Роберт браунинг



Скачать 326.5 Kb.
страница3/6
Дата21.08.2018
Размер326.5 Kb.
1   2   3   4   5   6
С.Т. Колридж
В наиболее интенсивный период философско-теологического творчества Колриджа ("гайгетский" период: 1817 - 1834) в поэзию привносится не только более широкий круг проблем философского характера, но и оригинальное сочетание разнообразных форм стиха (монолог, диалог, исповедь), жанров (сонет, ода, сентенция), принципов композиции (антитетичная, триадная, тетрарная), образности (символы, аллегории). Принципиальная новизна стихотворений данного периода включает в себя также лаконичное, углубленное обобщение тем и форм поэзии предшествующих периодов творчества Колриджа. Условно можно выделить три группы стихотворений: умозрительные (рассуждение, спор, опровержение), художественно-описательные (развернутые символы, аллегории), философско-описательные (видения, персонификации абстрактных категорий).

Стихотворение "Нубийская Фантазия, или поэт в облаках" ("Fancy in Nubibus, or the poet in the clouds", 1817), написанное в жанровой форме "шекспировского" сонета, раскрывает этапы или разновидности творческого процесса. Колридж последовательно, в восходящей смысловой гамме перечисляет четыре варианта поэтической мысли: 1 - основанной на произволе субъективной фантазии ("превратить изменчивые облака в то, что тебе нравится" / "To make the shifting clouds be what you please"); 2 - согласующейся с привычными образами фантазии других ("свое собственное причудливое сравнение выводить из формы фантазии друга" / " Own each quaint likeness issuing from the mould / Of a friend's fancy"); 3 - демонстрирующей работу "первичного" воображения, обнаруживающего условно метафорическое значение воспринимаемой картинки облака (" Со склоненной головой видеть реки, текущие из золота / Между малиновых берегов; и затем, путешественика, идущего / От горы к горе к Стране Облаков, стране, блистающей великолепием!" / " And cheek aslant see rivers flow of gold / 'Twixt crimson banks; and then, a traveller, go / From mount to mount to Cloudland, gorgeous land! "); 4 - обнаруживающей внутренний смысл, символическое значение образа при помощи объединяющей силы "вторичного" воображения (" Или, внимая течению, с сомкнутыми очами, / Будь тем слепым певцом, который на берегу Хиоса / В глубоких звуках обретя внутренний свет, / Увидел Илиаду и Одиссею, / Достигни высот полнозвучного моря" / "Or list'ning to the tide, with closed sight, / Be that blind bard, who on the Chian strand/ By those deep sounds possessed with inward light, /Beheld the Iliad and the Odyssee/Rise to the swelling of the voiceful sea"). Таким образом, Колридж представил яркое образное описание возможных ступеней достижения вершины поэтического творчества - через ощущение (sense), рассудок (understanding), фантазию (fancy) и воображение (imagination). Однако эти ступени не следуют друг за другом по принципу линейной иерархии, а соотносятся по принципу тезиса - антитезиса (ощущение - рассудок), мезотезиса - синтеза (фантазия - воображение). В отличие от классической триадной композиции сонета Колридж использует принцип тетрады в соответствии с универсальным способом философско-поэтического мышления, характерного для всего его творчества.



Стихотворения "Лимбо" (Limbo) и "Дальше некуда" (Ne Plus Ultra), написанные в 1817 году, в тетрадных записях Колриджа следуют друг за другом, составляя своеобразный диптих, направленный против "приверженцев "глупого и чувственного материализма, защитников принципа "Все извне" ("the partisans of a crass and sensual materialism, the advocates of the Nihil nisi ab extra") (CРW, 1, 429). "Лимбо" можно назвать аллегорической сатирой, в которой критикуемый предмет, являющий собой абстракцию, представлен в образе известного по поэме Данте места для некрещенных младенцев и язычников. В стихотворении, написанном героическим двустишием, за исключением последних четырех строк с опоясывающей рифмой, также вырисовываются три смысловые части: описание Лимбо - определение Лимбо (тезис, задающий антипример, разлад, дисгармонию, порождаемые нравственной слепотой, духовным заблуждением), описание Старика - определение осуществленного тождества человека-творца и вселенной (антитезис, представляющий образец постижения внутренней сущности бытия), возвращение к контрастной оценке Лимбо и вывод о "позитивном отрицании" (логический синтез демонстрирует доказательство от противного). Образ Лимбо Колриджа отличается от первого круга Ада Данте: пространство и время охвачены движением, лишенным смысла, беззвучным и бесплодным, ведущем к самораспаду на грани полубытия ("Это странное место, это Лимбо! - не место вовсе/Хотя называется так; - где Время и утомленное Пространство, /Связанные полетом, с ночным ощущением исчезновения, /Борятся за свое последнее содрогающееся полубытие" / "'Tis a strange place, this Limbo! - not a Place, /Yet name is so; - where Time and weary Space/Fettered from flight, with night-mare sense of fleeing, /Strive for their last crepuscular half-being") (CРW, 1, 430). Персонифицируя образы Времени и Пространства, Колридж переосмысливает как традиционное сравнение времени с песочными часами, так и собственную антитезу лунного и дневного света, символизирующую во многих произведениях (прежде всего в "Старом Моряке") контраст между истиной и обманом. В данном случае распад бытия, лишенного осмыслености, способности к сущностному различению правды и обмана, выражается не только в образе бесцельно исходящего, как песок, времени, но и в тревожном отражении лунного света на дневных часах ("Тощее Пространство и скошенное Время с обрубленными руками/Бесплодные и беззвучные, как ссыпающийся песок, / Не отмеченные переселением Теней, - бессмысленные, они/Подобны лунному свету на циферблате дня!" / "Lank Space, and scytheless Time with branny hands/Barren and soundless as the measuring sands, /Not mark'd by lift of Shades, - unmeaning they/As moonlight on the diah of the day!"). Однако тревожной картине Лимбо противопоставляется изображение "Старика с неизменно возвышенным взором", который, подобно герою "Старого Моряка", озаренный лунным светом, прозревает из глубины своей духовной жизни, единосущной со всем миром, радость священной гармонии бытия ("Но есть похожий на Человеческое Время/Старик с неизменно возвышенным взором, /Который прерывает свои земные заботы, чтобы всмотреться в небеса;/Но он слеп - такими глазами обладает Статуя;-/Тем не менее, освещенный Луной, он послушно повернул лицо, /И с лунным выражением лица вглядывается в орбиту, /Седой, лысеющий и высокий, /Он вглядывается неподвижно, пока его безглазое лицо не обретает единое зрение;/ И поскольку оно исполнено спокойным видением, /Все его лицо кажется радующимся в свете!/Губы касаются друг друга, тело неподвижно - Ему открывается то, что открывает его!" / "But that is lovely-looks like Human Time, -/An Old Man with a steady look sublime, /That stops his earthly task to watch the skies;/But he is blind - a Statue hath such eyes; -/Yet having moonward turn'd his face by chance, /Gazes the orb with moon-like countenance, /With scant white hairs, with foretop bald and high, /He gazes still, - his eyeless face all eye; -/As 'twere an organ full of silent sight, /His whole face seemeth to rejoice in light!/Lip touching lip, all moveless, bust and limb -/He seems to gaze at that which seems to gaze on him!"). Неприятие дуалистической картины мира, раздельного существования материи и духа, лишь отражающего и познающего внешний мир как объект, находит в этом стихотворении эмоционально-художественное опровержение. В финале Лимбо представлен "заточенным в берлогу", "заточившим дух в тюрьму", ведущим в бездну Ада пустого всеотрицания, "позитивного отрицания" ("Не дано столь светлого видения Лимбо, в берлоге заточенного, /Окруженного стенами, и запершего дух в тюрьму, /Явным ужасом пустого всеотрицания, /Чья атмосфера возводит на престол эти привидения./Слепящая мысль - является обреченной, тягостной скудостью, /Однако это все еще проклятие Чистилища;/Ад предвещает страхи потяжелее, / Страх - состояние будущего; - 'это позитивное Отрицание!" / "No such sweet sights doth Limbo den immure, /Wall, d round, and made a spirit-jail secure, /By the mere horror of blank Naught-at-all, /Whose circumambience doth these ghosts enthral./A lurid thought is growless, dull Privation, /Yet that is but a Purgatory curse;/Hell knows a fear far worse, /A fear - a future state; - 'tis psitive Negation!"). Колридж противопоставил внутреннему зрению, прозревающему сущность вещей, механическое скольжение взгляда в пространстве небытия, бессмысленное внешнее рассматривание поверхности предметов, порождающее иллюзии. Стихотворение имеет повествовательную основу, однако выстроено по законам риторического текста (посылка, опровержение посылки, аргументация выводов). В то же время оно согласуется с триадной композицией.

В отличие от "Лимбо" стихотворение "Дальше некуда" написано в форме прямой инвективы, состоящей из риторических восклицаний, назывных предложений обвинительного характера ("Исключительный Позитив Ночи!/Враг Света!/Единственная сущность Судьбы!/Первобытная скорпионова дикость-/ -/Одна разрешенная противоположность Бога! -/Густая темнота и полное невежество, /Собранные в одном скипетре, /Держателе преступного Понимания -/Разрушитель -/Сущность, которая до сих пор отбрасывает тень Смерти! -/Дракон нечестивый и падший -/Необнаруживаемый, /И скрытый, чье дыхание/Раздувает ветры и горючее в кострах Ада!/О! единственное отчаяние/Двух вечностей в Небесах!/Единственное воспрещение всепрощающей молитвы, /Всесочувствующей!/Спасайся, обратившись к Семи Лампадам, / Никому из ангелов не открытых, /Спасайся, обратившись к Семи Лампадам, / Освещающим престол Господний(Небесный)" / "Sole Positive of Night!/Antipathist of Light!/Fate's only essence! primal scorpion rod -/The one permitted opposite of God! -/Condensed blackness and abysmal storm/Compacted to one sceptre/Arms the Grasp enorm -/The Intercepter -/The Substance that still casts the shadow Death! -/The Dragon foul and fell -/ The unrevealable, /And hidden one, whose breath/Gives wind and fuel to the fires of Hell!/Ah! sole despair/Of both th'eternities in Heaven!/Sole interdict of all-bedewing prayer, /The all-compassionate!/Save to the Lampads Seven/Reveal'd to none of all th'Angelic State, /Save to the Lampads Seven, /That watch the throne of Heaven!"). Как видно, Колридж ставит знак равенства между рационалистическим материализмом и атеизмом, вновь подчеркивая противоестественную, кощунственную, адскую природу отрицания как философского принципа мышления. Характерной чертой самого Колриджа является поиск духовного спасения, нравственного просветления, преодоления заблуждения на пути к истине. В финале стихотворения, послужившего, по словам автора иллюстрацией парадоксальности принципа "позитивного отрицания", Колридж называет путь к спасению богоподобной мысли человека - обращение к Богу. В подтексте образного строя последних строк прочитываются мотивы поэмы Д. Мильтона "Потерянный рай". Отступничество человека, исповедующего критикуемую Колриджем философскую систему, подобно восстанию Сатаны, виновника образования двух сфер вечности. Обретение же подлинной реальности возможно в молитве, возносящей к престолу Творца, освещенного светом священных лампад, символизирующих единосущность бытия, в котором духовное и материальное сферы составляют органическое целое, происходящее из одного источника - воли Творца, открываемой человеку в процессе творческих усилий воображения. Сила молитвы знаменует непрерывающуюся связь человека с Богом, "прерывателем" которой намеревается стать атеизм. Строка о спасении светом лампад повторяется дважды, усиливая значение призыва. Осуждение умозрительного отрицания происходит в форме импульсивного перечисления обвинений за счет разносложных строк, восклицательных интонаций, варьирования рифмовки от смежной и прекрестной до опоясывающей и смешанной, но в итоге в качестве спасительного средства изображается животворящий акт духовного усилия.

Проблема определения жанровой природы философской поэзии Колриджа затрагивается в стихотворении "Фантом или Факт" ("Phantom or Fact", 1826), написанном в форме диалога между автором и читателем. Автор описывает противоречивый процесс творчества, в котором вдохновение, происходящее из божественной силы любви, направляющей жизнь поэта, соприкасается с мгновениями реального времени, изменяющими, прерывающими единый целостный замысел автора в течение его воплоощения. Романтическое двоемирие переносится в сферу сознания и отражается в пересечении, конфликте и обретаемом тождестве времени и вечности, души и духа поэта. Вечность и целостность дробятся под воздействием отрывочных фрагментов времени, движения души автора, и в результате в поэтическом произведении остаются только фрагменты соприкосновения божественной сферы духовного существования (вечности) с земным пребыванием души, "документы" о жизни мечты поэта. Описание данного конфликта дается в первой реплике автора ("Прекрасная форма наполняет меня посреди сна, /И такой вдохновенный покой она привносит, /Нежную любовь, столь свободную от земного влияния, /Что я не в силах контролировать фантазию, /Это мой собственный дух, заново сошедший с небес, /Вселяющий свой кроткий путь в мою душу!/Но ах! перемена - она не мотивирована, и тем не менее -/Увы! ту перемену едва ли я смогу забыть!/То отступление назад, словно кто-то ошибся!/Тот утомленный, блуждающий, отрекающийся взгляд!/Все это было другим, черты, взгляд и вид, /И еще, я думал, я знал, это было одним и тем же!" / "A lovely form there sate beside my bed, /And such a feeding calm its presence shed, /A tender love so pure from earthly leaven, /That I unnethe the fancy might control, /'Twas my own spirit newly come from heaven, /Wooing its gentle way into my soul!/But ah! the change - It had not stirr'd, and yet -/Alas! that change how fain would I forget!/That shrinking back, like one that had mistook!/That weary, wandering, disavowing look!/'Twas all another, feature, look, and frame, /And still, methought, I knew, , it was the same!"). У друга возникают недоуменные вопросы относительно определения рождающегося в результате подобного творчества поэтического произведения (возникали они и у современников, и друзей Колриджа), не вмещающегося в рамки привычных жанровых разновидностей ("Эта скачущая сказка чему принадлежит?/Это история? видение? или праздная песня?/Или смесь из всего этого, внутри которой пространство/Времени помещает эту дикую губительную перемену?" / "This ridding tale, to what does it belong?/Is't history? vision? or an idle song?/Or rather say at once, within what space/Of time this wild disastrous change took place?"). В ответ автор предлагает свой вариант определения поэтического жанра своих стихотворений ("Назови это моментальным произведением (таковыми они кажутся)/Эта сказка - фрагмент из жизни мечтаний;/Но имей в виду, что долгие годы привели к безмолвному спору, /И оно является документом мечты о жизни." / "Call it a moment's work (and such it seems) / This tale's a fragment from the life of dreams;/But say, that years matur'd the silent strife, /And 'tis a record from the dream of life."). В отличие от формулировки жанра фрагмента немецкими романтиками, относившими его, главным образом, к роману "как истории души человеческой", Колридж уточняет значение литературного жанра с точки зрения соразмерности искусства и жизни как двух сосуществующих ипостасей единого бытия, созидаемого творцом и поэтом. Фрагмент фиксирует не только присутствие реального в идеальном ("жизнь мечты"), но и длительный кропотливый процесс проявления идеального в реальном ("мечта жизни").

В стихотворении "Долг, переживающий любовь к себе" ("Duty Surviving Self-Love", 1826) тема сочувствия освещается Колриджем в контексте нескольких философских проблем: соотношения внутреннего состояния духовной жизни героя и внешнего положения вещей, покоя и движения, постоянства и изменчивости. Эти философские проблемы находят этическое осмысление: сравниваются такие свойства человека, как эгоизм и альтруизм, верность и отступничество, справедливость и несправедливость. В качестве универсального образа-символа, раскрывающего идею верной дружбы, основанной на любви и сострадании, выступает свет в трех состояниях: внутренний, отраженный и поглощенный. В любом из трех состояний свет обретает силу, поскольку, будучи направленным субъектом на объект, он не иссякает по причине неисчерпаемости, неуничтожимости, а, напротив, приумножается, благодаря, либо получению обратного импульса, либо восприятию объектом, способным как отражать, так и поглощать своей поверхностью полученный поток света. Стихотворение с подзаголовком - "Единственно верный друг подходящей к концу жизни, Монолог" ("The only sure friend of declining life, A Soliloquy") - предлагает рациональное объяснение необходимости делать добро, но тем не менее завершается эмоциональным призывом к альтруизму, не ведающему расчета и выгоды, действующему из природного нравственного побуждения. "Неизменным изнутри, обозревать все изменившимся вокруг, -/Пустой удел и тяжкая ноша, без сомнения./Почему же тяготы других так беспокоят тебя?/Как только ты ощущаешь сочувствие, /Ты утаиваешь свою любовь или скрываешь свет?/Из эгоистического предположения о пренебрежении и неуважении к себе./О, намного мудрее из элементарного стремления к свободе, / Сколько и на кого сможешь, - светить и не обращать внимания ни на что./Не будет ли объект отраженным светом/Возвращать твое сияние или поглощать спокойно:/И, хотя ты наблюдаешь из спасительного тайника/За старыми друзьями, горящими тускло, как лампы в затхлой атмосфере, /Люби их за то, что они есть; не люби их меньше/Оттого, что для тебя они есть не то, чем были" / "Unchanged within, to see all changed without, /Is a blank lot and hard to bear, no doubt./Yet why at others' wanings should'st thou fret?/Then only might'st thou feel a just regret, /Hadst thou withheld thy love or hid thy light/In selfish forethought of neglect and slight./O wiselier then, from feeble yearnings freed, /While, and on whom, thou may'st - shine on! nor heed/Whether the object by reflected light/Return thy radiance or absorb quite: And though thou notest from thy safe recess/Old friends burn dim, like lamps in noisome air/Love them for what they are; nor love them less/Because to thee they are not what they were.").



В ином ключе затрагивается тема верности идеалам, несмотря на неблагоприятные обстоятельства времени, в стихотворении "Строки, навеянные последними словами Беренгария" ("Lines, suggested by the last words of Berengarius. Ob.Anno Dom. 1088 ", 1826). В "непросвещенную", "темную" эпоху XI-го века подвижник христианской веры стоически защищал христовы заповеди, несмотря на невежество окружения ("Тысячи возносились к небесам, никогда не узнав/Различия между ложью и правдой!/Ты сохранил трофеи не свои собственные, /Отстояв того, кто завоевал их, в одиноком противостоянии"/"And myriads had reached Heaven, who never knew/Where lay the difference 'twixt the false and true!/Ye, who secure 'mid trophies not your own, /Judge him who won them when he stood alone").

В стихотворении "Два источника" с подзаголовком: Стансы, посвященные леди (мисс Адерс) с безупречной репутацией на ее выздоровление, из разъединяющей атаки боли ("The Two Founts", Stanzas addressed to a lady (mrs. Aders) on her Recovery with unblemished looks, from a severe attack of pain, 1826) сопоставляются два сопряженных друг с другом истока жизни - страдание как разъединяющая сила и радость - сила, объединяющая родные души в единое целое. Страдание друга вызывает боль и сострадание поэта, знакомого по своему горькому опыту с трагедией разъединения со всем, что дорого в окружающем мире, вызываемой болезненным состоянием. Данный мотив развивается в поэзии Колриджа еще с раннего сонета "Боль", получает глубокое философско-эстетическое осмысление в "стихотворении-беседе" "Эта беседка - моя тюрьма", связанное с теорией Воображения, и, как видно, продолжает волновать Колриджа и в поздней лирике, приобретая философско-религиозный оттенок. В стихотворении появляется аллегорический образ карлика, читающего в сердце поэта, "как в книге", его радости и горести, и раскрывающего тайну двух источников жизни. Лирическая исповедь в сонете "Боль", полет воображения поэта в "Беседке" сменяются объективацией откровения в персонифицированном образе "явившегося из страны снов" карлика, вещающего истину с высот сверхчувственного мира ("В момент моей последней восстающей мысли о том, как это возможно, /Чтобы ты, чудесный друг, терпела такую муку, /Явился прямо из Страны Снов Карлик, и он / Смог рассказать о причине, и узнал лекарство. / Он проник в мои мысли своим пристальным взором/ Остановившимся на моем сердце; и прочитал громко, играючи/Его радости и горести, словно из книги:/И произнес хвалу, как тот, кто желает обвинить./В каждом сердце (возвестил он) со времен Адамова грехопадения/Есть два Источника, из Страданий и из Радостей!/Которые дают силу, и тем сохраняются внутри!" / "'Twas my last waking thought, how it could be/ That thou sweet friend, such anguish should'st endure;/When straight from Dreamland came a Dwarf, and he/Could tell the cause, forsooth, and knew the cure.//Methought he fronted me with peering look/Fix'd on my heart; and read aloud in game/The loves and griefs therein, as from a book:/And uttered praise like one who wished to blame.//In every heart (quoth he) since Adam's sin/Two Founts there are, of Sufferings and of Cheer!/That to let forth, and this to keep within!"). Однако, героиня, которой посвящено стихотворение, совершенна, ангельски прекрасна и не заслуживает страданий ("Но та, чей облик я нахожу изображенным здесь, //Всех одаривает только из источника Радости, /Только этот источник открыт, не горестями/Наполненный или установленный изнутри..." / "But she, whose aspect I find imaged here, //Of Pleasure only will to all dispense, /That Fount alone unlock, by no distress/Choked or turned inward..."). Возвышенное описание Элизы завершает неопределенная сентенция о необходимости преодоления боли, которой ни с кем нельзя делиться, дабы облегчить собственные страдания, поскольку в этом случае боль возвратится в результате сострадания. Стихотворение "Бездомный" ("Homeless", 1826) контрастно изображает два противоположных состояния человека в Рождественский день: радость единения и боль разъединения ("'О Рождество! Счастливый день!/Благословение свыше/Для того, кто имеет счастливый дом/И любовь, возвращаемую любовью!'/О Рождество! О мрачный день, /Зазубрина на дротике Памяти, /Для того, кто в одиночестве бредет по Жизни, / Покинутый в сердце" / "'O! Christmas Day, Oh! happy day!/A foretaste from above/To him who hath a happy home/And love returned from love!'/O! Christmas Day, O gloomy day, /The barb in Memory's dart, /To him who walks alone through Life, /The desolate in heart").

Одним из этапных произведений во всем поэтическом творчестве Колриджа можно назвать стихотворение "Сад Боккаччо" ("The Garden of Boccaccio", 1828). Оно являет собой целостный итог философско-эстетических открытий Колриджа на протяжении долгого пути к обретению гармонии в искусстве и жизни. Композиционно оно напоминает "стихотворения-беседы" и включает в себя четыре части: картина настоящего, воспоминание, творческий акт воображения, перенесение из действительной реальности в созданную воображением. Как видно, в последней части стихотворения Колридж отступает от сюжетного принципа "стихотворений-бесед", в которых финал венчало возвращение из мира воображения в изначальную действительность, преображенную новым видением и знанием. В первой части поэт описывает сотояние одиночества и гнетущей опустошенности ("Недавно, в один из тех самых тяжелых часов, /Когда жизнь кажется лишенной всех сил дружелюбия, /В ужасном состоянии, не знавший которого, /Может благословить свою счастливую судьбу, я был один;/И, дабы обрести облегчение в бормочащей речи, Воззвал к Прошлому для размышления о радости или горе, / Напрасно! Лишенный в равной мере и горя и радости, /Я присел и съежился от своей собственной пустоты!/ И в таком состоянии почувствовал вялую неотступную боль, / Которая одна, казалось, разбудила все дремлющее до тех пор;" / "Of late, in one of those most weary hours, /When life seems emptied of all genial powers, /A dreary mood, which he who ne'er has known/May bless his happy lot, I sate alone;/And, from the numbing spell to win relief, /Call'd on the Past for thought of glee or grief./In vain! bereft alike of grief and glee, /I sate and cow'r'd o'er my own vacancy!/And as I watch'd the dull continuous ache, /Which all else slumb'ring, seem'd alone to wake;"). Далее происходит медленное погружение в мир видения: из небытия, опустошенной действительности сначала неясно, потом все более отчетливо проявляются образы волшебного, но абсолютно зримого и осязаемого "Сада Боккаччо". Поводом к открытию внутреннему зрению поэта прекрасной картины явился рисунок сада Боккаччо, оказавшийся на письменном столе и случайно привлекший его внимание, подобно изображению танцующих девушек и юношей в "Оде греческой вазе" Д. Китса ("О друг! Долго еще желая увидеть сокрытое, / И утешиться молчанием, которое слова не в силах выразить, /Я взглянул на изображенный уверенной рукой /Прекрасный рисунок твоих владений на моем письменном столе" / "O Friend! long wont to notice yet conceal, /And soothe by silence what words cannot heal, /I but half saw that quiet hand of thine/Place on my desk this exquisite design"). В качестве друга, с которым поэт постепенно вступает в беседу, далее называется сам Боккаччо - автор произведения, по мотивам которого нарисована живописная иллюстрация, захватившая внимание Колриджа и вдохновившая его на создание поэтической иллюстрации, помещенной в контекст творческого процесса воображения. Таким образом, можно провести своеобразную параллель между мотивами и компонентами изображения творческого процесса во фрагменте "Кубла Хан" и в "Саде Боккаччо", поскольку в обоих случаях присутствует автор замысла творения (божественный сон о дворце Кубла Хана - созданный Боккаччо литературный памятник), первичное воплощение замысла (построенный Кублой дворец - живописная иллюстрация на письменном столе поэта), далее процесс вторичного воплощения замысла творения, органично вырастающего из видения (образ дворца и образ сада Боккаччо в стихотворениях поэта) и, наконец, полное слияние творческой мысли с воссозданным образом, синтез чувства и мысли, идеи и образа, вечности со временем, идеала с действительностью, а в результате радость обретенной единосущной реальности в финале. Магическое слияние образа на картине с внутренним миром поэта предваряет переход к воспоминаниям о самых значительных этапах духовной жизни, о становлении поэтического творчества ("Рассматриваемая ленивым взглядом своей молчаливой властью/Картина проскользнула в мое внутреннее видение./Волнующая теплота постепенно разлилась в душе моей, /Словно пальцы инфанты коснулись моей груди./И один за другим (я не знаю откуда) принеслись/Все духи той силы, которая пробуждала мою мысль/В самоотверженном детстве к новому миру, полному/Чудес, и утрат своих собственных фантазий;/Или очаровывала мою юность, которая, воспламеняясь от небесного огня, /Спешила любить, и искала форму для любви, /Или придавала блеск серьезным штудиям/Зрелости, размышляющей над тем, что есть человек и откуда он!" / "Gazed by an idle eye with silent might/The picture stole upon my inward sight.A tremulous warmth crept gradual o'er my chest, /As though an infant's finger touch'd my breast./And one by one (I know not whence) were brought/All spirits of power that most had stirr'd my thought/In selfless boyhood, ona new world tost/Of wonder, and its own fancies lost;/Or charm'd my youth, that, kindled from above, /Loved ere it loved, and sought a form for love;/Or lent a lustre to the earnest scan/Of manhood, musing what and whence is man!"). Далее следует глубокое осмысление процесса становления собственного поэтического дара, отличительной особенностью которого является органическое слияние с философской мыслью. Колридж вспоминает основные виды средневековой поэзии, предваряющей ренессансное искусство поэтического слова ("Дикая сила скальдов, которые в источенных морем пещерах/Разучивали воинственное заклинание ветров и волн;/Или судьбоносный гимн тех прорицательниц, /Которые звали Герту в глубоких лесных чащах;/Или песнь менестреля, украшавшая пиршество барона;/Или поэзия великого города - монаха и священника, /Судьи, мэра, и многочисленной гильдии ремесленников, долгой чередой/Следующей в величественную церковь в великий святой день." / "Wild strain of Scalds, that in the sea-worn caves/Rehearsed their war-spell to the winds and waves;/Or fateful hymn of those prophetic maids, /That call'd on Hertha in deep forest glades;/Or minstrel lay, that cheer'd the baron's feast;/Or rhyme of city pomp, of monk and priest, /Judge, mayor, and many a guild in long array, /The high-church pacing on the great saint's day."). В продолжение исторического экскурса в развитие европейской поэзии Колридж отмечает в качестве истока своей поэзии философию ("И многие стихи, которые я пел для себя, /Вызывали слезы, уносящие острую боль, /Стихи о надеждах, которые я обновлял в молениях./И , последнее, ныне заботливая хозяйка со спокойным выражением лица, /Все еще лучезарная, но без земного блеска, /Которой, словно ребенок-паж, мое детство служило/Даже на рассвете моей мысли - Философия;/Хотя тогда не осознавая себя, благодарение богу, /Она не начертала никакого другого имени, кроме как Поэзия;/И, подобно дару небес, в весельи, полном жизни, /Только что сойдя с колен матери, / Залепетала и заиграла с птицами, цветами и камнями, /Словно прекрасно знакомая с дружными играми эльфов, /И жизнь являла собой одну лишь невинность." / "And many a verse which to myself I sang, /That woke the tear yet stole away the pang, /Of hopes which in lamenting I renew'd./And last, a matron now, of sober mien, /Yet radiant still and with earthly sheen, /Whom as a faery child my childhood woo'd/Even in my dawn of thought - Philosophy;/Though then unconcious of herself, pardie, /She bore no other name than Poesy;/And, like a gift from heaven, in lifeful glee, /That had but newly left a mother's knee, /Prattled and play'd with bird and flower, and stone, /As if with elfin playfellows well known, /And life reveal'd to innocence alone."). Опыт первичного воображения, отталкивающегося от работы памяти, послужил необходимым условием и толчком к обретению нового видения поэта, поначалу случайно обратившему внимание на обыкновеную иллюстрацию сада Боккаччо и связавшим контрастными ощущениями, с одной стороны, свое настроение, с другой стороны, свое восприятие изображенной картины. Преображение внутреннего видения подчеркивается троекратным повтором слова ("now"), характерного для обозначения столь кульминационного момента ("Благодарю, величавый мастер! сейчас я могу разглядеть/Твое волшебное творение глазами художника, /И все возродилось! И сейчас, с проясненным взором, / Сейчас бродить по Раю, созданному твоей рукой;/Воздавать хвалу зеленым аркам, в прозрачном источнике/Видеть мельканье теней пробегающего оленя;/И с любезной нимфой я наклоняюсь/И черпаю хрусталь с бездонного бассейна" / "Thanks, gentle artist! now I can descry/Thy fair creation with a mastering eye, /And all awake! And now in fix'd gaze stand, /Now wander through the Eden of thy hand;/Praise the green arches, on the fountain clear/See fragment shadows of the crossing deer;/And with that serviceable nymph I stoop/The crystal from its restless pool to scoop."). Переход к этапу вторичного воображения связан с моментом перемещения поэта из действительного мира в мир воображаемый, преодоления пространственного и временного барьера, совмещения внешнего и внутреннего зрения, взаимовоплощения двух реальностей в одном целом ("Я больше не смотрю! Я сам нахожусь там, /Сижу на земляном дерне, и владею пиром./Это я перебираю струны лютни, вторящей любви, /Или гляжу на поющую деву с пристальным взором;/Или замираю и слушаю звенящие колокольчики/Из высокой башни, и думаю о том, что там ее обитель./Я стою, одержимый душой старого Боккаччо, /И вдыхаю воздух, как жизнь, что волнует мою грудь." /"I see no longer! I myself am there, /Sit on the ground-sward, and the banquet share./'tis I, that sweep that lute's love-echoing strings, /And gaze upon the maid who gazing sings;/Or pause and listen to the tinkling bells/From the high tower, and think that there she dwells./With old Boccaccio's soul I stand possest, /And breathe an air like life, that swells my chest."). Образ поющей девы напоминает Абиссинскую деву, поющую о горе Аборе, в "Кубла Хане". Можно допустить, что обе героини играют связующую роль между автором, воссоздающим мир поэзии, ("вторичным автором"), автором, некогда сотворившим его впервые, ("первичный автор") и синкретичным автором, вспоминающим, воссоздающим и творящим одновременно. Описание Флоренции имеет столь же символический смысл, как и описание окрестностей дворца Кубла Хана. Это развернутая картина, символизирующая посредством ритма, звуко-цветовой гаммы эпитетов, метафор, аллегорических образов мир творчества, поэзии, гармонии - своеобразный прообраз "Эдема" ("О Флоренция! с тосканскими полями и холмами/И знаменитым Арно, напоенным их ручейками;/Ты - ярчайшая звезда в созвездии блистательной Италии! / Все сокровища твои - роскошные, украшенные, народные, / Золотая пшеница, олива и вино. /Волшебные города, изысканные особняки, старинная знать, /И леса, в которых среди гущи листвы/Угрюмый боров слышит далекий горн, /И точит свои клыки против острого шипа;/Дворец Палладина с просторными залами;/Фонтаны, где Любовь возлежит, внимая звукам ниспадающих вод;/Сады, в которых мост перебрасывает свой воздушный пролет, /И Природа создает свой счастливый дом в гармонии с человеком;/Где много великолепных цветов, в свой срок вспоенных/Собственным ручейком, на своем блестящем ложе, /Плетут мраморную корзинку или наклоняют свои головки, /Подражая плакальщицам, которые с открытым покрывалом/Плачут, роняя мелкие драгоценные камни - подарки рассвета; -/Твои - все радости, твоя - каждая муза;/И более всего, объятия и сплетение всего со всем в радости и звенящем танце!" / "O Florence! with the Tuscan fields and hills/And famous Arno fed with all their riils;/Thou brightest star of star-bright Italy!/Rich, ornate, populous, all treasures thine, /The golden corn, the olive, and the vine./Fair cities, gallant mansions, castles old, /And forests, where beside his leafy hold/The sullen boar hath heard the distant horn, /And whets his tusks against the gnarled thorn;/Palladian palace with its storied halls;/Fountains, where Love lies listening to their falls;/Gardens, where flings the bridge its airy span, /And Nature makes her happy home with man;/Where many a gorgeous flower is duly fed/With its own rill, on its own spangled bed, /And wreathes the marble urn, or leans its head, /A mimic mourner, that with veil withdrawn/Weeps liquid gems, the presents of the dawn; %/Thine all delights, and every muse is thine;/And more than all, the embrace and interwine/Of all with all in gay and twinkling dance!"). Изображение развернутой картины Флоренции основано на том же тетрадном построении, какое отмечалось ранее в сонетах и стихотворениях-беседах. В начале присутствует обращение к городу (или родному месту, ручейку - в сонетах), затем перечисление эпитетов с оценочным значение общего характера ("прекрасный", "роскошный", "сияющий"), далее наступает перечисление конкретных образов, ассоциирующихся с названным городом (или местом), ритмически динамичное чередование фрагментарных сцен и, наконец, обобщающий синтез общего с частным, абстрактного с конкретным определениями реального образа, становящегося символом гармонии "всего со всем". В соответствии с данным принципом философско-художественного мышления Колриджа происходит сопряжение аллегорий, персонифицирующих абстрактные явления ("Любовь, внимающая звукам фонтана"), метафорических аллегорий, играющих роль кеннингов (роса - "подарок рассвета") и символов венчающих процесс слияния конкретных образов с идеальным смыслом (символом становится сама Флоренция). Движение поэтической мысли от частного к общему и единому отражается и на ритмической картине стиха: от плавной замедленной мелодии к дробной динамике, конденсирующей передачу конкретных явлений, до полнозвучной, многоголосной динамично-величавой музыкальной композиции, сплетающий воедино несколько мелодий. Образ Боккаччо - исторически конкретной фигуры прославленного поэта и пистаеля эпохи Треченто, с одной стороны, и фигуры, символизирующей боговдохновенного творца, подобного поэту, "напоенному млеком рая", из "Кубла Хана", с другой стороны, предваряет призыв, обращенный к внимающим читателям и зрителям, к воображению которых обращено все стихотворение ("Смотри! Сам Боккаччо сидит, развернув на коленях / Вновь найденный свиток старых "Метаморфоз";/Но из окутывающей его мантии, у самого сердца, / Всматривается в священную книгу Овидия о сладкой боли Любви!/О всеприсутствующий и все связующий мудрец, /Пусть продлится мое обладание этим миром, чтобы заучить наизусть твою прихотливую страницу, /Где полускрытый фантастический взор видит/Фавнов, нимф, крылатых ангелов, благосклонных к твоей музе!/Позволь мне еще смотреть на их шалости в твоем саду, /И разглядеть в одетой в костюм Дианы среди рядов/Пышных виноградных лоз некую деву, наполовину верящую/В пламень целомудория, печалящего ее возлюбленного, /С тем лукавым сатиром, подглядывающем сквозь листья!" /"See! Boccace sits, unfolding on his knees/The new-found roll of old M onides;/But from his mantle's fold, and near the heart, /Peers Ovid's Holy Book of Love's sweet smart!/O all-enjoying and all-blending sage, /Long be it mine to con thy mazy page, /Where, half conceal'd, the eye of fancy views/Faunts, nymphs, and wingled saints, all gracious to thy muse!/Still in thy garden let me watch their pranks5/And see in Dian's vest between the ranks/Of the trim vines, some maid that half believes/The vestal fires, of which her lover grieves, /With that sly satyr peeping through the leaves!"). Вечная сила искусства подчиняет своей власти и время и пространство, возрождая жизнь в новом качестве: источник вдохновения для Боккаччо - Овидий, для Колриджа - Боккаччо. В отличие от фрагмента "Кубла Хан" стихотворение "Сад Боккаччо" завершается не в кульминационный момент описания вдохновенного поэта, узревшего и завещавшего божественный огонь поэзии, красоты и истины, но в момент нового возвращения в сотворенный поэтом мир как в абсолютную реальность, исполненную живой силой непрестанного движения в поисках ускользающей, манящей, неизменной и изменчивой одновременно гармонии красоты.


Каталог: documents -> Кафедра%20замежнай%20літаратуры
documents -> Планы семинарских занятий по философии для студентов всех специальностей Уфа 2013
documents -> I методология психологии, предмет и методы психологического исследования
documents -> Положение о научно-методической работе преподавателей
documents -> Тесты для проверки самостоятельной подготовки студентов 1 курса социологического факультета мгу им. М. В. Ломоносова по курсу «Общая социология»
Кафедра%20замежнай%20літаратуры -> История французской литературы первой половины ХХ века


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница