененная к изучению социального прогресса, по словам Бернштейна, не может обойтись без предположений о возможном будущем развитии. Но такое предвосхищение идеального будущего всегда до известной степени является утопией. Очень хорошо говорит Бернштейн, что «социализм, основанный Марксом и Энгельсом, отличается от систем Оуэна, Сен-Симона и Фурье иной оценкой сил и средств, необходимых для осуществления социалистического общества, и незачем распространяться о том, почему он достиг значительно больших успехов. Однако социализм Маркса как теория не является исключительно наукой познания такого рода сил, он заключает в себе также известную долю изображения, если не самих средств, то все-таки форм и методов их применения. Здесь не место доказывать эту мысль на частных примерах, здесь я могу лишь высказать свое убеждение, что в данном отношении между Марксом и названными его предшественниками разница

С. 99

более в степени, нежели в противоположном миропонимании» (Бернштейн Эдуард. Там же, с. 103).

Социализм как теория и как движение отличается воинственностью и потому имеет в себе немало элементов тенденциозности. И уже одно это не дает ему права считаться наукой. Вообще же, как не может быть либеральной математики, консервативной физики и т.п., не может быть и научного социализма. Тем более это относится к социализму не как теории, а как движению. Тот же Эдуард Бернштейн писал, что он не может допустить и считает абсурдом либеральную, консервативную или социалистическую социальную науку. Никакой «изм» не является наукой. Наконец, цели марксистов, считающих свой социализм наукой, конечные цели большевистского движения были такими же, как и цели, провозглашенные утопическими социалистами. Но средства достижения социализма марксизмом-ленинизмом были иными. Марксизм-ленинизм приписывал пролетариату, как якобы движущей силе общественных изменений и орудию революционного процесса, особую историческую роль в установлении социалистического общества. Но эти надежды на историческую миссию пролетариата, на его власть скорее можно отнести к вере, нежели к науке. Никогда и нигде пролетариат не исполнил той миссии, той задачи, которая ему приписывалась, и нет ни малейших признаков того, что эта социальная группа, все более исчезающая в современном мире, потерявшая почти полностью свой социальный статус, сможет когда-либо в будущем выполнить возложенную на нее марксизмом-ленинизмом задачу (задача эта интерпретировалась как возложенная на пролетариат мифическим объективным законом).

Не наша задача определять, в чем заключалась утопичность воззрений социалистов домарксового периода и в чем состояли фантазии Маркса, Энгельса, Ленина. И марксизм-ленинизм, и утопический социализм – это лишь различные виды той социальной теории, которая является утопической социальной теорией. И Ленин как более поздний сторонник и последователь утопического социализма вполне может быть назван наследником тех утопистов, которые средством преобразования частнособственнического строя в социалистический считали государство-монополиста со всем тем, что вытекало из этого представления.

Утопический социализм Ленина, возлагавший надежды на всеобъемлющую, регулирующую роль государства, исходил из таких основных мифов, как классы, классовая борьба, революционное насилие и диктатура пролетариата. И все это основывалось на целеполагающем мифе утопического социализма – превосходстве социалистической, коммунистической собственности над частной и исторической неизбежности замены частной собственности собственностью коллективной. Ясно и то, что почти всегда, когда Ленин говорил или писал о со-

С. 100

циализме, им владели эмоции. Ничего теоретического в его суждениях об этой социальной утопии не было. Как во взглядах на государство, так и в этой области, он находился во власти сложившихся до него догм и мифов.


Большевизм был наследником марксистской идеологии. Но здесь следует добавить, что большевизм, вся экономическая, социальная и политическая концепция Ленина были крайним выражением марксизма. Ленин в вопросах государства ориентировался на высказывания Маркса и Энгельса, но интерпретировал их в соответствующем духе, духе, приемлемом для большевистского учения о классовой борьбе и диктатуре пролетариата. Его настольными книгами был «Манифест Коммунистической партии» и «Происхождение семьи, частной собственности и государства», из которых черпались основные идеи о классах, классовой борьбе и государстве.

Прежде всего, основой государственных идей Ленина было положение «Манифеста Коммунистической партии» о том, что история всех существовавших обществ, за исключением первобытно-общинного строя, была историей классовой борьбы. При этом ему импонировало суждение, высказанное в «Манифесте», что всякая классовая борьба есть борьба политическая, то есть борьба за государственную власть (МЭС, 4, 433). Маркс и Энгельс полагали, что политическая, государственная власть в собственном смысле слова представляет собой организованное насилие одного класса для подавления другого класса. Этого взгляда придерживался всю свою жизнь Ленин. Как и его учителя, он считал, что публичная власть только тогда потеряет свой политический характер, когда в процессе исторического развития исчезнут классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов.

По Марксу и Энгельсу, классовая борьба неизбежно ведет к завоеванию государственной власти пролетариатом. В нескольких работах Маркс и Энгельс указали, что эта власть представляет собой диктатуру пролетариата. Об этом Маркс и Энгельс говорят в общем несколько раз. Но нигде они не раскрывают содержания этого понятия, не показывают, что собой представляет «пролетарская» диктатура. Ленин же сделал понятие «диктатура пролетариата» основой всех своих идей о государстве. Для него, и это будет показано в дальнейшем, диктатура «пролетариата» есть альфа и омега учения о государстве, и потому он посвятил множество своих работ характеристике основных черт, особенностей и функционированию диктатуры «пролетариата». Догма

С. 101

«пролетарской» диктатуры стала определяющей в политических взглядах Ленина.

В «Манифесте» основоположники марксизма исходили из того, что пролетариат, превращающий себя в господствующий класс, упраздняет силой старые производственные отношения и тем самым уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает вообще классы, а тем самым и «свое собственное господство как класса.

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» (МЭС, 4, 447). В работе «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельс писал: «...Упразднение классов предполагает такую высокую степень развития производства, на которой присвоение особым общественным классом средств производства и продуктов, – а с ними и политического господства, монополии образования и духовного руководства, – не только становится излишним, но и является препятствием для экономического, политического и интеллектуального развития. Эта ступень теперь достигнута» (МЭС, 19, 226). Эти положения были хорошо усвоены Лениным, который, исходя из этого, полагал, что время коммунистической революции уже наступило. Положение Энгельса, что высокая ступень развития производства уже достигнута и, следовательно, время коммунистической революции уже наступило, было использовано Лениным для формулирования идеи империализма как кануна социалистической революции.

Ленинские сочинения полны ужасов капитализма, эксплуатации, угнетения, подавления капиталистами и помещиками пролетариев и крестьян. В большевистском образе «врага» выступал буржуа, лавочник, с которым следовало вести борьбу не на жизнь, а на смерть. Чиновники объявлялись служителями плутократии, а интеллигенция – лакеями помещиков и капиталистов. Отсюда следовало, что надо вести непримиримую борьбу со всеми этими «врагами». Но не только и не просто помещики, капиталисты, чиновники, промышленники, купцы, священники, полицейские офицеры – враги пролетариата. Их много больше – они повсюду, во всех областях и уголках. Но главный «враг» – это частный собственник, рождающий кулаков, мироедов, кровопийц.

Одной из догм «Манифеста» было утверждение, что крестьяне представляют собой реакционный класс. Эту догму использовал Ленин, считавший, что поскольку крестьянин, даже мелкий, является собственником, то он относится к «врагам» пролетариата. Во всяком случае, даже мелкий частный собственник вызывал у Ленина недоверие к этому социальному слою и определял его политику по отношению к крестьянству, к его различным слоям после октябрьского переворота. Советская этнография развивала и распространяла идеи Эн-



С. 102

гельса о восхождении людей от дикости и варварства к цивилизации, так что становилось «ясным», что крестьянин, производящий хлеб, выше охотника на различных животных, а рабочий, производящий машины, стоит выше крестьянина. И это тем более, потому что крестьянин – мелкий собственник, а пролетариат лишен всякой собственности. Между тем тотальное недоверие Ленина к крестьянину как мелкому частному собственнику противоречило здравому смыслу и фактически ослабляло ленинское Советское государство. За ним не было ничего иного, кроме веры в утопию «очищенного» мира, где не будет невежественной, пропитанной частнособственническими интересами крестьянской массы, этого ''последнего капиталистического класса». Так было положено Лениным на основе марксистской догмы обоснование новой социалистической дифференциации на пролетариев – людей первого сорта, крестьян – людей второго сорта и, наконец, на всех остальных в лице интеллигенции, чиновников и т.д.

Важной марксистской догмой, связанной с мифом о диктатуре «пролетариата», была догма авторов «Манифеста Коммунистической партии» о постоянно происходящей внутри существующего общества более или менее скрытой гражданской войне до того момента, когда она превращается в открытую революцию. Тогда пролетариат и основывает свое политическое господство посредством насильственного ниспровержения класса капиталистов. Идея классового насилия, замешанного на гражданской войне, оказалась очень близкой Ленину. Не случайно он множество раз заявлял, что гражданская война – неизбежный спутник социалистической революции. Он так и не понял, что гражданская война есть подлинная трагедия народа, не нашедшего менее кровопролитных способов преодоления своих внутренних конфликтов, заплатившего страшную цену за свой кровавый выбор, за мясорубку классовой бойни, классовой гражданской войны. Ленину был дорог лозунг «Манифеста» о ближайшей цели коммунистов, заключающейся в ниспровержении господства буржуазии и завоевании политической власти пролетариатом, который не имеет отечества и лишь завоеванием политического господства поднимается до положения национального класса.

«Манифест Коммунистической партии» – это панегирик политическому господству пролетариата, которое авторы коммунистической программы рассматривали как первый шаг в рабочей революции и как завоевание демократии. И это-то при диктатуре, которая ни по каким параметрам не совместима с демократией. При этом Маркс и Энгельс подчеркивали, что превращение пролетариата в господствующий класс связано с отобранием у буржуазии шаг за шагом всего капитала путем деспотического вмешательства в право собственности или, попросту говоря, грабежа. Необходимо отметить, что не только Ленин множество раз ошибался в своих прогнозах мировой пролетарской ре-



С. 103

волюции. Эти ошибки были заимствованы у авторов «Манифеста», полагавших, что немецкая буржуазная революция представляет собой лишь непосредственный пролог пролетарской революции как в Германии, так и во всей индустриально развитой Европе

Эта пролетарская революция может быть осуществлена, по мнению Маркса и Энгельса, только лишь в результате насилия. «Коммунисты, – писали они, – ...открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией» (МЭС, 4, 459). Иными словами, в 40-х годах прошлого столетия основоположники марксизма считали возможным переход от капитализма к социализму только в результате насильственной пролетарской революции. Этой же идеи, с небольшими исключениями, придерживался В. И. Ленин, абсолютизировавший роль революционного насилия – этого одного из важнейших ленинских мифов, сыгравших зловещую роль в период установления большевистского тоталитарного режима, а затем и его упрочения в течение семидесяти лет.

В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс буквально воспевали насильственные средства борьбы. Изменилась ситуация, менялись и взгляды основоположников марксизма на роль революционного насилия. Там, где возможно, по мнению Маркса, умудренного опытом пролетарской борьбы, рабочий класс должен действовать не оружием, а легальными средствами.

Эти, по существу, новые мысли Маркса да и Энгельса, были связаны с опытом Парижской коммуны, показавшей преимущества мирной революции. Маркс выдвинул положение о различных формах осуществления пролетарской революции, о возможности, наряду с насильственным, и мирного пути перехода к социализму. В речи на Лондонской конференции I Интернационала 21 сентября 1871 г. Маркс говорил: «Мы должны заявить правительствам: мы знаем, что вы – вооруженная сила, направленная против пролетариев; мы будем действовать против вас мирно, там, где это окажется для нас возможным, оружием – когда это станет необходимым» (МЭС, 17, 649). Спустя семь лет, возвращаясь к ранее высказанной мысли, он писал: «Если бы, например, в Англии и в Соединенных Штатах большинство в парламенте или конгрессе получил рабочий класс, то он мог бы законным путем устранить стоящие на пути его развития законы и учреждения...» (МЭС, 45,142). Эти высказывания показывают, что Маркс считал возможным как мирные, так и немирные формы пролетарской борьбы против государственной власти эксплуататоров. Во всяком случае, Маркс и Энгельс не считали доминирующей проповедь насильственной революции или идеи экспорта революции. Говоря, что «восстание было бы безумием там, где мирная агитация привела бы к цели более

С. 104

быстрым и верным путем», он отмечал: «Во Франции множество репрессивных законов и смертельный антагонизм между классами делают, по-видимому, неизбежным насильственную развязку социальной войны. Но выбрать, каким способом добиться развязки, должен сам рабочий класс этой страны. Интернационал не берется диктовать что-нибудь в этом вопросе, и вряд ли будет даже советовать» (МЭС, 17,635).

Эта мысль о мирном пути пролетарской революции подробно обоснована в речи Маркса на митинге членов I Интернационала в Амстердаме 8 сентября 1872 г., где рассматривался вопрос о различных формах осуществления социалистической революции и завоевании государственной власти пролетариатом как мирными средствами, так и немирными. Вывод этот, применяемый прежде всего к Англии и США, Маркс считал возможным (после изучения соответствующих условий) распространять и на Голландию. Он подчеркивал, что рабочий класс должен завоевать политическое господство с тем, чтобы при помощи государственной власти «установить новую организацию труда». Без ее завоевания пролетариат не может «ниспровергнуть старую политику, поддерживающие старые институты». Но марксисты никогда не считали, что осуществления этой цели следует добиваться всюду одинаковыми средствами. «Мы, – говорил Маркс, – знаем, что надо считаться с учреждениями, нравами и традициями различных стран; и мы не отрицаем, что существуют такие страны, как Америка, Англия, и если бы я лучше знал ваши учреждения, то может быть прибавил бы к ним и Голландию, в которых рабочие могут добиться своей цели мирными средствами. Но даже если это так, то мы должны также признать, что в большинстве стран континента рычагом нашей революции должна послужить сила; именно к силе придется на время прибегнуть, для того чтобы окончательно установить господство труда» (МЭС, 18, 154). Энгельс также указывал на желательность предотвратить насилие, ведущее к пролитию крови. «Мы... «ниспровергатели»... гораздо больше преуспеваем с помощью легальных средств, чем с помощью нелегальных или с помощью переворота» (МЭС, 22, 546).

Все это свидетельствует о том, что взгляды Маркса и Энгельса на различные аспекты государства, в частности, на возможность завоевания, политической власти пролетариатом силой, как бы догматичны они ни были, лишены теоретического шаблона; они требовали учитывать всю совокупность обстоятельств, объективных и субъективных факторов для того, чтобы применять основные марксистские догмы о государстве с учетом конкретных условий места и времени. И это еще одно доказательство известной осторожности Маркса и Энгельса, которые, опираясь на опыт Парижской коммуны в известной мере, хотя и не пересматривают кардинально своих позиций о путях преобразования общественного строя, но начинают допускать и альтернативные



С. 105

решения проблемы. И все же правдой является то, что в основном Маркс и Энгельс делали, хотя и с некоторыми ограничениями, ставку на революционное насилие. Эта марксистская догма была целиком заимствована Лениным.

Верно, у Ленина, особенно в начале его публицистической деятельности, есть высказывания о том, что рабочий класс предпочел бы мирным путем взять власть в свои руки. В то же время он подчеркивал, что « отказываться от революционного захвата власти было бы со стороны пролетариата и с теоретической, и с практически-политической точки зрения безрассудством и означало бы лишь позорную уступку перед буржуазией и всеми имущими классами» (4, 264). Но Ленин все же целиком и полностью стоял на марксистской догме о насильственной миссии пролетариата при совершении как демократической революции, так и революции социалистической. Опираясь на известные положения Маркса о непрерывной революции, на основе анализа экономического и политического развития России, Ленин разработал идею перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую. «Пролетариат, – писал он, – должен провести до конца демократический переворот, присоединяя к себе массу крестьянства, чтобы раздавить силой сопротивление самодержавия и парализовать неустойчивость буржуазии. Пролетариат должен совершить социалистический переворот, присоединяя к себе массу полупролетарских элементов населения, чтобы сломать силой сопротивление буржуазии» (11, 90). Таким образом, в обоих случаях Ленин без всяких сомнений решающую роль отводит силе.

В последующее время, после Февральской революции, Ленин несколько раз высказывался в пользу мирного развития революции. Однако все его высказывания о коммунистической, пролетарской революции после октябрьского переворота 1917 г. имеют одну направленность – твердую уверенность в том, что лишь путем революционного насилия возможно кардинальное преобразование экономических и политических отношений. Его вера в догму насилия была непререкаемой.

Конечно, далеко не все элементы марксистской доктрины были одинаково приняты Лениным, который интерпретировал марксизм в угодном ему духе. Так, Маркс и Энгельс полагали, что социалистическая революция и диктатура пролетариата должны победить одновременно во всех или в большинстве капиталистических стран. Ленин отходит от этой догмы ив!915г. в статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы» выдвигает, по существу, антимарксистскую идею. Исходя из представления о неравномерности экономического и политического развития как безусловного закона капитализма, Ленин говорит о возможности победы «социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране» (26, 354). А год спустя, в статье «Военная программа пролетарской революции»

С. 106

Ленин решительно разрывает с марксистской догмой. Теперь он уверен в том, что «социализм не может победить одновременно во всех странах. Он победит первоначально в одной или нескольких странах, а остальные в течение некоторого времени останутся буржуазными или добуржуазным'и» (30, 133).

Марксисты считали, что коммунизм представляет собой учение об условиях освобождения рабочего класса. При этом авторы «Манифеста» считали коммунистов самой решительной, всегда побуждающей к движению вперед частью пролетарских партии всех стран, имеющих преимущество перед остальной массой рабочих в понимании условий, процесса и общих результатов пролетарского движения. О том, почему именно коммунисты имеют в теоретическом и ином отношении преимущество перед всей остальной массой пролетариата, Маркс и Энгельс не говорят и никаких доказательств не приводят. Но в этом же «Манифесте» они подчеркивали, что коммунисты всюду добиваются объединения и соглашения между демократическими партиями всех стран (МЭС, 4, 459). Это означало, что Маркс и Энгельс полагали возможным известное инакомыслие в партии.

Ленин же никакого инакомыслия не допускал. Его лозунгом было: прежде чем объединяться, необходимо размежеваться. Единственным чистым коммунистическим учением и движением он считал большевизм. Поэтому он все время говорил и писал о «чистоте» большевистской партии, сводящейся к абсолютной покорности и последовательному проведению в жизнь только идей Ленина о необходимости оберегать твердость, выдержанность, «чистоту» партии (7, 290).

В марксистском учении о государстве одной из важнейших догм является догма о классовом происхождении государства и о его классовом содержании. Начиная с таких работ, как «Немецкая идеология», «Манифест Коммунистической партии» и вплоть до «Происхождения семьи, частной собственности и государства», основоположники марксизма исходили именно из этой догмы. Они представляли себе возникновение государства как результат общественного разделения труда, возникновения частной собственности и последовавшего за этим раскола общества на антагонистические классы. Последователем этой теории без всяких колебаний был В.И. Ленин.

Другой конструкции государства Ленин не признавал. Он был твердым приверженцем догмы марксизма о классовой природе государства.

Не подлежит сомнению, что, рассматривая процесс возникновения государства, классики марксизма делали акцент на насильственном аспекте возникновения государства, проистекающем из развития классов и борьбы между ними. Но истины ради, ради выявления теоретических исканий Маркса и Энгельса в этом вопросе, следует отметить, что у них были и другие подходы (хотя основным и является то,

С. 107

что было изложено в систематическом виде в труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства»). К ним относятся суждения Маркса и Энгельса в отдельных местах «Немецкой идеологии», в «Капитале», в «Анти-Дюринге» и ряде других сочинений, писем и т.д. об общесоциальной основе возникновения государства, вызванного процессом разделения труда, необходимостью осуществления общих функций (как и утверждается в договорной теории происхождения государства) и выполнения «общих дел» всего общества. Верно и то, что отдельные высказывания такого рода теряются в системе классового учения о происхождении государства. Но они были и сбрасывать их с чаши теоретических весов нельзя.

Отбросив напрочь «иные суждения» Маркса и Энгельса, Ленин принял от них в качестве собственной идею возникновения государства как продукта непримиримых классовых противоречий, классовой борьбы. Не утруждая себя какими-либо доказательствами, Ленин настаивает именно на классовой догме. В его многочисленных писаниях нет вообще обращения к каким-либо иным теориям и взглядам относительно возникновения государства, к более широкому подходу к этому вопросу.

Между тем Маркс и Энгельс отмечали, что именно процесс общественного разделения труда может быть самой важной причиной как возникновения государства, так и его последующего развития. В главе «Немецкой идеологии» «Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений» (Новая публикация первой главы «Немецкой идеологии». М.: Политическая литература, 1966в) обращают на себя внимание мысли Маркса и Энгельса о существовании даже в классово организованном обществе не только «иллюзорно общих интересов», но и действительно «общих интересов» (МЭФ, 43). Таким образом, уже в «Немецкой идеологии» в самой общей форме высказана идея о связи возникновения государства не только с «частными» интересами, но и с «общими» интересами, из которых далеко не все имеют иллюзорную форму. Эта мысль существенно дополняла марксо-энгельсовскую характеристику государства как орудия классового господства, что имеет важное значение, но что не исчерпывает всего богатства идей Маркса и Энгельса о таком многогранном явлении, как государство. Намечена проблема, которая будет разрабатываться Марксом и Энгельсом в дальнейшем.

Говоря о своем понимании истории, Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» исходят из того, что «общественная структура и государство постоянно возникают из жизненного процесса определенных инди-

С. 108

видов» (МЭФ, 28). Более четко резюмируя свои взгляды о сущности материалистического понимания истории, они писали: «Итак, это понимание истории заключается в том, чтобы, исходя из материального производства непосредственной жизни, рассмотреть действительный процесс производства и порожденную им форму общения – т.е. гражданское общество на его различных ступенях – как основу всей истории; затем необходимо изобразить деятельность гражданского общества в сфере государственной жизни, а также объяснить из него все различные теоретические порождения и формы сознания, религию, философию, мораль и т.д., и т.д. и проследить процесс их возникновения на этой основе, благодаря чему, конечно, можно будет изобразить весь процесс в целом...» (МЭФ, 51). В этой характеристике материалистического понимания истории подспудно заложена мысль об общесоциальной природе государства, которое, по мысли авторов «Немецкой идеологии», является определенной необходимой ступенью гражданского общества и не связано с появлением классов и классовой борьбы. Ленин не знал «Немецкой идеологии», большая, особенно теоретическая часть которой была опубликована лишь после его смерти. И вообще он ограничивался выводами, а не теоретическими рассуждениями основоположников марксизма. Его на деле мало интересовали вопросы теории истории, гражданского общества, государства, хотя он многократно говорил о необходимости разрабатывать теоретические проблемы марксизма. Но зато он достаточно легко усваивал отдельные места марксизма как догмы и, не умея проверить их теоретически, оказывался в их плену.

У Ленина подспудно присутствует мысль, что средствами государственного насилия, в том числе и террора, можно заставить крестьянство, интеллигенцию, да и рабочий класс создавать справедливое социалистическое общество. Ему присуща мысль о пригодности насилия и различных насильственных мер в виде экспроприации, конфискации, ограничения или вообще лишения прав и т.п. для внедрения в сознание масс коммунистической идеологии. Понимание им государства лишь как орудия насилия консервировало его взгляды по этому вопросу, и он не видел, кроме насильственной, никакой иной роли государства, в частности, как управляющего устройства общества. Поэтому-то он прошел мимо приведенных и иных суждений Маркса и Энгельса, о которых нам еще предстоит рассуждать. В оценке, например, буржуазной государственной власти он всегда оставался верен догме «Коммунистического манифеста» о том, что современная государственная власть (или государство) – это лишь комитет, управляющий общими делами одного класса, класса буржуазии.

Между тем в «Капитале», который Ленин знал достаточно хорошо, Маркс воспроизводит, но на новом теоретическом уровне, высказанную еще в «Немецкой идеологии» (1845–1846 гг.) мысль о том,



С. 109

что по своей структуре государство есть необходимая исторически организующая форма классового общества. Маркс развивает здесь идею, что гражданское общество на определенной стадии исторического развития вызывает к жизни государство, своеобразную коллективную организацию, охватывающую всех членов данного гражданского общества и представляющую собой специфическое управляющее устройство. Таким образом, Маркс считал, что государство есть многогранное явление. Оно сочетает в себе как определенную структуру классово организованного общества (управляющую структуру), так и обособленную от общества (разумеется, не полностью) машину публичного властвования. Объективно получалось, по Марксу, что никакое общество – классовое или внеклассовое – не может жить без управления. Государственное управление выступает как специфическая форма, в рамках которой индивиды, независимо от их классовой принадлежности, вынуждены кооперироваться друг с другом, что и порождает потребность в управлении. Таким образом, управление есть непременная функция любого социального организма. И лишь со временем социальное управление превращается в самостоятельную сферу деятельности.

Маркс аргументировал положение о выполнении государством как концентрированным политическим устройством общества, с одной стороны, общих дел, а с другой – специфических функций. Рассматривая деятельность так называемых эксплуататорских государств, он писал в «Капитале», что в буржуазном государстве, точно так же, как и в деспотических, «труд по надзору и всестороннее вмешательство правительства охватывает два момента: и выполнение общих дел, вытекающих из природы всякого общества, и специфические функции, вытекающие из противоположности между правительством и народными массами» (МЭС, т. 25, ч. I, с. 422). Согласно взглядам Маркса, «выполнение общих дел», вытекающих из природы всякого общества, присуще любому государству, независимо от его социально-классового назначения При этом, естественно, масштабы и способы «выполнения общих дел» не остаются неизменными. Они развертываются с развитием государственности и включают в сферу деятельности государства все большее количество разнообразных направлений: культуру, образование, защиту окружающей среды, личную безопасность, охрану прав и свобод, собственности, поддержание общих норм взаимоотношений между людьми, определенное упорядочение материального производства и т.д. В осуществлении этих «общих дел» заинтересованы все члены общества, что и определяет общесоциальную природу государства.

Итак, осуществтение «общих дел» присуще всякому государству, выступающему как определенная форма общества, как управление. Именно такое понимание двух сторон деятельности государства и по-



С. 110

зволило Марксу на основе опыта Парижской коммуны более дифференцированно, нежели в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта», подойти к вопросу об отношении к буржуазной государственной машине.

В «Критике Готской программы» Маркс писал, что свобода общества состоит в том, чтобы ликвидировать эксплуатацию и «превратить государство из органа, стоящего над обществом, в орган, этому обществу всецело подчиненный» (МЭС, 19, 26). Таким образом, Маркс полагал возможность существования государства, подчиненного всецело обществу, т.е. неклассового государства.

Во втором наброске «Гражданской войны во Франции» Маркс подчеркивал, что в ходе революции во Франции «правительственная сила подавления и власти над обществом была бы... сломлена благодаря уничтожению ее чисто угнетательских органов, а функции, правомерно принадлежащие правительственной власти, должны были осуществляться не органами, стоящими над обществом, а ответственными слугами самого общества» (МЭС, 17, 602). Следовательно, марксизм вовсе не отрицает присущие всякому государству, в том числе «эксплуататорскому», «функции правомерно принадлежащие правительственной власти», имея в виду, что каждое государство вынуждено выполнять определенные «общие дела» (управление производством в той или иной форме, регулирование различных общественных отношений и т.п.), вытекающие из природы всякого общества. Это положение Маркса имело важное не только теоретическое значение для понимания природы государства, но и огромное практическое значение для отношения Маркса к «буржуазной» государственности. Подчеркнув многостороннюю деятельность государства как орудия классового господства и как органа, ведающего общими делами, выполняющего определенные правомерные функции, Маркс показал, что понимание слома буржуазной государственной машины несовместимо с анархистским отрицанием всех предшествовавших государственно-правовых институтов. Правомерные функции центральной власти, вызываемые потребностями общества, подлежат передаче ответственным слугам общества и, следовательно, государство должно быть прямо подчинено обществу. К этому примыкает и положение Маркса о необходимости для пролетариата «переделать традиционный рабочий механизм государства и уничтожить его как орудие классового господства» (МЭС, 17, 597).

Позднее общетеоретическое положение о двух сторонах деятельности государства было разработано Энгельсом в ряде работ. Рассматривая опыт Парижской коммуны, Энгельс писал, что характерная особенность прежнего, до Парижской коммуны, государства заключалась в том, что особые органы, созданные первоначально обществом для защиты своих общих интересов, в том числе «главный из них – государ-

С. 111

ственная власть, служа своим особым интересам из слуг общества превратились в его повелителей» (МЭС, 22, 199). Здесь речь идет об «угнетательском государстве» как орудии классового господства.

Следует обратить внимание и на то, что Маркс и Энгельс рассматривали современное им государство как форму организации буржуазного общества. Но рассмотрение буржуазного государства как специфической формы организации буржуазного общества существенным образом дополнялось сложившимся уже ранее взглядом Маркса на государство как орудие классового господства, зависимое от условий материальной жизни общества. По Марксу, государство эксплуататоров – это специфическая форма отчуждения, означающая сосредоточение власти в руках небольшой группы лиц, это специальная машина властвования, отчужденная от общества, от народа.

Мысль, что частная собственность есть продукт исторического развития, означала постижение преходящего характера этого института, вела к выводу об уничтожении частной собственности в ходе пролетарской революции и замене этой формы собственности общественной. Маркс называл частную собственность резюмированным выражением отчужденного труда (МЭС, 42, 99). Но отсюда вытекал еще один вывод, а именно – что освобождение общества от частной собственности (посредством ее уничтожения) есть необходимое предварительное условие как экономической, так и политической эмансипации пролетариата, условие ликвидации государства как формы политического отчуждения.

Энгельс, как и Маркс, исследуя проблему государства, не ограничился его характеристикой как аппарата публичной власти. Он раскрывал и роль этого аппарата в качестве управляющей организации общества. Так, в 1873 г. Энгельс в третьем разделе работы «К жилищному вопросу» писал о происхождении государства: «На известной, весьма ранней ступени развития общества возникает потребность охватить общим правилом повторяющиеся изо дня в день акты производства, распределения и обмена продуктов и позаботиться о том, чтобы отдельный человек подчинился общим условиям производства и обмена. Это правило, вначале выражающееся в обычае, становится затем законом. Вместе с законом необходимо возникают и органы, которым поручается его соблюдение, – публичная власть, государство» (МЭС, 18, 272). Следовательно, здесь Энгельс рассматривает генезис государственности не в связи с возникновением классов и их борьбой друг с другом, а в связи с возникшей потребностью «охватить общим правилом» акты производства, распределения и обмена, повторяющиеся изо дня в день, и позаботиться о том, чтобы отдельные индивиды подчинились общим условиям производства и обмена. В дальнейшем Энгельс неоднократно возвращался к этому вопросу, демонстрируя тем самым, что в процессе развития своего учения о государстве, его

С. 112

понимание государственности становилось все более разносторонним и в известной мере отходящим от классовой доктрины происхождения государства.

Энгельс неоднократно возвращается к этому вопросу и в «Анти-Дюринге». Он вполне определенно и однозначно писал, что государство представляет с точки зрения своего генезиса такую структуру, к которой «стихийно сложившиеся группы одноплеменных общин в результате своего развития пришли сначала только в целях удовлетворения своих общих интересов (например, на Востоке – орошение) и для защиты от внешних врагов» (МЭС, 20, 152). Следовательно, первоначально возникновение государства связано с удовлетворением общих интересов индивидов и стихийно сложившихся групп одноплеменных общин, а также с необходимостью защиты от внешних врагов. И лишь впоследствии государство получает, по Энгельсу, другое назначение – «посредством насилия охранять условия существования и господства правящего класса против класса угнетенного» (там же). Таким образом, из приведенных высказываний следовало, что классовый характер государства носит по крайней мере вторичный характер, тогда как главный определяющий фактор – это удовлетворение общих интересов и защита от внешних врагов или, иными словами, интересы общего блага. Судя по приведенным положениям, государство, следовательно, по крайней мере в начале возникновения, было инструментом солидарности социальных групп, а не классовой борьбы.

В другом месте «Анти-Дюринга», описывая ранний этап развития человеческого общества, Энгельс писал, что на этой ступени господствует определенное равенство уровня жизни, а для глав семейств – известное равенство общественного положения и «по крайней мере отсутствие общественных классов, которое наблюдается еще и в первобытных общинах позднейших культурных народов» (МЭС, 20, 183). В каждой такой общине, продолжает Энгельс, с самого начала существуют общие интересы, охрану которых возлагают на отдельных лиц, хотя под надзором всего общества, – «таковы разрешение споров, репрессии против лиц, превышающих свои права; надзор за орошением, особенно в жарких странах; наконец, на ступени первобытно-общинного состояния – религиозные функции. Подобные должности встречаются в первобытных общинах, так, например, в древнейших германских марках, и еще теперь в Индии. Они облечены, понятно, известными полномочиями и представляют собой зачатки государственной власти... Нам нет надобности выяснять здесь, каким образом эта все возрастающая самостоятельность общественных функций по отношению к обществу могла со временем вырасти в господство над обществом; каким образом первоначальный слуга общества, при благоприятных условиях, постепенно превращался в господина над ним, каким образом господин этот выступал, смотря по обстоятельствам, то как



С. 113

восточный деспот или сатрап, то как греческий родовой вождь, то как кельтский глава клана и т.д.; в какой мере он при этом превращении применял в конце концов также и насилие и каким образом, наконец, отдельные господствующие лица сплотились в господствующий класс. Нам важно установить здесь, что в основе политического господства лежало отправление какой-либо общественной должностной функции и что политическое господство оказывалось длительным лишь в том случае, когда оно эту свою общественную должностную функцию выполняло» (МЭС, 20, 183–184). Итак, в «Анти-Дюринге» Энгельс говорит о возникновении государства неклассовым путем. Он допускает здесь возникновение классов двояким путем, выявляя иной путь классообразования. Первый путь связан с обособлением наиболее важных общественных функций (надзор за ирригационными работами и др.) и постепенным превращением в господствующий класс лиц, которые отправляли эти функции.

Таким образом, основоположники марксизма не были полностью зациклены на понимании только классовой природы государства, особенно после Парижской коммуны. Они, как было показано, отмечали общесоциальные, неклассовые основы генезиса государства. В общественном разделении труда они видели порой основную причину генезиса государства и его дальнейшего развития и функционирования. Так, Энгельс писал: «Общество порождает известные общие функции, без которых оно не может обойтись. Предназначенные для этого люди образуют новую отрасль разделения труда внутри общества. Тем самым они приобретают особые интересы также и по отношению к тем, кто их уполномочил; они становятся самостоятельными... и – появляется государство» (МЭС, 37, 416).

Эти многочисленные приведенные положения не были Марксом и Энгельсом в достаточной мере разработаны, и противоречивость их взглядов на генезис государства и его роль в общественной жизни очевидна. У них речь идет, по сути дела, о двух ипостасях государства. Отмечая, что «эксплуататорское» государство во все «типичные периоды является государством исключительно господствующего класса и во всех случаях остается по существу машиной для подавления угнетенного класса», Энгельс подчеркивал в «Происхождении семьи, частной собственности и государства», что оно наряду с этим служит «связующей силой» (МЭС, 21, 176) общества вообще. Иными словами, государства, в том числе и так называемые эксплуататорские, вынуждены принимать на себя определенные функции общесоциального регулирования, поскольку они официально представляют общество в целом, служат его связующей силой. Приведенное положение созвучно мысли Маркса о том, что в условиях «эксплуататорских» государств оно охватывает как выполнение общих дел, вытекающих из природы всякого общества, так и специфические функции,



С. 114

вытекающие из противоположности между правительством и народными массами. Во многих работах Маркса и Энгельса показан довольно широкий спектр этих «общих дел» (организация общих средств связи, транспорта, здравоохранения, поддержание общественного порядка и правопорядка и т.п.).

И все же для основоположников марксизма при всех их исканиях и подходах к пониманию государства была характерна как центральная, стержневая идея классового происхождения и характера государства. В «Развитии социализма от утопии к науке» Энгельс писал: «Современное государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути капиталистическая машина, государство капиталистов, идеальный совокупный капиталист. Чем больше производительных сил возьмет оно в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного капиталиста и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать. Рабочие останутся наемными рабочими, пролетариями. Капиталистические отношения не уничтожаются, а, наоборот, доводятся до крайности, до высшей точки» (МЭС, 19, 222–223). Как видно, здесь в характеристике буржуазного государства проводится линия «Манифеста Коммунистической партии».

Развивая мысли о классовой природе государства, Энгельс писал: «Существовавшему и существующему до сих пор обществу, которое движется в классовых противоположностях, было необходимо государство, т.е. организация эксплуататорского класса для поддержания его внешних условий производства, значит, в особенности для насильственного удержания эксплуатируемого класса в определяемых данным способом производства условиях подавления (рабство, крепостничество или феодальная зависимость, наемный труд). Государство было официальным представителем всего общества, сосредоточением в видимой корпорации, но оно было таковым лишь постольку, поскольку оно было того класса, который для своей эпохи один представлял все общество: в древности оно было государством рабовладельческим, в средние века – феодального дворянства, в наше время – буржуазным. Когда государство наконец-то становится действительным представителем всего общества, тогда оно само себя делает излишним... Первый акт, в котором государство выступает действительно как представитель всего общества – взятие во владение средств производства от имени общества, – является в то же время последним самостоятельным актом его как государства. Вмешательство государственной власти в общественные отношения становится тогда в одной области за другой излишним и само собой засыпает. На место управления лицами становится управление вещами и руководство производственными процессами» (МЭС, 19, 224-225). Увы, по иронии истории коммунистическая утопия, завоевавшая влияние обещанием заменить управление людьми управлением вещами, неотвратимо привела к неограни-



С. 115

ченной власти одних людей над другими. В высказывании Энгельса есть все положения классовой теории государства, наиболее полно разработанные им в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

Здесь Энгельс отмечал, что всякая общественная власть, в том числе и политическая, имеет своим источником соответствующие экономические предпосылки. Важнейшей предпосылкой перехода от первобытного общества к обществу классовому был, по Энгельсу, переход от присваивающей экономики к производящей. В разных конкретно-исторических условиях, в различных регионах этот процесс не был однозначен, но его главная направленность от доклассового, догосударственного общества к классовому, государственно-организованному обществу является универсальной для всего общества. Именно этот вывод Энгельс и пытался обосновать в своем труде. Общественное разделение труда, возникновение частной собственности и раскол общества на антагонистические классы – вот, согласно марксизму, условия возникновения государства, его классовой природы, задач функционирования.

Эту догму марксизма Ленин воспроизводит во всех своих работах. У него нет противоречий, которые обуревали его учителей. В работах, специально посвященных проблеме государственности, он вполне однозначен. Об этом обстоятельно будет сказано во второй части настоящей книги.

Пока же мы должны обратить внимание на еще одно обстоятельство методологического плана: к изучению отдельного конкретного государства должно присоединиться изучение государства вообще. Только благодаря этому конкретное государство вообще может быть понято в его своеобразии, поскольку оно отделяет типичное от индивидуального, что в равной мере важно как для теоретического познания, так и для практической деятельности. Но Ленин теоретически не изучал государство «вообще» и потому его суждения о государстве, в том числе о конкретных государствах, носили крайне описательный, схематический и неаргументированный характер. Отсюда его хлесткие фразы в адрес буржуазной государственности, за которыми не стоят ни теоретические исследования, ни теоретические рассуждения.

Для марксизма-ленинизма первоначальной реальностью является не государство в его целостности, но те классы, которые входят в состав государства. В «Манифесте» ведь сказано, что политическая власть в собственном смысле слова есть лишь организованная власть одного класса в целях угнетения другого, а политическая власть в буржуазном государстве – только комитет, управляющий общими делами буржуазного класса. «Государство, – по словам Энгельса, – не есть «действительность нравственной идеи», «образ и действительность разума», как утверждает Гегель. Государство есть продукт общества на



С. 116

известной стадии развития, государство есть признание, что это общество запуталось в неразрешимых противоречиях с самим собой, раскололось на непримиримые противоположности, избавиться от которых оно бессильно. Общество создает орган для защиты своих интересов от внутренних врагов и внешних нападений. Следовательно, согласно воззрениям Энгельса, государство есть продукт борьбы; однако в качестве борющихся выступают не отдельные лица, личности, а борющиеся классы. Таким образом, понятие государства в марксизме является соотнесенным не с личностью и ее свободой (или с ее ограничением), а с классами и их борьбой, в которой личность не имеет никакого значения. И, следовательно, любой «абсолютный критерий», отличающий правовое от неправового, любая мера естественности права уступают место правовому релятивизму, классовой вседозволенности и тотальной свободе необузданного террора, что и было с таким историческим размахом осуществлено Лениным.

Это воззрение на государство как на организацию классовой борьбы, классового насилия, классового угнетения получило широкое распространение, в том числе и благодаря публицистическим работам Ленина, и стало той официальной политической доктриной, которая легла в основание ряда современных государств, начиная с бывшего Советского Союза и кончая Северной Кореей.

Ленин в статье «Оценка Маркса международным либерализмом» писал о том, что, с точки зрения либерализма, де «Маркс забыл самоочевидную, ясную всем здоровым людям понятную истину, что в общественной жизни «целью является не борьба, а соглашение» (16, 470). Ленин резко возражает против такой трактовки марксизма, полагая, что ни о каком соглашении классов говорить не приходится. При этом у Ленина, как и у его учителей, нет четкого понятия «класс»; оно у него аморфно. Критерии же разделения большевиками людей на классы неопределенны.

Но государства рукотворны. Они создаются людьми и для людей в интересах достижения и обеспечения общего блага. Именно поэтому государство занимается «общими делами» всего общества, всех без различия социальных групп, всеми теми сферами жизнедеятельности общества, в которых заинтересованы его члены. Власть порождает взаимный консенсус людей, их готовность жить, сотрудничая в интересах достижения общего блага. Поэтому возникшая на такой основе власть имеет ограничения, которые положены первоначальным всенародным соглашением. Но такое ограничение противоречило ленинским идеям государства, ленинской концепции диктаторской сущности государства, большевистскому учению о государстве диктатуры пролетариата.

Ограничение власти было великой целью просветителей XVII– XVIII вв. Но усилия созданных на основе конституции правительств были неудачны, ибо сложилось стойкое ошибочное мнение, что демок-



С. 117

ратического контроля над властью достаточно для ее ограничения. Но там, где государственные институты не ограничиваются властью Закона, они в условиях XX столетия ведут к тоталитаризму. Власть должна иметь пределы и должен осуществляться контроль над властью. Ибо даже избранная власть, не ограниченная никакими сдержками, неизбежно вырождается в деспотическую. Всемогущее государство вследствие неограниченности своей власти становится игрушкой в руках небольшого круга правителей, так как вынуждено угождать им, чтобы обеспечить свою жизнедеятельность. Поэтому уже в самой идее, что государство есть машина в руках господствующего класса, сущностью которого является диктатура этого класса, заложена конструкция власти абсолютной, надзаконной, не стесненной законами божескими и человеческими, власти беспредельной и тотальной.

Коммунисты, приступая к планированию и регулированию экономики посредством тотального вмешательства государства в хозяйственную жизнь, несмотря на свои, порой идеалистические побуждения, вынуждены понять, что им приходится осуществлять надзор за все большим количеством аспектов жизнедеятельности индивида и общества. Но когда аппарат надзора достигает огромных размеров, он выдвигает лидеров, которые на деле интересуются не социалистическими и коммунистическими идеалами, а диктаторской властью, властью как самоцелью. В конечном счете конструкторы социалистических систем оказываются на путях тоталитаризма, которого многие из них субъективно, может быть, и не хотели.

Вообще же Ленин и ленинская агитация за последние почти сто лет изменили смысл многих политических понятий и стоящих за ними идеалов, изменили так, что стало трудно без колебаний пользоваться такими терминами, как свобода, демократия, справедливость или закон, означающими в лексиконе большевиков ныне совсем не то, что они означали раньше. Это хорошо подметил Фридрих А. Хайек, завершивший одну из своих мыслей положением: «Конфуцию приписывают высказывание: «Когда слова теряют свой смысл, люди теряют свою свободу»« (Хайек Ф . А. Общество свободных. Лондон, 1990. С. 201).

Большевизм – царство лжи, слов и фраз о справедливости, свободе, личности и демократии, за которыми нет ничего, кроме лицемерия и принятых на идеологическое вооружение многочисленных ленинских догм, интерпретированных Лениным в угодном ему смысле. До тех пор, пока коммунисты чтут Ленина и продолжают его славословить, они никогда не отделаются от теории классовой борьбы, этого страшного мифа XIX–XX вв. и иных подобных теорий и догм. Они не хотят замечать того, что основанные на этих догмах политико-экономические идеи марксизма-ленинизма не выдержали испытания временем и не оказались правильными. Более того, жизнь демонстрировала раз за разом утопизм большевистских идей.

С. 118

Ленину и его последователям было невдомек, что государство, и это самое важное, призвано выступать в качестве публичной организации, осуществляющей общие интересы и управляющей делами общества от его имени и в его интересах. Государство – и это было отброшено большевизмом – не только и не столько арена противоборствующих интересов, сколько орудие консенсуса, социального компромисса. Классовый миф, классовая социальная догма ленинизма довлела во всех марксистско-ленинских представлениях государства, а идея классовых интересов почиталась как главная в определении и характеристике государства.

Классовая догма и миф о государстве распространялись Лениным не только на органы государства, такие, как суды и т.п., но и на законы. В работе «К вопросу об явке на суд большевистских лидеров», написанной 8 (21) июля 1917 г., Ленин писал: «Суд есть орган власти. Это забывают иногда либералы. Марксисту грех забывать это» (32, 433). Это одно из довольно редких упоминаний Ленина о суде. Сказав, что суд есть орган власти, он не подвергает анализу природу этой власти, не рассматривает нигде судебную власть как особую ветвь в системе разделения властей. Для Ленина суд, вся юстиция вообще – это классовые институты, и ничего, кроме этого (и всего, что с этим связано), он в них не видит.

Для марксизма-ленинизма характерно в целом и нигилистическое отношение к столь важному правовому институту, как закон. Признание закона выражением классовой воли было одной из догм марксизма, также воспринятой Лениным. Еще в одной из своих ранних работ, написанных в конце 1899 г., Ленин писал: «А рабочему человеку крайне важно не из книжек только, а из самой жизни познакомиться с законами, чтобы понять, в чьих интересах составлены эти законы, в чьих интересах действуют люди, применяющие эти законы. Ознакомившись с законами, всякий рабочий ясно увидит, что это – интересы имущего класса, собственников, капиталистов, буржуазии, и что рабочему классу никогда не добиться себе прочного и коренного улучшения своей судьбы, пока он сам не добьется права выбирать своих .выборных для участия в составлении законов и в надзоре за их исполнением» (4, 279). В работе «Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905-1907 годов», напечатанной в 1908 г., Ленин писал: «А что такое закон? Выражение воли классов, которые одержали победу и держат в своих руках государственную власть» (16, 306). Подобных высказываний у Ленина много. К этому следует добавить, что Ленин вообще крайне негативно относился к законам и иным нормативным актам. Даже декреты Советской власти он считал «дерьмом» и соответствующим образом к ним относился.

Сфера государства, сфера его органов, суда, юстиции, адвокатуры и т.п. – все это представлялось в марксизме-ленинизме классовыми

С. 119

установлениями, а отсюда и явная неприязнь к юристам у основоположников марксизма-ленинизма. В работе «Бруно Бауэр и первоначальное христианство», написанной в апреле 1882 г., Энгельс дал весьма неприглядную характеристику римским юристам, сыгравшим выдающуюся роль в развитии юриспруденции. Он писал: «Что же касается другой разновидности идеологов-юристов, то они были в восторге от новых порядков, потому что стирание всех сословных различий позволяло им разрабатывать во всю ширь свое излюбленное частное право; зато они и составили для императоров самое гнусное государственное право, какое когда-либо существовало» (МЭС, 19, 312). Эта догма Энгельса о реакционности юристов (и их различных разновидностей) была очень хорошо усвоена Лениным.

В письме Е.Д. Стасовой и товарищам в московской тюрьме, написанном 19 января 1905 г., Ленин следующим образом аттестовал адвокатов и вообще юристов: «Вопрос об адвокате. Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает. Заранее им объявлять: если ты, сукин сын, позволишь себе хоть самомалейшее неприличие или политический оппортунизм (говорить о неразвитости, о неверности социализма, об увлечении, об отрицании социал-демократами насилия, о мирном характере их учения и движения и т.д. или хоть что-либо подобное), то я, подсудимый, тебя оборву тут же публично, назову подлецом, заявлю, что отказываюсь от такой защиты и т.д. И приводить эти угрозы в исполнение. Брать адвокатов только умных, других не надо... Юристы самые реакционные люди, как говорил, кажется, Бебель...» (9, 171).

Поражает в письме не только удивительная грубость Ленина, его полное неприятие юристов, как самых реакционных людей. Это отношение к юстиции и юристам сказалось потом на всей политической деятельности Ленина, когда он стал председателем Совнаркома. Поражает не только то, что вождь большевиков называет адвокатов интеллигентской сволочью. Поражает редкостное неприятие инакомыслия; Ленин считает политическим оппортунизмом говорить о неверности социализма и об отрицании социал-демократами насилия, говорить о мирном характере их учения. Догмы истинности социализма, насильственного характера социал-демократических идей и движения были для Ленина превыше всего. Он был в плену этих, да и других марксистских догм, проливающих свет на ленинское понимание государства, его различных институтов. Именно эти догмы легли в основу практической политики ленинизма после октябрьского переворота 1917 г. В сочетании с идеями утопического социализма в вопросах государства и ленинской политической мифологией они играли и продолжают по настоящее время играть самую негативную роль.






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница