Россия и мир глазами друг друга: Из истории взаимовосприятия / Под ред. А. В. Голубева; ран. Ин-т рос истории. М., 2000. Вып



страница17/35
Дата09.03.2018
Размер3.91 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   35
ВОСТОК И ЗАПАД В РУССКОМ

ХУДОЖЕСТВЕННОМ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОМ

ТЕКСТЕ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

П.М. Бицилли в статье 1922 г. «Восток и Запад в истории Старого Света»

строил свои рассуждения на трех основных оппозициях: а) «антагонизм Востока и Запада в Старом Свете может значить не только антагонизм Европы и Азии. У самого Запада имеются свой Восток и свой Запад (романо-германская Европа и Византия, потом Русь) и это же применимо к Востоку»; б) «борьбой двух начал история Старого Света не исчерпывается: слишком уж много в нашем распоряжении также и общих, а не борющихся начал»; в) «концепции истории Старого Света, как истории дуэли Запада и Востока, может быть

1 0f\

противопоставлена концепция взаимодействия центра и окраин» .

В художественной литературе отразилось представление о мире и о других странах, присущее русской культуре. Художественный текст отражает реальность не прямо. Литература не фиксирует точно закономерности исторического процесса, а создает аналог мифологического понимания мира. И если культура признает некоторые тексты вершинными или классическими, то формулировки, данные в них, также признаются в высшей степени авторитетными и служат своеобразным метаязыком для описания более поздних явлений.

Наша задача — проанализировать, каким образом представлены Восток и Запад в русской повествовательной художественной прозе первой половины XIX в. на материале художественных текстов А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова и Н. В. Гоголя167.

Реализация понятий «Восток/Запад» в художественном тексте происходит на нескольких уровнях: во-первых, на уровне организации и конструирования художественного пространства литературного произведения; во-вторых, на уровне персонажей произведения; в-третьих, на уровне восприятия и оценки.

Конструирование и обустраивание художественного пространства зависит от нескольких обстоятельств: локализации сюжета, выбора места для кульминационных событий и «выноса» некоторых событий за пределы сюжетного действия.

Уровень организации и конструирования художественного пространства русской прозы первой половины XIX в. отражает и реальную, и «литературную» действительность. Действие в повествовательных художественных текстах первой половины XIX в. разворачивается в вымышленном пространстве, которое создано как преобразованное реальное. В художественное, названное реальными топонимами, пространство «встраиваются» вымышленные локусы: Белогорская крепость («Капитанская дочка»), деревни и поместья цикла «Повести Белкина», романа «Дубровский» и поэмы «Мертвые души» (Жадрино, Ненарадово, Горюхино, Кистиневка, Покровское, Маниловка, город NN), хутора в цикле «Вечера на хуторе близ Диканьки». Очевидно, что масштаб собственно литературной географии не соразмерим с реальными топонимами - Петербург, Москва, Казань, Оренбург, Париж, Рим, которые служат ориентирами в художественном пространстве русской прозы первой половины XIX в. Большинство литературных топонимов расположено на российской территории. Несоразмеримость масштабов литературной, вымышленной географии и реальных

1 Бицилли П.М. «Восток» и «Запад» в истории Старого Света// Избранные труды. М., 1996. С. 645.

107 Художественные тексты цитируются по следующим изданиям: Гоголь ИВ Собр. соч. В 6-ти т. М.,
1959; Лермонтов М.Ю, Собр. соч. В 4-х т. М , 1958-1959; Пушкин А. С. Собр. соч. В 10-ти т. М.,
1981.

топонимов, включенных в художественный текст, подчиняет и собственно литературную географию, также ориентированную по сторонам света Восток/Запад.

Что касается организации пространства русской художественной прозы первой половины XIX в., сфера референции выглядит следующим образом: Франция - «Арап Петра Великого», «Пиковая дама»; Италия - «Рим»; Польша -«Княгиня Лиговская», «Тарас Бульба», «Страшная месть»; Турция — «Кирджали», «Ашик-Кериб»; Россия (Украина, Кавказ) — «Арап Петра Великого», «Повести Белкина», «Рославлев», «Дубровский», «Пиковая дама», «Египетские ночи», «Капитанская дочка», «Вадим», «Княгиня Лиговская», «Я хочу рассказать вам...», «Герой нашего времени» «Штосе», «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Старосветские помещики», «Тарас Бульба», «Вий», «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», «Невский проспект», «Нос», «Портрет», «Шинель», «Коляска», «Записки сумасшедшего», «Мертвые души».

Как видно из приведенного выше списка, действие большинства художественных текстов первой половины XIX в. происходит в России. В этой зоне также существует центр (Петербург, Москва) и периферия (провинция средней полосы, Кавказ).

Из перечисленных выделяются два произведения: в незаконченной повести «Рим» действие происходит в Италии и Франции; в сказке «Ашик-Кериб» — в Турции. «Ашик-Кериб» — уникальное произведение и в жанровом отношении: единственная прозаическая сказка в наследии А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова и Н.В. Гоголя. Действие нескольких произведений вынесено в пограничную зону Российской империи: «Кирджали», «Герой нашего времени», «Тарас Бульба».

В нескольких произведениях перемещение героя за российские границы вынесено за пределы сюжетного действия: смерть Сильвио в Греции («Выстрел»); пребывание Бурмина во Франции во время войны 1812 г. («Метель»), путешествие Лугина по Италии («Штосе»).

Западная зона в художественных текстах охвачена шире (Франция, Италия, Польша), чем восточная, и представлена в двух направлениях: собственно западном и юго-западном. Восточная зона смещена к югу и более разработана, хотя и сосредоточена на более компактной территории (Кавказ, Турция). В первой половине XIX в. в русской прозе Восток предстает как южно-восточная граница России и сопредельные с ней территории.

На уровне персонажей художественного текста также реализуются понятия Восток/Запад, которые становятся относительными и определяются по отношению к своему/чужому. Эта оппозиция, по-видимому, является одной из самых ранних в



1 ПЙ

формировании этнокультурных общностей . По выражению Б.Ф. Поршнева, между своим и чужим существует «этническое отталкивание»109. Реализация данной оппозиции по отношению к концептам Восток/Запад в русской художественной прозе первой половины XIX в. приводит к образованию двух пар



1 См.: Иванов Вяч.Вс, Топоров В.Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы.
(Древний период). М., 1965; Этнические стереотипы поведения. Л., 1985; Степанов Ю.С.
Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. М., 1997.

109 Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1979.

оппозиций: Запад/Россия и Восток/Россия. При этом свое ассоциируется с понятием норма, принадлежащее иной культуре, как правило, мыслится как отклонение от нормы.

На уровне персонажей можно говорить о четырех типах ситуаций: 1) чужой среди нас, 2) я среди чужих, Ъ)я среди чужих и своих, 4) чужой среди нас и своих. В последних двух случаях мы говорим о разнонациональном окружении. Разумеется, нельзя абстрагироваться от социального статуса персонажа и его роли в сюжете художественного текста. Первая ситуация, чужой среди нас, встречается наиболее часто. Она и будет нас интересовать. Как правило, носителями иного, непривычного для России образа жизни становятся персонажи-иностранцы, выходцы из других стран, россияне, проведшие некоторое время за границей и следующие европейской моде: Арап, Корсаков , Петр , Густав Адамович («Арап Петра Великого»), Сильвио (?)112 («Выстрел»), Муромский113, мисс Жаксон («Барышня-крестьянка»), Кирджали («Кир-Джали»), импровизатор-итальянец («Египетские ночи»), Сен-Жермен, Германн («Пиковая дама»), Бопре («Капитанская дочка»), m-me де Сталь и Синекур («Рославлев»), Дефорж («Дубровский»), княгиня Рожа Острожска, Красинский (?) («Княгиня Лиговская»), Ашик-Кериб («Ашик-Кериб»), Бэла, Азамат, Казбич, князь, Янко (?) Вулич («Герой нашего времени»), цыган (?) («Сорочинская ярмарка»), Басаврюк (?) («Вечер накануне Ивана Купала», колдун — отец Катерины («Страшная месть»), панночка и Андрий («Тарас Бульба»), Гофман, Шиллер, блондинка («Невский проспект»), ростовщик («Портрет»), Скудронжогло/Костанжогло (?) («Мертвые души»). По замечаниям пушкинистов, таких персонажей в художественной прозе Пушкина особенно много.

Ситуация я среди чужих встречается реже: Ганнибал в Париже («Арап Петра Великого»), повествователь, Печорин и Максим Максимыч в ауле («Герой нашего времени»); Тарас Бульба в Варшаве («Тарас Бульба»), князь («Рим»).

Третья и четвертая ситуации в русской художественной прозе первой половины XIX в. крайне редки: нерусский в разнонациональном окружении — Кирджали на границе («Кирджали»).

Определение, восприятие и оценка понятий Запад/Восток зависят также от позиции смотрящего, т.е. от точки зрения. В художественном тексте способ выражения связан с субъектами речи произведения, т.е. ведется ли речь от первого или третьего лица единственного числа. Носителями точки зрения могут быть автор и персонаж. Их оценки могут совпадать и/или расходиться. А в ситуации оценивания присутствуют три фактора: субъект, объект и критерий. Здесь важны следующие позиции: открытость/закрытость самой способности восприятия в художественном тексте и избирательность восприятия. Способностью воспринимать и оценивать свое поведение по отношению к инокультурному окружению могут быть наделены не все персонажи. В ситуации я среди чужих



1 Персонаж, который не является иностранцем. (Авт.).

111 Персонаж, который не является иностранцем. (Авт.).

112 Знаком (?) отмечены персонажи, которых мы определяем как иностранцев предположительно,
т.к. их этническая принадлежность не маркирована в тексте или сохранившиеся фрагменты
произведений не позволяют дать точный ответ на вопрос о принадлежности героя к определенной
национальной группе.

113 Персонаж, который не является иностранцем. (Авт.).

повествователь в «Бэле», главным образом, обращает внимание на необычный ландшафт. Максим Максимыч, например, даже будучи знаком с особенностями бытового поведения и традиций горцев, воспринимает их не только с позиций русского, но с позиции носителя нормы (Максим Максимыч: «Преглупый народ... Поверите ли ничего не умеют, не способны ни к какому образованию!». Вопрос повествователя о Бэле: «В самом ли деле он приучил ее к себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине?». Ответ Максима Максимыча: «...Из крепости видны были те же горы, что из аула, а этим дикарям больше ничего не надобно») .

В этом смысле представляется уникальным текстом «Рим», т.к. в нем от третьего лица описывается восприятие героем родной и незнакомой страны в сопоставлении. Объектами восприятия являются природные и социальные факторы: особенности ландшафта, градостроения, архитектуры, образ жизни населения, бытовое поведение, привычки, т.е. некий присущий этнической общности стереотип, реализующийся на разных уровнях. Гоголь выстраивает оппозицию Париж/Рим, в которой Париж оценивается героем отрицательно, а Рим — положительно.

Вернемся к ситуации чужой среди нас, когда в русском окружении появляется человек, или сам ощущающий свою чужеродность, или опознаваемый русскими как представитель иной культуры.

Вьщелим критерии, на основании которых возможно опознание чужого. Итак, чужой среди нас опознается по иным стереотипам поведения: на невербальном уровне по костюму, бытовому и социальному поведению, питанию, а на вербальном — по нерусскому имени, по речевому поведению, не соответствующему привычным нормам, иностранному языку, который для героя является родным, недостаточному владению родным языком окружения, который для него является иностранным.

Можно говорить о нескольких группах персонажей, представленных в русской прозе первой половины XIX в., которые воспринимаются окружающими или как чужие, или как не свои: во-первых, дворяне, получившие в Европе образование и возвращающиеся в Россию - Корсаков («Арап Петра Великого»); во-вторых, выходцы из европейских стран, перешедшие на службу российскому императору - Сильвио («Выстрел»), Германн («Пиковая дама»), Красинский (?) («Княгиня Лиговская»), Вулич («Фаталист»), Скудронжогло/Костанжогло (?) («Мертвые души»); в-третьих, россияне, следующие европейской моде — Муромский («Барышня-крестьянка»), Кошкарев («Мертвые души»); в-четвертых, французская знать — Синекур («Рославлев»); в-пятых, приезжающие из Европы представители творческих профессий (писатели, художники, музыканты) — Сталь («Рославлев»), импровизатор («Египетские ночи»); в-шестых, ремесленники — Гофман, Мюллер («Невский проспект»); в-седьмых, гувернеры и гувернантки — Жаксон («Барышня-крестьянка»), Бопре («Капитанская дочка»), Дефорж («Дубровский»), Густав Адамович («Арап Петра Великого»).

Корсаков, проведший несколько лет за границей, откровенно признается: «Я в Петербурге совершенный иностранец, во время шестилетнего отсутствия я вовсе позабыл здешние обыкновения...». Сам герой выделяет себя из окружающих по костюму: «государь... посмотрел на меня с головы до ног и; вероятно, был приятно

1 Лермонтов М.Ю. Указ. соч. Т. 4. С. 282,299.

поражен вкусом и щегольством моего наряда...». Петр, однако, воспринимает стиль и богатство костюма своего подданного по-другому: «Послушай, Корсаков, штаны-то на тебе бархатные, каких и я не ношу, а я тебя гораздо богаче. Это мотовство...» .

Неоднозначна фигура Ибрагима в смысле ориентации Восток/Запад: с одной стороны, по выражению Татьяны Афанасьевны Ржевской, он - «черный дьявол», по словам Гаврилы Ржевского - «сын арапского салтана», а с другой, - один из тех, кто, как говорит близкий Ржевским Лыков, «воротился из неметчины на святую Русь скоморохом..., научился болтать бог весть на каком наречии, не почитать старших да волочиться за чужими женами». Петр прямо говорит своему крестнику: «Ты человек одинокий, без роду, без племени, чужой для всех, кроме одного меня» . Можно сказать, что Ибрагим одновременно принадлежит и Востоку и Западу.

Образование, полученное за границей, может изменить мировосприятие человека. Образ жизни, к которому русский дворянин привыкает в Европе, он переносит и в Россию, что сразу делает персонажа непохожим на окружающих и в каком-то смысле чужим для своих.

Неоднозначен еще один персонаж незаконченного романа — Петр. Для приехавшего из Парижа Корсакова он не слишком галантен, одет не подобающим императору образом, а с точки зрения Ржевских - не следует русским и вводит западные обычаи, дает слишком много свободы женщине. Корсаков характеризует Петра так: «государь престранный человек; вообрази, что я застал его в какой-то холстяной фуфайке, на мачте нового корабля, куда принужден я был карабкаться с моими депешами. Я стоял на веревочной лестнице и не имел довольно места, чтоб сделать приличный реверанс...». Для круга Ржевских неприемлем новый образ жизни, насаждаемый Петром: Кирила Петрович говорит: «Жены позабыли слово апостольское: жена да убоится своего мужа; хлопочут не о хозяйстве, а об обновах»; с ним соглашается и Гаврила Афанасьевич: «Ассамблеи... мне не по нраву: того и гляди, что на пьяного натолкнешься, аль и самого на смех пьяным напоят...». Предметом насмешек крепостной Ржевских становится новый для России этикет и французский язык: «Дура Екимовна схватила крышку с одного блюда, взяла под мышку будто шляпу и начала кривляться, шаркать и кланяться во все стороны, приговаривая: «мусье... мамзель... ассамблея... пардон»117.

Парадоксально, но в «Арапе Петра Великого» претензии друг к другу сторонников западной линии и российских традиционалистов в некоторых позициях совпадают: апад ассоциируется с праздностью, внешним блеском.

Главное расхождение между сторонниками прозападной и русской традиционной линиями - в определении меры личной свободы. Показателен диалог между Петром и Ибрагимом о будущей женитьбе Арапа: «если б имел в виду жениться, то согласятся ли молодая девушка и ее родственники? моя наружность...» — говорит Ибрагим; ответ Петра краток: «Молодая девушка должна повиноваться воле родителей, а посмотрим, что скажет старый Гаврила Ржевский,

1 Пушкин А. С. Указ. соч. Т. 5. С. 17,20.,

116 Там же. С. 27,28,24,29.

117 -


Там же. С. 17,24.

когда я сам буду твоим сватом?»118. Парадоксально, но слова Петра перекликаются с высказываниями Ржевского.

Действие незаконченного романа происходит в Петербурге, который воспринимается персонажами неоднозначно: для Корсакова это — провинция, «варварский Петербург», а для Ржевских — средоточие модных европейских нововведений. Для Ибрагима петербургский двор ассоциируется с «суровой простотой», а Париж - с «рассеяньем» и «блестящими забавами» 19.

Несмотря на то, что в XVIII — начале XIX в. русское общество активно заимствует европейские бытовые и культурные традиции, русский художественный прозаический текст отражает лишь отдельные случаи подражательства, оценивая их отрицательно. Возможно, причина негативной оценки — в чрезмерности следования европейской моде, нарушении чувства меры.

Сложные исторические процессы конца XVIII — начала XIX в. в Европе и России (Великая французская революция, демографические изменения) привели к эмиграции в Россию выходцев из разных европейских стран и расширению культурных контактов. Художественная литература первой половины XIX в. косвенно отразило эти процессы.

Приезд m-me де Сталь в Москву в незаконченном произведении «Рославлев» воспринят персонажами неоднозначно. «Мужчины и дамы съезжались поглазеть на нее и были по большей части недовольны ею. Они видели в ней пятидесятилетнюю толстую бабу, одетую не по летам. Тон ее не понравился, речи показались слишком длинны, а рукава слишком коротки». По словам Полины, де Сталь увидела в Москве «тупые лица и тупую важность», писательница не встретила «ни одной

120

мысли, ни одного замечательного слова...» .



Встреча Чарского и импровизатора в «Египетских ночах» происходит так: «Незнакомец вошел. Он был высокого росту - худощав и казался лет тридцати. Черты смуглого его лица... желто-смуглые щеки, обличали в нем иностранца. На нем был черный фрак, побелевший уже по швам; панталоны летние (хотя на дворе стояла уже глубокая осень); под истертым черным галстуком на желтоватой манишке блестел фальшивый алмаз; шершавая шляпа, казалось, видала и ведро и ненастье»121.

Приезжая в Россию, незнатные иностранцы поступали как правило на службу в богатые дворянские дома и становились гувернерами и гувернантками. В прозаических текстах первой половины XIX в. эти персонажи являются второстепенными, характеристики их лаконичны и чаще всего отрицательны: француз Бопре — пьяница («Капитанская дочка»), мисс Жаксон — чопорная англичанка («Барышня-крестьянка»), истинный Дефорж собирался быть кондитером и приехал в Россию по рекомендации своего друга повара («Дубровский»). Фигура Густава Адамовича не разработана («Арап Петра Великого»). Причем в первой половине XIX в. в художественной прозе никак не акцентируется роль иностранных гувернеров как учителей и педагогов русских дворянских детей, скорее наоборот. Русская проза иронически отражает это



1 Там же. С. 30.

119 Там же. С. 16,7.

120 Там же. С. 129. 130.

121 Там же. С. 240.

явление — во многих случаях образовательный и интеллектуальный уровень иностранных гувернеров не позволял им быть педагогами. Часто им просто нечему учить своих воспитанников. Может быть, именно здесь причина того, что для России первой половины XIX в. неприемлемо буквальное следование европейской моде в костюме, здесь также не приживаются западные способы хозяйствования.

Тем не менее желание устроить жизнь по западной модели в начале XIX в. характерно для многих персонажей русской прозы. В случае с Корсаковым — комично его следование моде.

На несовпадении взглядов на ведение хозяйства построено противопоставление англомании Муромского и традиционализма Берестова в повести «Барышня-крестьянка». Первый «развел... английский сад, на который тратил почти все остальные доходы. Конюхи его были одеты английскими жокеями. У дочери его была мадам англичанка. Поля свои обрабатывал он по английской методе». Что касается Берестова, «ненависть к нововведениям была отличительная черта его характера»122.

Во 2-м томе «Мертвых душ» воспринимаются как авторская ирония слова, принадлежащие полковнику Кош-кареву: «Одеть всех до одного в России, как ходят в Германии. Ничего больше, как только это, и я вам ручаюсь, что все пойдет как по маслу: науки возвысятся, торговля подымется, золотой век настанет в России» . Пушкинская позиция выражена в стихотворной строке, приведенной в «Барышне-крестьянке»: «Но на чужой манер хлеб русский не родится»124.

Часто иностранцев привлекает в Россию возможность заработать. Это обстоятельство объединяет многих персонажей. «Итальянец... обнаружил такую дикую жадность, такую простодушную любовь к прибыли, что он опротивел Чарскому, который поспешил его оставить, чтобы не совсем утратить чувство восхищения, произведенное в нем блестящим импровизаторством» («Египетские ночи»)125. Подобным образом Гоголь характеризует немцев-ремесленников в «Невском проспекте»: «Шиллер был совершенный немец, в полном смысле всего этого слова. Еще с двадцатилетнего возраста, с того счастливого времени, в которое русский живет на фу-фу, Шиллер размерил всю свою жизнь и никакого, ни в каком случае, не делал исключения. Он положил вставать в семь часов, обедать в два, быть точным во всем и быть пьяным каждое воскресенье. Он положил себе в течение десяти лет составить капитал из пятидесяти тысяч... Ни в коем случае не увеличивал он своих издержек... Аккуратность его простиралась до того, что он положил целовать жену свою в сутки не более двух раз...»126. С точки зрения Гоголя, механистическая размеренность жизни, точное планирование, ориентация на обогащение воспринимается как отсутствие души, не присущи русским и являются отрицательными качествами.

Иностранцы часто воспринимаются как странные, чужие, закрытые и непонятные люди. Наблюдателю внушает недоверие и их расчетливость, и их закрытость. «Германн был сын обрусевшего немца, оставившего ему маленький

1 Там же. С. 94.

123 Гоголь КВ. Указ. соч. Т. 5. С. 329.

124 Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 5. С. 94.

125 Там же. С. 245.

126 Гоголь КВ. Указ. соч. Т. 3. С. 38 39.

капитал. Будучи твердо убежден в необходимости упрочить свою независимость, Германн не касался и процентов, жил одним жалованьем, не позволял себе малейшей прихоти... Он был скрытен и честолюбив...» («Пиковая дама»)127. Вулич

— серб («Фаталист»). «Наружность поручика Вулича отвечала вполне его
характеру. Высокий рост и смуглый цвет лица, черные волосы, черные
проницательные глаза, большой, но правильный нос, принадлежность его нации,
печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая на губах его, — все это как будто
согласовалось для того, чтоб придать ему вид существа особенного, неспособного
делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи»128.

Иностранцы вызывают недоверие и отклонениями в бытовом поведении.

Отец Катерины в повести «Страшная месть» вызывает подозрения зятя и дочери тем, что не соблюдает принятых обычаев: «не хотел выпить за козацкую волю! не подал на руках дитяти!»; он отказывается есть традиционные блюда. «Не люблю я этих галушек! — сказал пан отец, немного поевши и положивши ложку,

— никакого вкуса нет!.. Не люблю я свинины! — сказал Катеринин отец, выгребая


ложкою капусту... Только одну лемишку с молоком и ел старый отец и потянул
вместо водки из фляжки, бывшей у него в пазухе, какую-то черную воду»129. Отец
отказывается не просто от чего-то, что он не любит, а от христианского кушанья.
Значим отказ от привычной для русских пищи, соблюдения обрядов и бытовых
установлений. Заметим в скобках, что сейчас мы не хотим затрагивать проблемы
оппозиции восточное/еврейское, существенной для анализа текстов Гоголя.

Герой «Страшной мести» увидел своего тестя в замке и обратил внимание на его необычный костюм: «Пан Данила стал вглядываться и не заметил уже на нем красного жупана: вместо того показались на нем широкие шаровары, какие носят гурки; за поясом пистолеты; на голове какая-то чудная шапка, исписанная вся не русскою и не польскою грамотою»130.

Подобно отцу Катерины, ростовщик из повести «Портрет» также выделяется из своего окружения и необычной внешностью, и нерусским костюмом, и необычным жилищем. «Между ростовщиками был один — существо во всех отношениях необыкновенное, поселившееся уже давно в сей части города. Он ходил в широком азиатском халате; темная краска лица указывала на южное его происхождение, но какой именно был он нации: индеец, грек, персиянин, об этом никто не мог сказать наверное... Самое жилище его не похоже было на прочие маленькие деревянные домики. Это было каменное строение, вроде тех, которых когда-то настроили вдоволь генуэзские купцы, — с неправильными, неравной величины окнами, с железными ставнями и засовами»131.

В этом же ряду стоит несоблюдение конфессиональных традиций: Басаврюк («Вечера на хуторе близ Диканьки») и отец Катерины («Страшная месть») не ходят в церковь.

Характер восприятия иностранцев русскими, отраженный в художественной прозе первой половины XIX в., говорит о том, что иностранец часто

1 Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 5. С. 15.

128 Лермонтов М.Ю. Указ. соч. Т. 4. С. 462.

129 Гоголь КВ. Указ. соч. Т. 1. С. 155, 161, 162.

130 Там же. С. 164.

131 Там же. Т. 3. С. 112.

воспринимается как не только как чужой, странный, но и враждебный человек.

Впечатление Чарского от встречи с итальянцем импровизатором, например, выражено следующим образом: «Встретясь с этим человеком в лесу, вы приняли бы его за разбойника; в обществе — за политического заговорщика; в передней — за шарлатана, торгующего эликсирами и мышьяком» («Египетские ночи»)132.

С другой стороны, странный человек, чье поведение трудно объяснимо, воспринимается русскими как иностранец. Когда чиновники города NN не могут понять, почему Чичиков ведет себя столь необычным образом, в качестве одной из версий они выдвигают такое объяснение: Чичиков — это Наполеон.

Не случайно колдуны, связанные с нечистой силой, в прозе Гоголя выглядят и одеты как иностранцы, ведут себя необычно, наделены смуглым цветом лица. Вспомним, что также смугл Ибрагим Ганнибал.

Приведем еще одно описание: «Спереди совершенно немец: узенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхавшая все, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, как и у наших свиней, кругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если бы такие имел яресковский голова, то он переломал бы их в первом казачке» («Ночь перед Рождеством»). Речь идет о черте. Показательно употребление слова «немец» и примечание Гоголя: «Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед — все немец» .

Часто в художественных текстах первой половины XIX в. иностранцы наделены сверхъестественными, необъяснимыми способностями, связанными с темными силами: итальянец («Египетские ночи»), отец Катерины («Страшная месть»), ростовщик («Портрет»), Сен-Жермен, который раскрывает графине секрет трех выигрышных карт («Пиковая дама»). В этом смысле иностранцы являются носителями знания, связанного с магией. Но обучение у таких учителей опасно для русского человека.

Концепты Восток/Запад реализуются в художественной прозе первой половины XIX в. на нескольких уровнях: организации пространства, персонажном, восприятия и оценки. В художественном пространстве представлены Западная, Юго-Западная, Юго-Восточная зоны. В Западной зоне выделены Франция, Италия, Польша. На уровне персонажей выделяется довольно большая группа персонажей-иностранцев, выходцев из дальних земель, которые русскими воспринимаются как чужие. Показателями принадлежности героя к иной культуре являются в ситуации чужой среди нас непривычные стереотипы поведения, необычные, а, следовательно, нарушающие российские/русские традиции, которые мыслятся как норма, образ жизни, поведение и костюм. Образ иностранца в русской художественной прозе первой половины XIX в. неоднозначен и поляризован: с одной стороны, это расчетливые и лишенные творческих потенций люди или авантюристы, рассчитывающие на быстрый и легкий заработок. В качестве педагогов такие персонажи ничему не могут научить русских, не способны передать рациональное знание.

С другой стороны — персонажи, закрытые для восприятия, непонятные, но наделенные необъяснимыми способностями и несущие некое магическое знание.

1 Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 5. С. 240.

133 Гоголь КВ. Указ. соч. Т. 1. С. 106.

Такие персонажи способны к передаче своего знания русским ученикам, но знания иррационального. Получение его требует ответственности, а иногда и жертв со стороны ученика. Словом, иностранец странен и непонятен, и, с другой стороны, странный и непонятный человек воспринимается русскими как иностранец. Итак, на уровне персонажей понятия Восток/Запад являются культурными моделями, воспринимаемыми и оцениваемыми в терминах своего и чужого и соотносимыми с понятием нормы.

Возвратимся к Бицилли, который говорил об относительности культурных моделей Восток/Запад и ориентированности их по отношению к центру и периферии. Евразийское положение России становится предметом осознания и в первой половине XIX в. требует выработки понятия норма, для чего русской культуре требуются точки отсчета, которыми и являются Восток и Запад. Для выработки понимания собственного «я» русской культуре были необходимы амбивалентные, часто отрицательно маркированные, но подвижные образы Востока и Запада.

Козлов С.А.


Каталог: faculty -> cafedrs -> library
library -> Стефаненко Т. Г. Этнопсихология: практикум: Уч пособие для студентов вузов. М.: Аспект Пресс, 2006
faculty -> Оценочные средства для промежуточной аттестации студентов Перечень тем творческих заданий
faculty -> Рабочая учебная программа по дисциплине вод. 3 Эстетика архитектуры и дизайна для направления 270301. 65 Архитектура
library -> Кашлев Ю. Б. и др. Информация. Дипломатия. Психология. М., 2002
library -> Ерофеев H. A. Туманный Альбион. Глава III. «Вещественная цивилизация»
library -> Образ России в мире: становление, восприятие, трансформация / Отв ред. И. С. Семененко. М., 2008
library -> Косов Ю. В., Торопыгин А. В. Содружество Независимых Государств: Институты, интеграционные процессы, конфликты: Учеб пособие для студентов вузов / Ю. В. Косов, А. В. Торопыгин. М.: Аспект Пресс, 2009
library -> Американское коммуникативное поведение / Под ред. И. А. Стернина и М. А. Стерниной. Воронеж, 2001


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   35


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница